Единственный человек, который лжет Леви

      1 сентября 849: Майк и Нанаба       — Что будет, когда мы вернемся обратно в Штаб?       — Я попрошу отдельную комнату. Или просто можешь переехать в мою.       — Если там такая же приятная кровать как и здесь, то… Я согласна. — Нанаба стряхивает в ладони какого-то жучка, который нахально решил ее оседлать.              Они сидят на крыше казармы в Тросте, но только перед ними не безбрежная небесная гладь заката, но длинный южный день. У Майка сгорел нос и давно уже покрылся каким-то единым красным пятном, которое едва сойдет к зиме. Нанаба только и смеет, что улыбаться, потому что никаких предупреждений он от нее не смеет ни просить, ни требовать. Ни исполнять.       — Ну… Да поболе твоей будет…       — Мике, не хорохорься. — Она смотрит на город с улыбкой, рассматривая то, как под ногами торопятся люди на рынок. Под ними — толпы, суетливые, быстрые. Но то, как Майк смотрит на нее — единое слитое мгновение. Воедино. Из тысяч осколков, словно искрится на солнце, словно отражается где-то внутри, наполняет пряным запахом меда, господствующего сегодня на рынке. Если то не новый смысл жизни, то что это.?       — Нан, ты уверена, что…       — Нет, я не хочу.       У них спор о том, нужно ли все же покидать Разведкорпус. Завелся он абсолютно случайно, как блохи на собаки, но каждое утро кусают именно Майка за загривок. И выбор почему-то ему не совсем понятен. Аргументы кончились. Спор, казалось бы, тоже, но только это все не дает ему покоя. И чувствует себя бесполезным.       — А если я на тебе женюсь?       — Ну, ответ останется тем же. — Поворот ее головы мягкий, немного задумчивый. — Да, даже если ты на мне женишься, я все равно Разведкорпус не покину.       — Значит я буду действовать от обратного?       — Будешь ждать, что я уйду из Разведкорпуса, чтобы выйти за тебя замуж? Смешной…       Трется щекой о его плечо, но почти на горизонте — на Стене Троста едва шевелятся маленькие фигурки солдат. Скоро придет их пора сменять ребят, стоявших в дозоре. А пока — под ногами бегут люди, надеясь, что все в этой жизни успеют успеть…       

