Единственный человек, который лжет Леви

      Конец июля 849       The Day of Night — Avith Ortega, Akira Yamaoka       Эрвин Смит заходит в комнату, открывая ее даже не постучавшись.       — Ты однажды сказал, что приглашение в мой отряд для тебя сродни предложению руки и сердца?       — Это было давно, Эрвин.       — Это предложение еще в силе.       — Ты выделил мне отдельный отряд, так что не получится. — Усмешка. Была бы ядовитой, но только почему-то язвить не выходит: уж слишком поникший у Эрвина вид. Еще и с этой скулой красной. Подумаешь, царапина… Ханджи страдала и прыгала, но даже взгляда на Леви не кинула, словно бы обиделась на него пуще, чем на кого-либо еще, пуще чем сам Эрвин. Он явно хотел сказать что-то другое. Не про отряд.       — Я… Я — неудачник.       Но в ответ только тишина. Снова не попал. Леви сидит на кровати, облокотившись о собственные колени. Ему совсем не нравится это утро. Он даже не успел встать с кровати, как в комнату вломилось это грустное нечто с огромными мешками под глазами. В белой распахнутой мятой рубашке. Со следами алкоголя. С ворвавшимся запахом утренней росы. А теперь топчется у самой двери, скупо шепча, словно в панике.       — Прости, я… не умею извиняться. Не умею просить прощения.       — Тогда зачем тратишь время? Свое. Мое. — Под пальцами мнется тонкое одеяло. Искажается пространство, словно это оно сминается в пальцах. Прощение? Ты ли об этом пришел говорить? Его лицо — печальное. Он с таким подписывает свидетельства о смерти, но кажется, что здесь он зачитывает приговор самому себе. Отпусти же, если ты пришел покаяться, отпусти, если ты боишься. Не извиняйся, забудь, только… Не мучай.       — Мне всегда казалось, что мне уже нечего терять. Что потерял уже все.       Вздох. Выдох — до края самых легких, до самого нутра, чтобы выволочь все до самого конца, до предела. По лицу тень — только пробегает промеж тишина. И снова вздох. За окном поют птицы. Ветер колышет шторы и бежит влажной поземкой по щиколоткам, упираясь в домашние штаны. Эрвин кажется очень большим и очень маленьким одновременно в этой комнате в эту минуту. Но собирается, поднимая уставшие глаза:       — Терять тебя — вот что больно. Я даже представить себе не могу — если бы я тебя потерял, понимаешь? Я бы себе не простил.       Губительные, слишком глубокие точки в предложениях. Он их не заколачивает как гвозди в гроб. Он их преподносит на блюде, как последнее, что у него осталось. Поднимает глаза — пьяные ли? Сглатывает, но как по сухому скребет, продолжая:       — Я виноват. Виноват! Я вообще… потерялся между долгом и собой. Когда я хотел уйти — я сам себе верил, что сделаю всем лучше. Тебе — лучше. Всем — лучше! Но я потом я понял, что я эгоист. Потому что… тогда я тебя оставлю. Не смогу…       — Не надо меня спасать. — Расчетлив. Холоден. Этот ответ он твердит себе уже очень давно, недели, месяцы. И впервые может высказать это с таким чистым сердцем       Но Эрвин только терпеливо продолжает. Взгляд из-под кустистых бровей — половина любви, половина ненависти. К себе, к своим словам.       — А я хочу! А ты… Ты больше, чем ты можешь представить. — Глаза загнанного животного. — Ты и судья, и палач. Ты моя гордость и слабость. Ты боль. И ты… лекарство. Я хочу тебя уберечь.       К своему признанию.       — Ты слишком… патетичен.       Но когда хлопает дверь так, что едва ли не падает со старых петель Леви только и может что окунуться в свои ладони в поисках истины.       «Ты — лекарство».       А чего не Захариус, почему не целый Разведкорпус впридачу?!       «Ты и судья, и палач».       Почему нет в тебе никакого сомнения? Может мне это не нужно? Может я не хотел?! Ты сам меня винил! Ты сам меня презирал!       «Ты моя гордость…»       Леви замирает, выныривает из собственных ладоней, чтобы схватиться за лоб. Пальцы скользят по тонкой коже — почти как по черепу. Мысли несутся со немыслимой скоростью. Волосы — жесткие, плотные, словно бы успокоили, заросли камыша… Бесконечная водная гладь в его глазах…       «…и моя слабость».       