Единственный человек, который лжет Леви

      Начало апреля 849       Он слишком сильно пожалел, что не воспользовался советом Смита и не надел плаща. Ворон нес его слишком быстро. Добрался куда быстрее, чем предполагал, так что, когда солнце пересекло апрельский зенит, он уже подъезжал к Столице.       «Зачем тебе ехать в этом? Хоть шарф накинь…» — Эрвин словно бы нечаянно встретил его выходящим из комнаты. — «Там холодно.»       «Нормально. Там — нормально.» — заверил его Леви, крутя в руках плотную черную накидку.       Он ворвался в одну из таверн, пустив «ворона» в ведомственные конюшни Гарнизона на окраине города. Бесполезное подразделение здесь, но хотя бы так можно спокойно и без лишней суеты посещать город. Без отметок в листах посещений с датами прибытия-отбытия. А в простом пиджаке и черной накидке он не попадает в поле зрения полицейской когорты, стоящей на воротах.       С Гарнизоном уютно работать. Они откровенные распиздяи, поэтому, когда он подписывается Моблитом Бернером, никто даже ухом не ведет.       Суровый мальчик со свежеприобретёнными усиками спрашивает его строго и басовито «Цель поездки?!» и тут же заходится хрипом. Леви покачивает головой и коротко отвечает «личная». В Военной полиции такое бы не прокатило, заставили бы рассказывать о планах и может даже проверили бы его на выезде, делая заметочки в толстых архивных папках.       Но суровый гарнизонный мальчик удовлетворен ответом и коротко ставит отметку в списке.       Когда Леви выходит из конюшни, то, на свою беду, практически сразу впритык сталкивается с Шаддисом и Пиксисом. Интуиция дергает нервы и разыгрывает какое-то специфическое представление.       Шаддис усиленно пытается делать вид, что ему неизвестен этот человек в черном, но Пиксис ориентируется в ситуации быстрее и, разворачиваясь на пятках, заводит разговор так, словно он и не прекращался.       — Итак, что насчет позднего завтрака, Капитан?       — Вице-Майор. — Леви поправляет его ловко, тихо, и с упреком. Старик еле-еле кивает и, заложив руки за спину, двигается от конюшен вдаль, выходя снова за ровные деревянные ворота, охраняемые бравыми ребятами с Розой на плече. Ему отдают честь, знают его, а Леви… Накидывает капюшон и продолжает свой путь. Шаддис недовольно скрипит коленками чуть позади, что-то мирно бурча.       — Что за съезд пенсионеров, Дот Пиксис?       — Ну и хамло же ты редкостное.       — Хотите формальщины — пиздите с Захариусом, ей богу.       Шаддис фырчит и неспеша пьет суп из большой супницы. Кажется, у старичков был прекрасный вечер, но Шаддис выглядит куда хуже румяного и цветущего Дота, лукаво угощающегося очередной рюмкой сладкого ликера вприкуску с чаем. Чай, кстати, не самый плохой…              — Ладно, к делу. Ты слышал про убийства полицейских?       — Слышал.       Сложно не слышать того, о чем говорят многие и о чем он лично знает куда более интересную информацию, чем может предположить Пиксис.       — А про титанопоклонников слышал?       — М… Нет.       Пиксис недовольно выдыхает и пышными усами шевелит в раздумьях, как таракан перед побегом. Затем приговаривает остатки плещущиеся на дне стеклянной рюмочки и со вздохом начинает долгую историю, наиочевиднейше для Леви скатывающуюся в секту в Промышленном городе, о чем он, едва помедлив, спрашивает Пиксиса.       — Кажется так. Проблема в ином. Эти суки тянут лапки везде куда только могут.       — Как Вас-то занесло к этим чертям?       — Хочешь посмотреть на наш набор? Там довольно весело все. Удивительно, что Смит не приезжал к выпускным персонажам в этот раз.       — Вам не хватило Захариуса?       — Да он мудло то еще!       И вроде же даже не возразить…       — Мы приедем смотреть ближе к выпуску.       — Ближе к выпуску есть шанс получить махровейших сектантов.       — Шутка ли, Кит? — Пиксис задумчиво смотрит на прозрачную хрупкую рюмочку. У Пиксиса отдельная комната, снятая под инкогнито где-то на самой окраине Гарнизонного уголка, но кормят довольно пристойно. Леви переворачивает кусок тонко нарезанной свинины и с чистой совестью кладет ее в рот. Эрвин и так старается хорошо кормить своих людей, но белая тарелка с красновато-коричневой витиеватой каймой и серебряная вилка с ножом делают этот прием пищи чем-то… выделяющимся.       — В чем проблема выпереть кадетов, которые занимаются такой хуйней?       — Ни в чем. Точнее…       — Короче, Леви, расклад — говно. — Пиксис в отличие от Шаддиса Леви не опасается. Да и ликер, бродящий по крови, довольно ладно выдает слова в предложения. — У них реально поехала крыша.       — Ну про Промышленный город — это вам к Найлу, там у нас власти нет совершенно никакой. А вот с Кадетами… Сколько им?       — Только пришли.       — Что мешает вам дать пинка под жопу, не пойму… — Леви морщится.       — Им в районе двадцати.       Система отбора Кадетского училища на первоначальном этапе — это отсутствие отбора. В Кадеты берут подготовленных физически, а не умственно. Тем более столь низкий возрастной ценз — 10 лет на четыре года — ничтожно мало, учитывая, что работать они пойдут сразу после выпуска из Училища. Ценз был опущен, но и минимальный возраст сохранен. При всем при этом, чем старше люди, тем меньше они тянутся в Кадетское училище. Это или преступники, которых за тяжестью преступления не выкинули за Стены, как это было ранее принято, но все же с запачканной репутацией, не позволяющей им осесть нигде иначе кроме как у военных, или люди с поломанными судьбами, которые будут слишком рьяно рваться в Гарнизон после того, как поймут, что все же не готовы прощаться с жизнью в рядах Разведкорпуса. Поэтому старшие кадеты — не редкость, но у них и голова другая, и воспитание, и жизнь уже изведана. Но за то и цепляются за них подразделения, намекая на карьерные быстрые возможности по сравнению с малолетними детьми.       Но если возвращаться к вопросу о десятилетних детях… Если с Гарнизоном отчасти понятно, то с Военной Полицией и с Разведкорпусом у Леви все же вопросы. Гарнизон может себе позволить набирать всех практически любого возраста, в долгой перспективе грозя повышением скорее как наказанием, а не как достижением карьеры. Это залог мирной и спокойной жизни, несколько равнодушной ко всему, что происходит и внутри, и снаружи Стен.       Военная Полиция — структура формальная и на расход своих кадров скупая, поэтому любое продвижение по службе — это или судьба, или чрезвычайное везение. Но сказать, что дети 14 лет вырастут какими-то психически здоровыми в этой сфере… Спорно. Слишком большая конкуренция, слишком большие обязательства. Но и слишком много откровенного похуизма, который разлагает их и оставляет на десятки лет на одной должности.       Разведкорпус — самая большая беда. Эрвин просил Шаддиса еще годы назад, будучи только его помощником — повысить возрастной ценз. Но реальность куда более сурова: если выдвигать лишние условия, то набор в Разведкорпус прекратится насовсем. Это сейчас туда тянет юношеский максимализм. Тянет идея. Свобода. Молодость. Если это все ограничить, то…       Леви задумался.       Если бы ему был дан выбор в 14 лет заводить семью или идти в Разведкорпус… Что бы он выбрал? Семью? Он вырос не в тех условиях, чтобы думать об этом. Но Пиксис и Шаддис — взрослые мужики, которые имеют и семью, и детей, и даже внуков… Стоит ли брать с них пример? Но ведь им есть что терять. А ему?       