***

      1 сентября 849: Леви и Эрвин       Quite Emotional — Madrugada       — Ты заебал!       Легкого толчка достаточно, чтобы Командующий прекратил осаду. Он улыбается и еще не обижен только потому, что ждёт объяснений. Леви старается прекратить тяжело дышать — слишком много сил уходит на преодоление этого магнита.       — Эрвин, я, блять, работаю!       — Да почему ты всегда меня по имени с такой… агрессией?! «Эрвин, нельзя!», «Эрвин, фу!», словно ты Элвиса командам учишь.       Леви выдыхает. Командующий любит «играться» с ним самим как с тем же Элвисом, покуда есть настроение. Когда оно исчезает, то Леви не хочется ничего. В том числе жить. Но во все остальное время он находится в промежутке между откровенным куражом и оцепенением.       — Хочешь, чтобы я тебя называл «командующим»? — И Эрвин скукоживается и покрытый едва заметными веснушками нос становится похож на изюм. — Ну вот то-то же.       — А если я приду вечером..? — Осада. Эрвин нахально трогает живот, ребра, скрытые рубашкой… Леви вздыхает, отрывая от себя, и без того горячего, еще более горячие руки.       — Давай до вечера доживем.              Отмахивается. Он провел все утро и почти весь день на конной тренировке, поэтому пахнет он как и подобает солдату: грязью, пылью, потом, лошадью. А потом едва успел усесться за разбор корреспонденции, как…       — Сделаешь мне чай… вечером?       Леви взрывается в момент и оборачивается.       — Ты прямо вот как забаву нашел. — Капитан недовольно фырчит, но вряд ли это недовольство основано на раздражении, скорее на попытке выиграть время. После аджилити у него постоянно безумно ломит ноги от нестандартного баланса. Не хватает Мари, которая точно бы сказала в чем дело, потому что штабной доктор только недовольно качает головой, показывая на его колено. И Леви прикусывает язык, памятуя свои ошибки. Доктор дает ему обезболивающие и рекомендует снимать перегрузку горячим душем, но Леви начинает вставать настолько рано, что кухня только начинает свой разворот и вода не успевает нагреться. Последние месяцы он моется в едва теплой воде, но жаркое окончание лета щадит его. Лучше, чтобы об этом не узнал ни Эрвин, ни Ханджи.       — Ты не забава, не игрушка. — голос отдает прохладой. — Я просто… рад, что с отчетом… — но Леви прерывает, отворачиваясь.              Ханджи постоянно в лукавой улыбке слушает их разговоры в кабинетах, коридорах, столовой, пытаясь разведать, что же происходит между ними, но ни одного лишнего слова, но ни намека ей не удается уловить. Леви все ершится по поводу смет и никак не сводимых отчетов, а Эрвин все злится по поводу того, как тот пытается вести расчеты и, кажется, уже пожалел о том, что вернул Капитана за стол. Командир пытается передать часть бумажной работы своим практически помощникам — командирам отрядов, но их приходится контролировать больше, чем он может себе представить, и Леви остается только ехидно его злить каждый день, тем не менее разочарованно глядя, как он проводит почти весь день с другими людьми.              — Ты хочешь чай в такую жару? — ухмылка пробегает по его лицу, оттеняя равнодушие. Кто-то стучится в дверь архива в поисках Эрвина, поэтому Леви уходит, уступая его командирам отрядов, и отпуская только одну фразу:       — Тогда договорились.              Леви заваривает чай как ритуал. Это нравится Эрвину. Когда он делает это один на один. Когда точен до миллиметра, до миллилитра. Когда не смотрит на него, сосредоточившись на своем деле, словно не заваривает чай, а сшивает раны.       Эрвин ничего не понимает в чае, но безусловно рад, когда Леви пытается сделать что-то лучше. Найти новый вкус, новый цвет, новый запах да так, что едва ли не ограбить между экспедициями в Тросте поставщика, который привез что-то очень редкое, но в единственном экземпляре, выкупленным уже кем-то из вельмож.       Леви знает, что Эрвин ничего не понимает в чае, но следит за каждым его движением, чтобы когда-то научиться самому. Он старается ничего не говорить, потому что не хочет, чтобы Эрвин повторял это для кого-то еще. Для кого-то другого. Вряд ли Захариус будет в этом заинтересован, но его призрак порой тревожит душу Капитана даже когда сам он сидит под горячей рукой Командующего поздней ночью.       У него маленькие руки, по сравнению в Эрвином, как раз для того, чтобы держать маленький легкий чайничек, рассчитанный на четыре небольшие порции. Тот участливо пододвигает свою бело-бежевую чашку с блюдцем — из коварного небольшого набора, который Леви прикупил когда-то зимой. Едва кивнув, Леви продолжает. И говорит только когда Эрвин аккуратно примыкает кипяток к губам.       Испытующий взгляд — этого достаточно, чтобы командир улыбнулся и едва кивнул.       — Там что-то новое?       — Там травы… — От холодного военного ответа ничего не остается. Остается только неловкое бурчание. Он сам смешал чай со свежими листьями смородины, едва ли не перебивающей запах чая. Эрвина хочется удивлять. Снова и снова.       — Вкусно… а…       — Жопа слипнется, Смит… — Легкий кивок и он пальцем цепляет ящик стола. Мед. Пока что это единственное, что Леви никак не может заменить. Потому что не любит сладкое сам и потому не знает альтернатив.       Маленькая деревянная баночка — источник сладкого в жизни Эрвина. И он беспокойно рад тому, что баночка всегда содержит хоть каплю — но сладкого. Леви следит за этим, но не всегда может обеспечить бесперебойную поставку именно этой вещи, что бесконечно его злит: в его случае опт всегда проще розницы.       — Спасибо, очень вкусно.       — Ты всегда так говоришь, но я, по сути, не делаю ничего.       Стук деревянной крышечки о деревянный стол. Маленькая серебряная ложечка погружается в мед.       — Я бы не смог.       Леви всегда берет чашку за обод, и Эрвин знает причину, но не просит подробностей. «Это фантомные боли» — едва ли Леви шутит.       — Тебе просто это не нужно.       И Эрвина передергивает. Он уже слышал это однажды.       — Ты же командующий.       Леви улыбается в чашку, видя, как Эрвин думает что-то сказать.       — Может ты и прав. Зачем мне самому учиться этому, если у меня есть ты?       Теперь уже очередь Леви пытаться думать, как ему ответить. Эрвин выиграл этот раунд: его визави еще не знает, как отвечать на столь прямые выпады искренне и спокойно, без язвительности…       Дальше Эрвин будет подкалывать Леви еще полчаса по этому факту, а тот, чтобы не сконфузиться еще сильнее, будет только недовольно рычать на него.              Леви мучается. Палитра эмоций пугает его — от бешенства при виде Эрвина до утаскивающего на дно холодного как ранняя сентябрьская роса вожделения. Особенно когда последнее опускается на него самым ранним утром, и он всерьез раздумывает как ему вежливо вломиться к Командующему в пять утра. Он не готов к тому, что испытывает к нему Эрвин, и к тому, что рвется из него самого, но честно обещает ему говорить словами что его не устраивает.       Только сейчас это нечто нельзя описать словами. Спустя долгое время — нельзя ни съязвить, ни огрызнуться по привычке. И тут остается ловить себя не отчаянно воодушевляющей мысли.       Для него быть в такие моменты рядом с Эрвином — благословение небес. Вереница случайностей, которая позволила им в этот момент быть вместе и пить чай.       Для Эрвина быть рядом с Леви — недостижимое счастье, которое свалилось абсолютно случайно, ограждая тьму в голове от реальной жизни, утекающей день за днем.       Спустя полчаса они закончат свой ритуал. Ложечка стукнет по деревянному столу и Командующий, задумавшись, пропустит момент, когда Леви подойдет к нему и встанет, глядя сверху. Дыхание перехватывает, когда Эрвин смотрит на него снизу.       — Что? — нетерпеливо, скользнет улыбка. Что у тебя в голове? Но его Капитан неловко возьмет Командующего за подбородок и наклонится, чтобы его поцеловать. С легким сладким запахом, с горечью терпкого чая — счастье наконец кажется таким близким, таким свободным.       Эрвин захочет любить его каждый день как противоядие безудержно бегущему и неприступному времени.       Леви захочет целовать его каждый день как лекарство от судьбы…       