Почему ты улыбаешься?       Почему ты улыбаешься?!                     — Эрвин совсем не умеет извиняться.       Он вламывается в ее комнату под самый завтрак, обнаруживая ее в постели. Она — помятая, беспокойная, словно не спала всю ночь. Под глазами такие же круги, как и у Леви. Но открыты шторы, распахнуто окно. Словно вернулась совсем незадолго. И свет ей словно не мешал спать…       — Я знаю. — У нее простуженное горло. Откуда в жару — простуженное горло? — Почему ты не сказал, что у Моблита появилась девушка?       Мгновение — в желании солгать или в желании сказать правду. Но если вопрос уже задан — она уже знает. Ждет только подтверждения. Или жаждет обвинить?       — А она разве появилась? Я думал, что это всего лишь пара свиданий.       Проблема Ханджи отрезвляет. Дает возможность выпутаться из собственного падежа, из тысячи склонений, условий, частиц. В туалете, в душе, в умывальне. В комнате, в коридоре — везде его голос. Везде его неловкое извинение, разобранное на фразы, слова, на звуки. Везде его тревожное лицо, печальное. В десятке слов — его глаза. Испуганные, неловкие.       Эрвин… Что ты снова трогаешь внутри. Что ты снова будишь…       Зачем? Зачем пытался поцеловать?       Зачем…       — Леви, блять.       — А?       — Ты не здесь. — Она смотрит на него с какой-то то ли злостью, то ли осуждением. — Иди проспись.       — Я спал.       Поднимает голову над одеялом и снова падает на подушку. Заворачивается в одеяло и отворачивается от Леви к потертой годами стене.       — У тебя вид такой, словно тебя огрели по голове бутылкой.       И не поспорить. Сходно. Но только состыковать — зачем, почему, как и какой ценой.       — А ты что, следила за Мобом всю ночь?       — Нет. Птичка напела.       — И ты следила?       — Да не следила я… — Бьет колокол к завтраку. А она все не выползает из кровати, все сильнее закутываясь в одеяло.       — Ты заболела?       — Спиши это все на «женские дни», Леви.       И остается только вздохнуть. Даже если это неправда, то это отличная разметка границы, переходя которую докапываться до Ханджи Зое не то что бессмысленно, но еще и опасно.              Ханджи не спускается к завтраку. Спускается только к обеду, но ее у самого входа перехватывает Моблит. Леви из-за командирского стола может только наблюдать, как она как можно незаметнее выдергивает свое запястье из его руки и быстрым шагом идет к углу, где раздают порции. Плюхается рядом с Леви и, кажется, находит в этом месте свое собственное спасение. Остается только наблюдать, как Моблит обратно садится за стол к исследователям, которые встревожены не меньше вице-майора. Моблит только кидает короткий внимательный взгляд на Леви, но тот никак не может понять посыла.       — Так что случилось?       Она поворачивает к нему голову и опускает обратно, утыкаясь рассеянным взглядом в тарелку с овощами и мясом. Леви, не дождавшись ответа, решает не спрашивать ее о том, что его самого волнует не меньше. Где Эрвин — что с голосом — почему она взволнована Моблитом — откуда она узнала…       — Кто еще был с тобой в инспекции? — Остается только поморщиться на вопрос:       — Никто. Официально.       — Хорошо, не так спрошу. Спрошу иначе: кто еще с тобой пиздил мне порошок?       — Моблит, Петра, Нифа и Эрд. — Но ответ ее явно не радует. Она медленно жует, раздумывая о чем-то. Но ее размышления перебивает Эрд, подскочивший к командирскому столу и Леви только недовольно поднимает на него сумрачный взгляд.       — Капитан, извините. У нас будет тренировка?       — Обещали дождь. Сегодня в общем порядке. — Собственный голос звучит даже слишком радушно. Стоило ответить просто «нет», но хамить собственному питомцу жутко не хочется. Он правильный, честный, гордый. Верный себе и своим решениям. Немного нервный, но то и объяснимо. Оруо, разумеется, был не в восторге от того, что ему пришлось подчиняться Эрду — простому парнишке из небольшого городка. Он сам надеялся на то, что станет командиром отряда, но Леви стоило только цыкнуть на него, чтобы пояснить, что свой выбор он комментировать не будет.       — В «общем порядке»? Это значит, что вещать сегодня мне? — спрашивает Ханджи, когда Эрд возвращается за свой стол.       — Если дождь, то да. Сейчас еще не хватает слечь всем составом к чертовой матери.       — Не знаю о чем сегодня говорить… — Бурчит, словно действительно хоть раз задумывалась о том, что хочет осветить на лекции. Иногда она говорит о биологии, иногда о химии. Говорит о физике полета, говорит об инерции. Говорит об огне, о способах его добычи. Говорит о дрожжах, говорит о животных, говорит…       Но словно сегодня не знает, что чем хочет поделиться? Странно.              Farewell — Bernth       «Невыносимо!»       «Ты же не хочешь сказать, что влюблен в него?» — шепчет это смешное нечто внутри, но у Леви взгляд страшный, колкий, больной. Так выглядят животные, которые в последний момент ловят взглядом сверкающее острие топора, через мгновение отделяющее их голову от тела. В зеркале только темнота и белое страшное лицо, раздираемое бессмысленной мукой.       «Это невозможно. Невозможно!»              В тот день, когда весна подобралась куда ближе, чем Леви мог ожидать, он все же решил признаться самому себе, что посмел его презирать. За слабость. А потом посмел себе признаться, что, вглядываясь в гладь оконного стекла и слушая за спиной спор чинуш о доходах Разведкорпуса, наконец понял, что эта слабость значит для самого него.       Леви не любит слабых людей. Ему свойственно их презирать. Это в его крови, в его воспитании. Его гордость и сознание зиждутся на том, что он окружен людьми честолюбивыми, сильными волей, сильными духом, но Эрвин ломает все его планы. Ломает все его превосходство над миром, когда человек, которым он вольно-невольно восторгался, в один момент падает с обрыва и скатывается в нечто страшное, неизвестное. Скатывается в откровенную слабость и мир Леви крошится, как плохо засохший раствор, которым иногда по весне латают подсобные здания Разведкорпуса.       Эрвин слаб — вот что выносит из всего этого Леви, но это к его собственному удивлению, не вызывает у него отвращения. Не вызывает у него удивления, шока. Не поражает. Скорее… Он понимает, что сам предчувствовал эту бурю. Предчувствовал то, что Эрвин однажды начнет тонуть в этом кровавом озере. Однажды сдастся и никто не сможет ему помочь.       Потому что здесь нельзя иначе. Никак нельзя.       Кто бы мог? Ханджи не так близка, хотя и обладает стойкостью и расчетливостью за маской всемилой матушки всея Разведкорпуса, за маской веселой наивной девчонки, за маской коварной и меркантильной женщины, готовой идти на все, лишь бы получить задуманное. Но Эрвину не нужна ни одна из этих женщин, ни одна из них. Только потом уже Леви ловит себя на мысли, что ему может быть и была бы нужна одна — та самая, которая досталась Доку, но разве нужен человеку трофей за прошедший уже годы назад бой? Разве Леви бы смог его воссоздать и заменить?       Майк? Не зря же он так к нему стремится. Стремился? И снова стремится. Но только он уже отвернулся от него однажды. Но только куда деть пятнадцать лет? Но только куда деть их связь? Эрвин не отделался от него, не отделался от ощущения безвластия и сам Леви. Маячит где-то, дергает за ниточки и каждый гребанный раз это идиотское ощущение конкуренции, опасности… Он ненадежный рассказчик этой истории.       А потом понял, что незаметно для самого себя уже принял решение.       Стало не страшно это чувствовать внутри.       Кто-то назовет это, но пока это никак не укладывается в голове Леви. Никак не может подобрать этому название. Никак не может понять — что это за зверь, что так нервно крутится у сердца и никакой разум не может с ним совладать. Даже когда он его низверг, отпустил, отдалил — зверь все равно никак не унимался. И не унимается. И не унялся. Но сегодня поднял свои длинные смешные уши и ожил, снова и снова суетясь.       