Единственный человек, который лжет Леви

      Начало февраля 849       — Ты обещал!       Эрвин растянул перед ней огромную рабочую схему на трех склеенных листах.       — Вот! Считай!       Циничные цифры. Циничные стандарты. Количество экспедиций. Предполагаемый прием. Направления. Утверждение… Требуемые ресурсы.       Леви с дивана наблюдал за тем, как она пытается выяснить в цепочке цифр свое положение.       — Я сказал, что в следующем году. Может быть. Если мы выживем.       — Это очень нужно, Эрвин. — Ее голос был отчаявшимся и вкрадчивым одновременно. — У нас есть огромная возможность. У нас есть потенциал…              — Как ты себе представляешь предъявить этот план Правительству? — Командующий был почти в отчаянии. Осада продолжалась почти месяц — ровно с того момента, как пьяный Моблит кинулся в его кровать. Но Ханджи, встрепанная, немытая и сонная, все же не отпускала Эрвина не то что из волнений о своем чаянии, так и практически не выпускала его из поля своего зрения.       — Если ты мне не объяснишь…!       Он осекся, потому что из-за цистерны вынырнул Моблит. Неожиданно…       — Что ты сказал? — Она перевела на него угрожающий взгляд. В Лаборатории было холодно, но где-то в дали огромного помещения сверкали какие-то всполохи, отражаясь на стенах. — Что я тебе должна объяснить?       — Поведение свое. — Леви зашипел, едва заметил, как в поле его зрения снова все исчезли. — Я понимаю, что ты до Эрвина доебалась, до Моблита доебалась…       — Если ты хочешь сказать, что и до тебя доебусь, то поверь — мне абсолютно наплевать.              Раздался грохот. Она даже не обернулась. Огромный стол посреди бывшего склада был завален какими-то чертежами. Печка в углу едва чадила, но кажется, что исследователей, трудившихся в глубине Лаборатории, это абсолютно не волновало.       — Я хочу титана. Мне насрать.       — Я хочу титана.       — Я понял, овца ты упрямая. Тебе и так все Эрвин уже сказал.       Она сидела на стуле, раскачиваясь на двух ножках. Кабинет фактически был полностью в ее распоряжении, пока Майк и его команда отсутствовали.       — Другой вопрос, какого хрена тебе это внезапно присралось, ровно после того как ты решила домогаться своего Бернера.       Она отвела глаза в сторону.       — Не списывай на помутнение рассудка.       Она промолчала. Открыла рот, как рыба, но все же промолчала, со стуком зубов захлопнув челюсти.       — Последнее, на чем мы остановились — «я его ненавижу».       — Леви, я работаю!       Холодная рука опустилась на ее затылок.       — Ты раздражаешь, Ханджи. Я пришел сюда по доброй воле и пока не разберусь с тобой — не выйду.              — Ну да пожалуйста. — Она углубилась было в чтение, но грубый толчок едва не разбил ее длинный с горбинкой нос о книгу. — Ладно, не пожалуйста…       Он сел на стол, отодвинув книгу в сторону. Шумно вдохнул, с укоризной глядя на ее суетившийся взгляд.       — Ну, кайся давай.       Жесткий грубый выдох, словно хотела бы выблевать вместе с ним все легкие.       — Я не могу с ним работать.       — Это я уже слышал. — Раздражение начало пробирать его. Словно разворачивать какой-то подарок в семнадцати слоях. — Еще?       — Все.       — Все? А спать ты с ним можешь? Хотя бы объясни почему он пошел жаловаться Эрвину, когда ты к нему свои грязные ручонки протянула?!       — Чего? — Она дрогнула. Не так страшно ловить гнев Леви, сколько страшно словить гнев Эрвина. Да еще и не по рабочему вопросу. Осеклась. Потерялась, чтобы собраться через секунду и быть снова небрежно обороненной на пол.       — Ты влюбилась, Ханджи…       — Нет.       — Не ври мне. Ты же знаешь, как я ненавижу ложь.       — Ты неправ, Леви, это…       — Это именно так.       Она уронила лицо на руки. Думала, что он исчезнет как плохое наваждение, как что-то бессовестное.       Ma Meilleure Ennemie — Stromae, Pomme       — Да, это так. Налей еще.       Он неспеша подлил ей джина.       — Пока ты его грызешь, у нас стремительно уменьшаются запасы алкоголя, дура ты такая.       — Никто его не грызет.       — Ой да перестань. — Леви наблюдал, как она враз приканчивает половину стакана. — Если блевать, то давай вот не у меня.       — Все нормально, я в этом спец! — Поморщилась. Удивилась. Снова поморщилась. Стук бутылки о дерево столешницы. Вздох.       — Слушай, у меня есть титаны, у меня есть целый Разведкорпус, почему я должна…       — Здесь и сейчас сгинешь.       Леви замолчал, осекшись. Она была достаточно пьяна, чтобы творить уже что-то за пределами своего разума. Однако…       — Ой только не реви, умоляю!       — Я не собиралась. — Ханджи надулась и завалилась на его кровать. Потянулась как кошка. Вытянула длинные ноги. Нет, невозможно же отказываться от такого в трезвом уме. Хотя… Моблит вряд ли был трезвый.       — Госпожа Ханджи.       — Я такого слишком давно не слышала …       Она накинула халат на голую спину и обернулась к нему полубоком. Он застыл в дверях ее комнаты. Книги, которые он держал в руках, пошли крупной дрожью.       — Я… Принес.              Она повернулась к нему целиком, на ходу заворачиваясь в огромный безразмерный халат и завязывая пояс за спиной. Тонкая влажная полоска загорелой кожи прямо между двух желтых кусков ткани, уходящая вниз, под неплотно завязанный пояс.       — Здесь черновики отчетов по УПМ и…       Но она уже не слушала.       — Я не могу с ним работать.       — Это я уже слышал, скажи что-нибудь новое!       — Ты плохо меня слушаешь, если не можешь уловить в этом ничего нового.       — Зачем ты на него набросилась?       — Да не бросалась я…       Книги полетели на пол.       Халат полетел позже, едва мелькнув развязанным поясом.       — Ханджи…       Она оторвалась от его губ и упрямо взглянула в его испуганные глаза.       — Нет, так…       — Можно, Моблит Бернер, можно.       Она захохотала.       — Ты бы видела его, когда он пришел.       — Мы просто повздорили по рабочему вопросу, вот он и…       — Хочешь сказать, что он неправильно это… истрактовал?              Тонкие ловкие пальцы скользили по его телу, как по чему-то собственному, личному. Он упрямо пытался языком исследовать ее тонкую шею. Живое, бьющееся под кожей. Она пахла наконец-то не каким-то механическим маслом, не реагентами. И даже не титанами. От нее пахло розой, навевавшей Моблиту мысли о чем-то очень мягком и нежном. Но его пластичное чудовище в желтой ткани, сползшей до самых бедер, не давало ему никакой возможности подумать о чем-то другом.       — Госпожа Ханджи… — С губ срывалось то, что кричало глубоко. Жесткое, застывшее в сиплом выдохе. То, что никак не могло выйти наружу. То, что томилось в нем больше и дольше, чем он мог себе представить. По коже ползли тысячи насекомых, пробуждая что-то свинцовое. Что-то грубое. Что-то, что не достойно того, чтобы она увидела. Но она и не пыталась это видеть.       Ей было достаточно всего этого, чтобы чувствовать. Чувствовать, как он сбивчиво дышит, словно через раз, словно забывает. Он пах маслом. Пах реагентами, пах совсем не розами. Он устал и был готов посвятить вечер порции нового алкоголя, а после полуночи окончательно отрубиться. Но сейчас она будоражила. Будила. Выводила из себя совсем иначе. Не бежать. Впервые за долгое время ему хотелось ее удержать. Несмотря на все препоны. Несмотря на все препятствия. Несмотря на ее ебанутый характер. Несмотря на отвратительные привычки. Несмотря на тысячи и тысячи вещей.       Но теперь эта чертова пьянящая кожа, так рядом.       — Вероятно. Не знаю, зачем он вообще пошел к Эрвину. И какого хрена вообще ты в курсе?       — Так вышло, что я был его переводчиком.       — А, когда он болел…       — Нас услышат, Ханджи…       — Тише будь и не услышат…       Он повлек ее за собой на кровать, держа за самые кончики пальцев, но она остановилась у стола, погашая свечу.       Опустившийся мрак сработал скорее отрезвляющее. Магия словно рассеялась. Или это потому, что она выскользнула из его объятий?       — Ну так он сказал, что ты пыталась его изнасиловать.       — Ой фу слова какие грязные. Ну ты еще трибунал собери по этому поводу.       — Ну хартия, конечно, может быть, содержит что-то такое…       — Не дергайся, Бернер.       Ее строгий голос пуще прежнего увел его от мыслей о ее запахе. О вкусе ее губ…       Сначала полетела куртка. Потом — рубашка. Она повернулась к нему, едва толкнув на кровать. Косой ответ фонаря не давал ровным счетом никакой информации, желтой робкой полосой подглядывая за тем, как он касается губами ее голого живота. Ее пальцы легли ему на плечи. Мягкий ровный запах совсем не сочетался с тем, что он видел постоянно.       Притворство, вот что это было…       — Он все равно от меня сбежал.       — Да что значит сбежал?              — Ханджи, нет… Не надо.       Она села ему на колени, прикладываясь влажным от его слюны животом к его животу. Губы скользнули по его щеке, натыкаясь на небрежную жесткую щетину. Но он только взял ее за бедра. В предвкушении она потянулась к нему, словно волной своего тела проходя по его голой коже. Но через секунду все закончилось.       — В прямом смысле. Сбежал. Сказал, что это не я. И ушел.       Леви откинулся на спинку стула и только провел с усилием ладонью по лицу.       — Как я это буду описывать Эрвину…?       — Так и описывай.       Тяжелый вздох. Свеча дернулась, скорее оттеняя его раздражение, нежели будучи влекомой его дыханием.       — Какая-то ебучая загадка. Но суть, впрочем, остается той же: к началу сезона вы должны быть паиньками.       Теперь уже фырчание донеслось с кровати.       — Мы с ним уже паиньки.       Он снова вздохнул. Человеческие отношения были для него чем-то очень далеким, совсем непонятным. Но некоторые вещи требовали вмешательства, о чем его и попросил Эрвин. Только почему, почему нет в тебе дозволения на это?              — Почему ты не хочешь…       Он замялся. Какие слова нужно подобрать для этого? Какие слова он подобрал бы для него и для Эрвина?       — Почему я не хочу Моблита?              — Я не про секс. Я про… Хорошее отношение?       Она засмеялась. Пьяные ласковые искры ее добродушия рассекли пространство, словно давая добро на дальнейшее обсуждение. Или, как думал Леви, — дожатие.       — Леви, это же совсем разные вещи. Да и спать с ним я не хочу. Он маленький, Леви, маленький и глупый! Он мой подчиненный! Он…       Долгие недели он наблюдал за тем, как Ханджи Зое мучается сердцем. Мучается между долгом и личной болью, отправляя его в размышления о собственной судьбе. О собственных, грязным, вымаранных чувствах, которые никак не могли быть явлены миру. Об ощущениях. О том самом влиянии, которое Эрвин Смит на него имел. Когда закрывались двери и наступала ночь. Когда он приходил к нему, одетый уже совсем не по форме. Когда он…       — Леви, ты же сам говорил — возможность умереть у нас — каждодневная.       Он вынырнул из омута собственных мыслей.       — Ты еще когда с реагентами работаешь, так там вообще шансы на выживание снижаются…       — Нет, Леви, ты не понял.       Она юрко соскользнула с одеяла и оперлась на длинное ребро каркаса, соединявшего верхнюю и нижнюю кровати. Крючковатый нос был вздернут в потолок в задумчивой секунде, но через мгновение она сверкнула как лезвиями стеклами очков.       — Я не могу позволить, чтобы кто-то по мне страдал.       — Поэтому ты даешь ему страдать сейчас.       — Но я живая, а значит все может перемениться.       — Ханджи, когда ты будешь мертвая, тебе будет наплевать.       — Ты не заботишься о братьях наших меньших, Леви! Это безрассудно.       Леви замолчал. Как бесполезно с ней спорить — он уже и забыл.       — Ханджи, если ты любишь, то почему ты не можешь быть с ним вместе? Почему нужно усложнять? Почему ты делаешь все через жопу?! Почему ты не можешь просто довериться? Ты в нем не уверена? Зато я уверен, господи, Ханджи, почему ты такая умная в одних вопросах и такая тупая в других? Почему ты не можешь увидеть очевидных вещей?!