***

      1 сентября 849: Эрд Джин       Эрд слишком уж задумчив, когда выезжает из Штаба. Леви отпустил его, недовольно все же скривившись. Не хотелось отпускать, пока не закончится сезон. Но Эрд поясняет причину как «личную» и интуиция Капитана дает все же знак о том, что прислушаться бы стоило.       — Сын! — Когда мать выходит из дома, встревоженная всадником в собственном небольшом городке, он не знает, куда себя деть. Но только за него все говорит походный плащ-накидка с Крыльями Свободы. Может быть и не стоило в нем ехать домой, но только теперь Эрду кажется, что он врос в него, сцепился с ним намертво. Он не заметил, как за ним сбежались дети с окрестных улиц. Не заметил, как навел суету. Соседи, знакомые.       Мама.       К полудню он смотрит на силуэты в полутьме кухни, окна которой выходят в тенистый двор. Там деревья, на которых спеют яблоки, вишня… Он собирал их полдня, так и не найдя себе применения в родном доме. Мать охала и бегала, зазывая на помощь соседей и те, что удивительно, не отказались, а наоборот со слишком большой охотой ввалились в дом, стараясь наготовить на, кажется, весь город. И, заодно, вдоволь насмотреться на Эрда, новоявленного и живого, что кажется людям чем-то сверхъестественным, ведь его уже давно заочно приговорили к смерти и похоронили. Жалование в связи с его повышением до командира отряда взлетает, и Эрд таких денег никогда ранее не видел. Да и в принципе не видел: покуда он жив, все деньги уходят матери напрямую, как доверенному лицу. Потому что в самом Разведкорпусе ему они не нужны, только на совсем карманные расходы.       Кипит стряпня. Из печки рвется дым. Свежий, он пахнет хлебом, мясом. Это не запах костров, которые они разводят за Розой каждый раз после экспедиций. А здесь, между Синой и Розой соседи — это единственное, что осталось у матери. Но Эрду даны сутки, чтобы вернуться. А пока он прячется между родных деревьев, которые он когда-то в детстве сажал с отцом.       Отец умер от какой-то болезни. Мать не говорила, что отец болен до самого конца, ограждая его от плохой информации. Но ее шоком стало, что сын рискнул и решил все же уйти в кадеты, а потом и в Разведкорпус. «Эрд, солнышко! Зачем ты?..» — она плакала на весь город. Его не поняли друзья, с которыми он вырос, учился. Эрду и самому до сих пор кажется, что он так и не понял, зачем он ушел в Кадетское училище. Но только потом, увидев в деле что-то, что было ему ранее недоступно, уходит в Разведкорпус, так и не слушая никого. Ему пророчат быструю смерть. Ему пророчат смерть. Пророчат.       Отцу пророчили, что он вылечится. Но это пророчество не сбылось. И Эрд хочет знать, что за свою смерть он будет ответственен сам. Не умрет в постели. Не умрет больным. Не умрет в печали и горести.       Умрет в гневе? В адреналине? В ярости?       В жажде жить и жажде умирать.       — Эрд, пойдем есть! — Когда во двор из кухни заходит она, Эрд Джин понимает, зачем он все же приехал домой…       