Мужчина. Начальник. Командующий. Человек, который любит другого человека. И ни один из этих фактов не утихомирил, не успокоил, не заставил зверя внутри заткнуться. Не заставил его сгореть в огне ярости, гнева. Злости. Всего того плохого, что ощущал и думал Леви. Все это оказалось зверю только в насмешку. «Ты сам знаешь, что это бесполезно…» — шепот раздается в темноте, когда кошмары начинают преследовать его снова и снова в темных предрассветных тенях. Остановить это может только время, но для этого нужно уехать к чертовой матери в Трост и не пересекаться с Эрвином больше никогда. Тогда может и отляжет. Наверно поэтому Захариус туда и свалил.       «Ты уже знаешь, почему ты хочешь быть рядом. Ты пытаешься спасти. Только не понятно — себя или его?» — зверь внутри не унимается, с ухмылкой бродя то по комнате, то по собственному сердцу. — «Зачем ты пытаешься спасти его? Ему это не нужно. Ты в этом убеждался уже не раз и все равно как слепой котенок — тыкаешься и тыкаешься в эту закрытую дверь!». И Леви остается только снова бродить по комнате, цепляя голыми стопами пока еще прохладный от утреннего ветерка деревянный пол. На одной привязи с тобой, на расстоянии вытянутой руки — когда Эрвин выходит из своей комнаты и негромко прикрывает дверь. Проходит мимо, хотя бывали дни, когда заходил с утра. Ровно как и сегодня утром…       Зверь хихикает, уже более не растворяясь в тенях и чудясь в каждой дневной тени, что в столовой, что в конюшне, что в сумрачной прохладе архива, заброшенного на почти полгода и отмытого от пыли только несколько дней назад. «Мог бы и воспитанников своих туда загнать» — но Леви только лишь смахивает призрачный голос, выгоняя питомцев из архива, когда они пытаются ему помочь в час между обедом и занятиями второй половины дня. Их уже стало меньше. Только…       Эрвину снова будет плохо. Ему будет плохо постоянно. Ему будет плохо всегда. С его должностью и сотней масок Леви все же увидел то, что, наверно, никому не приходилось никогда видеть. Того самого Эрвина Смита — не Командующего, а человека, который когда-то решил, что способен совладать с фатумом, с предопределенностью. Но Леви, отчаянно слушая проповеди в огромном белом соборе, все же смел бы в этом усомниться. Ему проповедовали судьбу и ее охрану, искупление и поддержку, перемежая вековые верования, перемежая городские легенды с легендами свежими, новыми — на манер сказок, которые Ханджи иногда зачитывает ему, врываясь в ночи. Но каждый раз, пересекая Трост верит в совсем другое. Каждому предписано каждое. А изменить это предписанное сотням и тысячам — сложно, но не невозможно. Иначе теряясь в тысячах и десятках тысяч могил, Эрвин должен был бы давно умереть как очень плохой человек. Ведь такое говорили Леви. Но солнце должно светить.       И его солнце должно светить еще долго, несмотря на то, хочет он этого или нет. Если изменить судьбу возможно, то Леви сделает все, чтобы все изменить. Даже если ради этого придется вверить ее в руки этого самого — слабого Эрвина Смита. Даже если ради этого ему придется самому стать для него опорой и надеждой — лишь бы никогда никто не увидел закат.       Потому что сам не может жить без солнца.              Эрвин совсем не умеет извиняться. Это единственное, что позволяет Майку Захариусу сейчас смотреть на закат со спокойной душой. Нанаба зачитывает письмо, содержание которого и так известно: «Возвращайся. Э.».       Тонкими пальцами Нанаба перебирает край письма, которое оформлено слишком формально для такой заметки: конверт, гербовая бумага… Слишком много усилий потрачено. Майк только снова заворачивается в одеяло, как она любит — несмотря на жару и несмотря на собственное кипящее тело. У нее нежная кожа и даже годы Разведкорпуса не смогут этого изменить. Не смогут изменить ее хрупкости. Несмотря на то, какая она в бою — не отнять. Смертоносное оружие с мягким телом, податливым под его руками. Майку кажется, что он сильно старше ее, но она всего лишь кажется, а не является столь юной.       