Как-то спуталось все в голове…              С другой стороны, есть Эрвин, который вряд ли когда-то доживет до собственной семьи и тем более до детей. Может найти ему невесту? Но если не ты, то кто? Кто пойдет вперед, сметая титанов с горизонта? Кто? Кто-то другой? Навряд ли. А ты всегда можешь сделать больше, потому что ты это точно сделаешь, а не будешь рассчитывать на других. На весах несбывшиеся люди и несбывшаяся мечта. Но людей может никогда и не быть. У Леви хуевый характер. Настолько, что говорить о том, чтобы создавать семью из расчета кажется сказочным, покрытым дешевым масляным блеском. Нужна семья, но если создавать, то как бы странно и смешно это ни было — это расклад глубокого идеалиста, которому нужно что-то святое в жизни. А ты уверен, что ты найдешь того, кому ты способен отдать свое сердце? Кому ты готов посвятить свою жизнь?       Но есть мечта… Столь же недостижимая…       — Эй, Капитан, который Вице-Майор… — Пиксис неловко хохочет. Выныривая из своего омута, Леви цепляет недовольное лицо Шаддиса.       — Так хрен ли вы их не выперли?       — Они устроили моленья. Причем не раз. И не два.       В голове роятся мысли. Если кто-то послушает их, то Разведкорпусу придется бороться не только с титанами снаружи, но и с чокнутыми внутри, которые больше будут склонны к диверсиям, чем к полноценной работе.       — Смиту писали?       — Нет. — Шаддис сконфужен.       — Боялись, что осудит?       Хотя скорее не осудит. Скорее просто скажет, что и с этой должностью он не справился. Но пусть Эрвин никогда такого бы не сказал, но Шаддис этого безумно боится. Предстать перед глазами своего ученика бессмысленным куском дерьма, угробившим тысячи разведчиков и так и не смогший управиться с малолетними дебилами.       — Не о том речь. Речь о том, что повода официально выкинуть этих сектантов из Училища нет. Я приезжал с кураторами по обсуждению этого вопроса, но его, мягко говоря, оставили без ответа…       — Вас послали?       — Именно.       Леви должен был выехать еще вчера вечером, но пропустить удовольствие помучать своих питомцев все же не мог. Письмо написал Пиксис, иначе этот бы старый дурак не собрался духом.       Каким должно быть решением? Запугать? Исключить? Поубивать?       Леви пробрало. Слишком жестко.       Переучить? Переубедить?       Похоже на реальность, но маловероятно.       — У меня есть идея. Сколько у нас дней до выпуска? Шестнадцать? Хм…

***

      Начало апреля 849       — И что ты мне хочешь сказать, что это будет достаточным для того, чтобы их изменить?       Эрвин вглядывается в глаза Леви, скрытые в полутьме с глубоко предвзятым отношением. Идея ему не нравится. Идея его коробит. Тот же только закидывает ногу на ногу и еще глубже садится в стул. Старый гостевой дом и комната над комнатой Пиксиса. Одна свеча, и холодный ветер в плохо прикрытое окно дует так сильно, что Эрвин только и делает, что кутается в одеяло.       — Ты понимаешь, чем нам грозит эта дичь?       — Понимаю, но откуда ты придумал такое средство?       — Вычитал.       — Это реальный случай или ты книжек Ханджи начитался?       Усмешка. Эрвин тянет к нему руки, сидя на кровати, но Леви с затяжкой отрицательно качает головой. Его холодит то, что он не знает, как повлиять на ситуацию, но повлиять на нее отчаянно необходимо. Это всегда — вотчина Эрвина, но ему было малость не до того, чтобы следить за чужими подчиненными, даже если есть перспектива присвоить их себе.       — Это реальная практика. Была. Лет так… Семьдесят назад? Когда изобрели наш УПМ?       — Ну, примерно тогда и изобрели…       У кровати, у его ног стоит чемодан с военной формой. Своей и Леви. Письмо было коротким. «Приезжай и., возьми форму. И мою тоже.». Почерк у Леви довольно кривой и нервный, но назвать его несомненно убористым сложно. И. — инкогнито, но если Леви проникнуть инкогнито в Митру есть шанс, то Эрвину — совсем нет, его в лицо знает каждая собака на городских воротах. И пусть формально запрета на передвижение по городам и округам нет, но полиция все равно ведет учет. Лишь бы никто лишний не остался.       