***

      1 сентября 849: Ханджи и Мари       Мари наливает настойку в ее чай. Потому что разговаривать с ней трезвой — неполезно.       — Мда, Ханджи…       — Я просто не знаю, что с этим всем делать.       — Это мешает работе?       — Нет.       — Это мешает тебе лично?       — Нет.       — Тогда какого хрена.?       — Мне грустно, Мари… — Ханджи откидывается на спинку кресла.       — Соберись, тряпка.       — Я хочу погрустить!       — У тебя нет повода для грусти.       — Разве для того, чтобы грустить, нужен повод? Это такое… эмоциональное состояние!       — Если ты можешь вычленить из него адекватную причину для психоза, то пожалуйста. А пока ты просто хочешь психовать, потому что психуется — это бесполезно и неплодотворно. Себе только голову ебешь.       — Мари, ты же не мозгоправ, ты как максимум костоправ.       — Тебе тут как бы нужен вообще полностью… Комплексный врач. Чего там у тебя, кстати, давай раздевайся…       — Если щас кто-то зайдет — я за себя не ручаюсь! Да и вообще… Муж у тебя есть, а ты вон, чужие сиськи смотришь!       — Да я же не только сиськи смотрю. Еще и внутренний мир иногда тщательно изучаю. Особенно после докторов в Тросте, у них есть дебильная привычка забывать внутри всякие принадлежности…       — Я так рада, что ты приехала…       — Вот это потоки сентиментальности, Ханджи Зое. — Поднимает светлую бровь Мари, раскладывая инструменты из небольшого ящичка, вынутого из шкафа подруги, на полотенце, разложенное на столе.       — Они все ебанутые, ни одной нормальной человечной души…       

***

      1 сентября 849: Моблит       «Дорогой Моби».       И Моблит откладывает письмо на подушку. С утра его искали по всему Штабу в попытках вручить письмо. Ему не приходит корреспонденция, кроме как от поставщиков иногда, а здесь… Внезапное толстое письмо со знакомого адреса. «Мы будем ждать тебя на осеннем празднике в Митре» и указание времени и адреса.       Бернер падает головой на подушку, сминая к чертовой матери письмо. Нахер письмо. Нахер это все. За окном разведчики выдыхают перед последними экспедициями. Их здесь немного, но все равно от гомона каких-то разговоров в ушах шумит.       А надо ли, родные родственники? Зачем? Что мы будем обсуждать? Еще и подписи всех. От отца до каждого из братьев. Заявитесь все вместе? Зачем вы мне там, если у меня теперь своя семья и свой дом?       Своенравный старший брат? Неловкая в своих действиях любимая мачеха? Строгий, но справедливый отец? И целый отряд братьев и сестер? Или даже целый Разведкорпус?       Бернер протягивает руку и находит планшетку с небольшой зарисовкой тонким карандашом. Под планшеткой брякает жестяная коробочка. Моблит никак не может решиться ее открыть и начать ее использовать…       