Ребра кажутся мягкими, словно они из сиропа и глины. Зубами врезаться в них, выхватив тихий вдох — но звонкий, въедающийся в самый затылок, вызывающий приступ эйфории. Маленький розовый сосок — еще один вдох — еще ярче, еще жестче. Но не прикусить — она не любит, только запускает пальцы в волосы, роняя письмо на небольшой коврик у их кровати. Совместное маленькое пространство на двоих где-то на краю мира. Он и мечтать об этом не мог, но только ее тело вызывает у него безразмерное, невероятное в своей бесконечности уважение. Не приторное, не горькое. Что-то свежее, что-то, что хочется глотнуть в эту самую жару, пусть и выглядит она как тонкая струйка молока, вливающаяся в широкий стакан.       Глотнуть — испить как из источника. Она все еще влажная, терпкая, липкая, как патока, пахнет им самим. Коснуться — словить стон, тихий. Личный. Только для него. Только ему.       — Мике… — Тающая, она шепчет его имя, наконец выдыхая. Безмятежная, она смотрит в его глаза за секунду до того, как он все же возляжет на нее. Так, как хотел бы возлечь на него.              Эрвин не приходит на завтрак. Не приходит на обед. И едва возвращается в общество к ужину, столь же помятый, сколь и Ханджи, пытающаяся радоваться тому, что у дверей Лаборатории стоит два мешка ее заветной смеси и тому, что нашла тему для лекции. Покуда Леви изображал из себя паиньку в инспекции, Ханджи перед самыми Стенами воевала с его ставленником — Эрдом, который, как оказалось, решил в отличие от Оруо перенять самое главное, чего боится Эрвин в Леви — упрямство.       «Капитан наставлял так» — твердит он.       «Блять, Эрвин, я не могу с этих маленьких… левинян! Левинят! Левитов!» — вопит Ханджи в шатре, когда Командующий распускает совет командиров. — «Воспитатель нашелся!»       «Я рад, что у него получилось…» — бормочет тот, складывая карты. — «Все же, не зря он их мучает так. Зато какой эффект…»       Эрд Джин возвращается обратно в Штаб, не рискуя оставаться в Тросте, как некоторые из разведчиков, формально оставаясь под командованием Майка Захариуса. Не потому, что не любит командира Наблюдательного отряда, а потому что требует успокоения, проскальзывая мимо родного городка вдоль по тракту. Но не находит в Штабе Капитана Леви. В одну из ночей он, измученный, вырывается в двор, с изумлением обнаруживая, что он там не один. Под окнами казармы на низкой скамеечке почти упираясь коленями в широкие плечи сидит Командующий Разведкорпусом, меланхолично курящий сигарету.       — Садись, Джин. Что не спится?       — Не спится… — Только и может ответить Эрд, заводя растрепавшиеся волосы за ухо и наблюдая, как Эрвин протягивает ему портсигар. — Спасибо, не курю.       — Тогда зачем ночью бродишь?       Эрд только садится рядом, проваливаясь на эту самую скамейку.       — У тебя потери в отряде?       Кивок. Короткий, емкий. Он не хотел разговаривать об этом с Командующим. Но только он сейчас здесь и есть.       — Переживаешь?       Еще кивок. Разумеется. Не будь перед Командиром такого пиетета, Эрд скорее бы взорвался: очевиднейший же вопрос!       — Добро пожаловать… — Командующий усмехается, но усмехается горько, выпуская изо рта клубы дыма. По спине Эрда пробегает холодок. Ожидал ли он чего-то… иного? Какого-то иного наставления? Погашения?       — Капитан будет недоволен. — И действительно жмется — произнес то, что на душе. Но почему-то благостного крыла протекции начальника своего наставника не желает. Более того — совсем не хочет.       — Нет, не будет. — Остатки сигареты Командующий тушит о подошву ботинка — старого, разношенного, и закапывает в землю, слегка притаптывая. — Если бы Леви думал, что ты не переживаешь, то он не поставил бы тебя командовать отрядом.       — Разве не должно быть наоборот?       — Не должно. Холодное сердце в нашей работе — бессмысленная вещь.       — Разве…       Но Эрд замолкает, так и не высказав свой вопрос. А Эрвин продолжает:       — Для того, чтобы добиться успеха, нужно знать, что человеческой жизни есть цена. Для этого нужно переживать. Но чтобы стать лучшим, то нужно понимать, ради чего ты жертвуешь. Ради чего ты все это делаешь.       