Формально место жительства предполагает необходимость регулярного присутствия именно там, но две недели в любом другом месте не запрещаются. А присутствие свыше двух недель предполагает ведение какой-то деятельности, влекущей за собой куда более высокий налоговый ценз. Чем южнее живешь — тем меньше налогов платишь. Просто платишь риском быть сожранными титанами. Такой режим ввели также в районе семидесяти лет назад, когда титан проник в город, поломав ворота, тем самым поделив весь мир за Стенами не только закрепленному месту проживания, но и внеся коррективы в экономическую составляющую. Не облагается налогами только религиозная и медицинская деятельность. Промышленный город стоит на отдельном балансе с отдельным налоговым режимом, но это совсем не мешает торгашам и промышленникам проводить достаточно интересные махинации, чтобы получить достаточное количество не только налоговых льгот, но и средств, тщательным образом распихиваемых по карманам.       Но теперь религиозная деятельность стала камнем преткновения, шатающим всю систему. Проблема неокрепших умов, запертых друг с другом в довольно строгой обстановке и не имеющих еще пока авторитетов, но внезапно обретших старших товарищей, обладающих особой мудростью. Старшие братья тем, у кого их, по сути, и быть не может. Или по крайней мере — не предполагается при данных обстоятельствах. Сто лет спокойствия. На сама деле меньше. Истории, откопанные в архивах военных, а не гражданских — это не всегда пустые цифры и отчеты. Это еще и свидетельства времени, которые вряд ли будут интересны кому-то в пределах Стен. А за это долгое столетие бывало всякое. Видимо, нужно, чтобы и на судьбу Эрвина тоже такое выпало. Что-то громоздкое. Грандиозное. И Леви, опасаясь за грядущий набор, решил проблему делегировав ее куда более опытному человеку.       — Эрвин, я не знаю что делать, но времени у нас почти две недели.       — Ты не мог вернуться обратно и обсудить? — Он раздражен, но неясно чем больше — холодом в комнате, холодом Леви, комнатой, ситуацией?       — Чтобы ты думал еще две недели?       — Ты же знаешь, что так бы не было.       Ну да, не было бы… Но тем не менее…       — Лучше решить сейчас, пока ты не углубился в попытку протащить план Ханджи по поимке титанов.       Командир переводит взгляд на своего подчиненного, сорвавшегося закрывать чертово окно. Когда тот плюхается обратно на стул, он только и может выпалить так, что Леви пробирает до мурашек по хребту:       — Только не говори ей.       — Хочешь, чтобы это был сюрприз?       — Нет, боюсь, что эту мечту она никогда не сможет реализовать… Слишком мало аргументов. Слишком большой риск.       Наступает долгая пауза, которая тянется как масло.       — Но усилия ты предпримешь?       — Знаешь, меня пугают такие люди… — Эрвин чихает, что вызывает у Леви всплеск досады. — Если ей не дать что-то, что ее заставит гореть — дальше будут не только полицейские страдать. Но и мы тоже.       — В сводках ничего не говорилось о серии повреждений от собственных ружей.       — Логично, ибо их не было.       — Она прокололась? — Но только улыбка, даже без обиды. Какая-то слишком мечтательная улыбка:       — Нет, она гениальна. И подельники ее тоже гениальные. Нельзя сопоставить жертвы в семнадцати разных подразделениях, находящихся на максимальном удалении друг от друга.       — А Найл? Неужели ничего не додумал?       — Пытался. Сопоставил. Но факты говорят просто о проблемах с серией нового оружия, поэтому и высказать ничего нельзя. Про тебя с мордобоем за Мари было больше сказано. Хотя тоже: «неизвестный ребенок избил троих матерых полицейских высшего звена»…       Но Эрвин все же кутается в одеяло еще больше. Он устал, замерз и вообще чувствует себя не очень. Пришлось переходить темными схемами, ибо ВоенПол, который засечет его передвижения в столице то, сопоставив факты, присутствие Пиксиса и аудиенцию кадетских инструкторов вряд ли останется равнодушным к тому, что будет дальше, в Кадетском училище.       — А кто на тебя вышел, Дот?       — Ммм… Спорно. Писал он, но проблемы-то Шаддиса. Попросить, чтобы тебе принесли ужин?       — Нет, я сам спущусь…       — Уверен?       У них внизу неплохая, совсем почти сельская таверна, Леви любит такие больше новомодных рестораций. Но Эрвин кажется, совсем замерз, а ванну набрать он себе не позволит. Как и не потащится в общественную баню. Хотя… Он, может быть, и потащился бы, но Леви сам туда совсем не хочет. Тем более если он решил заболеть… Шаддис и так намекнул на распространявшиеся слухи о том, что Смит думал свалить из Разведкорпуса, на что приходилось как-то сдерживать свое желание ощериться вопреки всему миру. Здесь какие-то потертые старые обои, наверно желтого цвета, чадящие свечи, совсем дешевые. Писать под такими Леви бы не стал. И Эрвину бы не доверил. А тот все кутается и кутается. Даже в одежде.       Совсем мягким стал. Не ругаешься.       — Эй…       На полтона помягчевший голос он голову вскидывает моментально.       — Уверен, что ты в порядке?       — Да. Только за одним моментом. Хочу, чтобы на Стены пошел Майк, а не ты.       Совсем мягким стал… Локоть скользит по старому столу, наверно выцветшему, но в желтом цвете не видно ни черта. Ковры узорчатые, коричнево-бежевые. Кровать большая, но не больше, чем у Эрвина. Белое белье — чистое, пахнущее свежестью — это Леви проверил сам. Он снял две соседние комнаты, записав на Бернера и Джина, но Эрвин в свою только заглянул, просочившись тонкие двери гостевой комнаты Леви.       — Почему так?       — Это приказ.       Леви заторможенно молчит. Это совсем не укладывается ни в логику, ни в мотив. Ни в ситуацию, ни в его собственное настроение. Ни в азарт, ни в ажиотаж и даже в ожидания Пиксиса с Шаддисом — тоже не укладывается.       — Может ты хоть пояснение дашь?       — Нет.       — Да чем я опять заслужил твою немилость… — Ниже и ниже, тише и тише.       Эрвина выдает осанка. Леви сидит куда более вольготно, с дурной привычкой сутулиться над едой. Но смотреть на своего Командира, сидящего напротив, ему, безусловно, очень приятно. Выточен из монолитного куска дерева — жесткий, но живой.       Они выскользнули из комнаты незамеченными, быстрыми, чтобы снова навести вид смиренных горожан, прибывших к весеннему празднику…       — Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал.       Он возвращается к этой теме уже завершив трапезу, спустя почти час. Его немного потряхивает, и если бы не въедливые глаза немногочисленных посетителей, буравящих взглядом почти белобрысый затылок Эрвина, то Леви несомненно бы протянул руку, чтобы удостовериться в отсутствии температуры. Хотя, Мари делала это совсем другим способом…       — Потому что?       — Потому что это для тебя опасно.       — Боишься, что я сигану со Стены? — Леви встает из-за стола, взглядом благодаря расторопную молодую девушку. Эрвин идет за ним и говорит только когда они, уединенные, поднимаются по узкой лестнице наверх, к жилым комнатам.       — Боюсь этих детей.       — Их всего пятеро.       — Целых пятеро.       — Привези мне УПМ.       — Привези Захариуса.       — То есть его тебе не жалко?       — Он не предстает как символ борьбы с титанами в такой степени, как ты…       Командующий беззастенчиво плюхается на кровать Леви, и тот, набычившись, садится рядом, поспешно скидывает ботинки. Ему совсем не нравится запах собственной кожи, заключенной в неформальные одежды. Не нравится запах волос. Не нравится…       — Ты все еще символ. Не могу позволить тебя подставить… — Эрвин снимает пиджак и брюки, аккуратно складывая на спинку единственного стула. И, несмотря на откровенно поднятые брови Капитана, забирается под расправленное одеяло. Спустя пару мгновений тень невысокого человека падает на белое лицо.       — Тогда и рубашку сними.       — Не хочу.       — Не пойдешь же ты в мятом!       — Переоденусь? Я же взял с собой форменную.       — Ты спалишься.       — Очень навряд ли.       Когда Леви, раздевшись до той же рубашки, забирается к нему под одеяло, то чувствует себя максимально грязным. Не липким, не мокрым, но очевидно грязным. Если в экспедициях до этого нет никакого внимания, то сейчас, когда шершавые горячие бедра Эрвина касаются его собственных, он замирает от этого ощущения.       Грязный. В каком же плане?       Руки обвивают его талию сзади. Скользят по ребрам. По рубашке. Под рубашкой. Остается только схватить за пальцы, урезонить, отрезвить. Не то место. Не то время. Не те ощущения, чтобы чувствовать себя твоей добычей и быть этому счастливым.       — Что-то не так?       — От тебя алкоголем пахнет, не боишься, что тебя отравили?       — Пиксиса же не отравили…       От него действительно пахнет каким-то то ли вишневым, то ли абрикосовым ликером, с легкой горчинкой — как десертом. Он вплетает свои пальцы в его пальцы и Леви кажется, что у него за спиной живет целый дракон из сказок Ханджи: горячий и словно бы урчащий от того, что с каждым мгновением сильнее вжимает его тело в свое.       — Не дави. Ты обещал.       — Кажется, мы говорили только про что-то… нематериальное?       — Если не хочешь познакомиться с моим ужином еще раз, то перестань…       Эрвин засыпает почти мгновенно, уперевшись носом в воротник его рубашки сзади. Зато горячий, его не трясет. Не болит. Не мучает.       Но все же грязный… Бесконечно грязный. Даже сейчас…       Пальцы сжимают расслабившуюся ладонь. Она куда больше его руки. Затем другую. Леви чувствует себя котом, который проминает себе место для сна на какой-то поверхности. Почему так вышло, так получилось? Был ли он счастлив? А Эрвин? Был ли счастлив он? Их снова закрутило, заворожило. Снова экспедиции, отчеты, дела. И сейчас…       Если Военная Полиция узнает, что Эрвин вне официального визита наведается в Кадетское училище, то у него будут проблемы политического характера. Это банальная иллюзия баланса: независимость кадетов от всех трех ветвей военной власти. Поэтому план образования должен учитывать все возможные способы сдерживания какого-либо воздействия поверх установленного. Есть определенные открытые дни, когда представители военных приезжают в училище в попытке сагитировать детей на вступление в их ряды. Есть определенные предметы, которые ведут преподаватели из числа военных. Традиционно в летне-осеннем семестре перед выпуском преподает Захариус профильный предмет, который, удивительно, интересует многих — усложненный курс управления УПМ. Эрвин настаивал, чтобы преподавал Леви, то потом, спохватившись, отрекся от этой затеи. Вбивать клин между этими двумя — паршивая затея. Еще куда более худая — оставлять Леви наедине с детьми. Он куда менее сдержан в выражениях, поэтому остается серой лошадкой для тех, кто о нем только наслышан издалека, ибо если познакомиться с ним вблизи… Но Леви же взял себе питомцев, и если его довольно жестокая манера управления сработает, то может можно будет ему доверить обучение?       