***

      1 сентября 849: Петра       Когда Леви выходит во двор на своем вороне в сопровождении Элвиса, Петра Рал жмурится. Она не любит этот вид тренировок. Но дышать — три-два-один. И как же он хорош. Черные тренировочные штаны, высокие сапоги. Ремни УПМ, но без него самого. Он сверкает глазами, поражая своей раздражительностью.       — Да ну нет, только не лошади… — Раздраженно, как зеркало — ворчит Оруо под боком. Но Петра только фырчит ему в ответ, про себя соглашаясь с Бозардом. Но ради Капитана стоит рискнуть. Особенно теперь… Их осталось четверо — на бумаге. По факту — больше, но в отряд к Леви больше никто не просится, хотя и тренировки не перестают посещать. Эрда сегодня нет, но этот выходной ему авансом. Филонить и лениться он никому из них не позволит.       В конюшне — ржание коней, запах дерьма и витает пыль от сена и травы. Петра готова зажимать нос, но поскольку Капитан здесь бывает чаще, чем в лектории, то стоит собраться и сделать вид, что все в порядке. Сделать вид или просто погрузиться в это ощущение?       Капитан не учил их что делать с лошадьми, поэтому им выводят уже «наряженных» лошадей. Конюх вкладывает в ее руку повод и быстро уходит за следующим конем, для Оруо, спешно переминающемся за ее спиной. Остается только вести белую лошадь с красивыми глазами-бусинами, которая равнодушно следует за ней.       А у Капитана только одна лошадь. Или конь? Черный, красивый. Буйный. Это привычка? Или предпочтение?       Когда Капитан несется в гору, мимо леса, остается только прижаться к лошади. И мчаться навстречу тому, чтобы он все же предпочел и признал. Признал, что лучшая.       

***

      1 сентября 849: Оруо       — Миледи.       Но она спрыгивает с лошади, кидая на меня то ли испуганный, то ли уставший взгляд.       — Сама могу, не надо мне тут помогать.              Как всегда при нем, при Капитане — холодна, глубока — как осенняя лужа. Даже если потом она зайдет в комнату и позовет на обед. Позовет на ужин, но при Капитане Леви она — сплошной холодный камень. Ведет лошадь в конюшню, спотыкаясь. От длительной езды все еще болит задница — и так каждый раз, несмотря на регулярные вылазки. Но только…       — Петра! — окликает он ее, когда она уже заходит в Штаб. Она оборачивается, и у нее на лице нет улыбки, но есть что-то страшнее — бесконечность в глазах. Почему ты такого мне не подаришь? Ни под джином. Ни под чем-то еще. Но смотришь на него упрямо с этим почти что вызовом.       Я добрался до тебя. Я тебе ровня. Почему ты не посмотришь в сторону, а не наверх?       

***

      1 сентября 849: Нифа       — Красавица моя, ну почему ты опять волосы обрезала! — подвывает Мари, когда Майор Зое спускается с ней в лазарет. Ей уже не бросаются на шею, но все еще тепло обнимают ее, когда она доходит до своих старых подруг. Не бросаются потому, что у нее совсем сильно стал виден живот. Неудивительно — ей скоро рожать, остался месяц. Майор поддерживает ее под руку, словно она упадет, но не упадет точно — эта милая сдобная булочка отрастила щеки, но все еще забыла отбросить настойчивость и упрямство.       Как ее терпит муж — не понятно, но и вообще не вижу в этом проблем.       У Мари мягкие руки. Это моя почти первая учительница, но наверно самая любимая, потому что основам медицины я все же училась у нее. Она с горечью смотрит на мои вновь обрезанные волосы. Это удобно. Если нужно, то их можно легко убрать. Но вот зато Майор смотрит на меня с неодобрением.       — Нашла ведь способ расстроить бедную мою Мари! — ворчит она, но не от злобы, а скорее от переживаний. От нее немного пахнет какими-то травками. Ясно — пила чай с бальзамом на травах. Как удивительно влияние Капитана разошлось по Разведкорпусу. Но Мари только цыкает на нее, заливаясь пунцовым свежим румянцем, как яблочко:       — Разве это расстроить? Такие волосы в угоду работе угробила! Так что это к тебе вопросы, Ханджи! — Игриво отчитывает бывшая медсестра, пока ее бывшие коллеги осторожно поглаживают ее по животу.       Ханджи на глазах превращается во что-то мягкое и трепетное, способное к охране и к. большой любви? То, с каким видом она смотрит на Мари — такого я никогда не видела ранее…