В голове перемежаются мысли о маме. О соседке, с которой он дружен с самого детства. О могиле отца. О самом Капитане Леви.       — Если бы он думал, что я бесчувственное дерьмо, тогда бы не поставил командовать?       — Именно. — Командующий встает со скамейки. — Иди спать. Под солнцем все страхи будут казаться мелочью.       И действительно, утром Эрд Джин пишет письмо домой. Он раньше и не думал, что в его новой жизни, в новой должности, любви куда больше, чем ненависти и даже отваги.              Леви рад вернуться к бумагам. Как бы он ни мучался этим в самом начале, сейчас для него это отдушина. Но стоит признаться — очередной повод не думать о том, что наговорил ему с утра Эрвин. Слова все равно всплывают где-то на подкорке, откуда-то изнутри высверливают его до звездочек в глазах.       «Мое лекарство…» — и распадается, мир распадается на разрозненные буквы и цифры, несмотря на то что перед ним лежат восемь ведомостей, которые не сходятся, но все же подписаны легкой рукой Эрвина. Карандашные пометки — чужие. И кажется, этот почерк известен Леви куда лучше, чем он может себе представить. Весь день он скитается по конюшням, столовой, оружейной, Лаборатории и даже Схрону, отчаянно пытаясь если проинвентаризировать все то, что должно быть по бумагам, то хотя бы понять, что должно быть проинвентаризировано. А зачастую этого и нет.       К обеду он начинает злиться, понимая, что где-то их откровенное накололи поставщики. К ужину он впервые за долгое время чувствует себя уставшим, но это благостное состояние для него кажется каким-то куда более приятным, чем прежде.       В середине дня, через час после обеда начинается дождь. Все, как и обещали.       Бумаги не требовали участия Эрвина. И даже не требовали пояснений. В иной раз Леви зашел бы, несмотря на это, язвительно отчитывая своего начальника и ловя его мягкую улыбку. Специально для него. Специально…       Леви хватается за голову.       Не может горстка слов все смешать, все ему простить! Не может один повинный взгляд так глубоко задеть и стереть все то, что внутри кипело днями и ночами!       Не может!       Но все же что так трескается внутри, что так рвется наружу?       Эрвин, почему ты?!              Сейчас тот бормочет что-то Ханджи, сидящей рядом с ним, недоумевающе поглядывая в собственную тарелку, словно бы с вопросом «что я здесь делаю». Спал может? Но нет, судя по почте, которую отправили после полудня, он слишком плодотворно работал. Без завтрака и обеда?       Все что требуется от Леви — решиться. Эта игра ему известна — теперь нужен только его шаг вперед. Ты ждешь, не так ли?       — Вы выглядите так, словно ебались всю ночь.       Ханджи и Эрвин поворачивают на него голову в абсолютнейшем синхроне. Леви ставит тарелку с ужином и стакан. Следующая экспедиция только в середине августа. И ему известна проблема, которая так тяготит его коллег.       — Леви, присоединяйся. — Эрвин говорит довольно тихо. У него такое же сипящее горло, что и у Ханджи. Они что, пили вместе? Или следили за Моблитом? Тот сидит за столом с исследователями и старается не смотреть ни на Леви, ни на Ханджи, с усилием воли поворачивая голову к коллегам, сидящим между ними.       — Почему это не задачка Ханджи?       Эрвин кривится. Ханджи прячет глаза.       — Нужны ресурсы.       — Денег нет, если вы об этом. — На ужин каша с мясом и зеленью, пара яиц и сладкий бисквит. Эрд смотрит на своего начальника из общего зала, но не смеет его окликнуть: уж очень редко там в последнее время Капитан сидел за командирским столом.       — Нам нужны твои мозги. И вообще… Мозги.       — Майк приедет. — Выцепляет из сумерек сознания Ханджи главное, о чем точно бы прозвучал вопрос. Но Майк Захариус еще не знает, как сильно он будет разочарован тем, что Эрвин Смит все же может извиняться. Даже если и не умеет. Даже если с ним он никогда так не поступал.