Эрвин невольно распускает узел рук на его талии и откидывается на спину, бороздя воздух тихим равномерным храпом. Ассоциация, промелькивающая в голове Леви только одна и абсолютно суетлива — комнатка за печью в борделе «на площади Повешенных». Где сопела охрана, кухарка Нана, какие-то еще странные люди. У Леви была совсем маленькая узкая короткая лавка, едва возвышавшаяся над полом. Днем на лавке стояли какие-нибудь чаны, в которой замачивали или мыли еду. Лавка стояла почти в центре комнаты так, что из вариантов изменить положение — или упасть на кого-то из отчаянно храпевших охранников, или падать на пол, неизменно остывавший каждую ночь. Однажды он проспал на полу почти месяц, нечаянно и случайно скатываясь каждую ночь вниз, но после того, как словил болезнь легких, стал заботиться о том, чтобы спать в куда более теплых местах. После того, как заболел, ему пришлось уйти, ведь несмотря на все усилия Наны, хозяйка борделя была непреклонна и держать у себя больного мальчишку совсем не желала.       После этого он поселился на чердаке. И долго скитался по таким, пока в один день не нашел убитого полицейского с УПМ…       Эрвин просыпается, когда над Митрой гудит первый колокол. Он не такой как в Шигансине или в Тросте: звук более глухой, отдается больше вибрацией где-то под легкими, а не звоном между бровей. В комнате еще темно — солнце едва-едва повернется сюда только к вечеру, но нет его рядом. Неужели ему стало холодно? Неудобно? Быстро одевшись, Командующий скользит по комнате, открывая тонкие шторы, но они выводят взгляд только на глухую непроницаемую стену соседнего здания. Внизу размеренно живет одна из боковых улиц — совсем не центральный проспект, совсем не комната в Штабе…       Натягивая носки и ботинки, он резво выскакивает в коридор и открывает соседнюю дверь. Что-то падает по ту сторону с ручки двери, и когда тень входит в комнату, едва не наступая на маленькую ложечку, Леви уже не спит.       — Ты мог бы лечь в кровать, если так хотел. Или не уходил бы.       — Не хотел, чтобы подумали лишнего. — Он скидывает ноги со стола и потягивается.       Эрвин наблюдает за ним как-то рассеянно, без внимания. За тем, как продевает руки в рукава пиджака, за тем, как неспеша обувается, ровно затягивая шнурки на ботинках.       Когда они умываются в общей уборной на этаже, в ней нет никого. Пахнет мылом, известью. Пахнет аммиаком от туалетов рядом. Пахнет грязным бельем — рядом собирают белье прачки. Редкие пятна плесени по углам и оскалившийся отсутствием штукатурки потолок. Зато большое окно, через которое проникает солнце. Наверно, Леви должен был бы фырчать от такого антуража, но только умывается холодной водой из таза, заводя воду за уши, расплескивая ее по шее.       — Простынешь.              Эрвин смотрит на него, поеживаясь. Его все еще поламывает от какой-то странно хвори, которая улетучилась перед сном. Полотенце падает на руку и Леви выходит из ванной быстрее, чем Эрвин успевает сообразить.       Апрель выдался прохладным. Но радует, что в окна столовой хотя бы чуть-чуть заползает свет. Юркая официантка смотрит на гостей с каким-то особым интересом и провожает в самый дальний угол, где их уже ждут два старика. Шаддис угрюм, но пожимает руку Эрвину со всей силы. Здесь нет смысла притворяться. Уже все известно, уже все понятно. Здесь врагов нет — в этой ячейке на четверых все понятно.       — Почему ты не разобрался с этим сам?       — Это твоя сфера, не моя.       Леви идет быстро, да так, что Эрвин едва поспевает за ним. Черная накидка и капюшон скрадывают его слова, направленные куда-то в сторону. Но уже у самой конюшни Смит тормозит своего Капитана, властно опуская руку на плечо. Тот останавливается моментально. Так можно делать только единицам.       — Ты обижен?       — Я не рад твоему решению, но если ты считаешь должным сделать так — я не могу сопротивляться. — Наступает затяжная пауза, но Капитан все также глаз не поднимает, словно разговаривая с кадыком Эрвина. — Все равно галстук хватаешь руками?       Усмотрел. Увидел. Это уже рефлекс, но покуда нет командирского галстука, Эрвин хватает руками обычный, из ткани. И остается только кивнуть. В момент Леви разворачивается и продолжает свой путь, вторгаясь в Гарнизонные конюшни практически на лету.