Единственный человек, который лжет Леви

Наши эмоциональные связи, невыносимая интенсивность нашей скорби делают из нас трусов, склонных избегать опасности, грозящей нам или нашим близким.

      Мы не осмеливаемся затевать некоторые, в сущности, необходимые предприятия, такие, как воздушные полеты, экспедиции в дальние страны, опыты со взрывчатыми веществами.

       Нас при этом гнетет мысль о том, кто заменит матери сына, жене мужа, детям отца, если произойдет несчастный случай, — а между тем все эти предприятия необходимы…

© З. Фрейд. Мы и смерть

      Начало октября 849             Circles of Hell — Greet Death       Свидетельства все же привезли. Утром Леви собирал список имен. Адреса. А сейчас Эрвин выглядит слишком уставшим, хотя Леви известно — он весь день сидел, глядя на эти свидетельства. Имена. Адреса.       А теперь Леви громко, на весь Штаб хлопает дверью собственной комнаты, несмотря на то что на часах — два ночи. Он ждал долго — когда же шаги пройдут в соседнюю комнату. Смит совсем не девочка, чтобы невесомо проскользнуть мимо его дверей.       Эрвин поднимает на него глаза и устало опускает обратно. Под глазами — сплошь мгла. В глазах — полуденный жар, безумный и одновременно несобытийный. Его нет. Он только в воображении Леви.       Как собака на привязи. Что делать мне с тобой…       — Как ты? Хочешь чаю? — Леви проходит в кабинет и брякает первые попавшиеся на язык предложения. Он встревожен. Но Эрвин только грустно улыбается и тяжело вздыхает. У него распахнут ворот рубашки почти до груди. Нет галстука. Хоть бы в комнате оставил, а не в душевой, вот будет неловко…       — Нет, Леви, не хочу… — Ответ ровный, спокойный. Словно не полночь, а полдень.       — Тогда какого хрена ты сидишь тут? — выпад резкий, холодный. Чтобы понял всю тяжесть намерений. Смену настроения. Только Эрвин его не боится. Не может его бояться. Но только смотрит пристально.       Жесткие бумаги под рукой — символ боли, символ страха.       За тебя.       Эрвин приходит позже. Или раньше? Утром. Настолько утром, что Леви даже не собирался еще спускаться в душ и в умывальную. Он смотрит на него внимательно, откинув одеяло. Не спит, не спал. И спать больше не будет.       — Ты холодный… — Когда Леви подбирается к нему ближе, не спуская на пол ног садится в изголовье кровати, подвинув подушку назад и кладет аккуратно ладонь ему, сидящему на стуле рядом, на колено. Большая горячая рука опускается на его руку.             Все еще здесь.       Не уходи от меня.       Не погружайся в самую темень, Эрвин. Мне не хватит сил вытаскивать тебя еще раз…       — Какого хрена ты не спишь вообще, снова пошел работать?!       — Не ворчи… — Голос резко утихает: Леви, несмотря на свой гнев, потянувшись с кровати, трепетно касается губами свежевыбритой щеки своего Командующего. Задерживается чуть дольше, чем это нужно. Касание. Нежное, честное. Немного неловкое. Но в сказках Ханджи принцессы оживали от поцелуя, к ним возвращалась жизнь.       А сейчас все что можно делать — это только снова бояться беды.       Бояться затишья. Ведь именно тогда каждый шорох особенно сильно.       В тишине зимы они уязвимы. Не потому, что расслабляются. А потому, что нет никакого действия. Есть только фоновое шебуршание бумажек — не более. Их отвлечет отчет один, второй. Отвлекут планы на следующий сезон. Но в тишине ночей, в тишине зимних дней все это едва вовлекает целиком, оставляя зимние короткие дни и бесконечно длинные черные ночи. Чем больше времени, тем больше возможности потонуть в своих мыслях. Не будучи загнанными в бесконечное колесо, по которому нужно бежать, не изобретая вечного двигателя.       Апатия. Это хуже, чем печаль. Или горе.       Для горя у них нет места. Нет времени. А апатия…       Леви, оперевшись на его колено, заглядывает в уставшие глаза. Он знает, что Командующий все же не смог уснуть и посреди ночи ушел куда-то. Он тревожится, потому что тревожится сам Эрвин. Нужно скорее закончить.       А он не может.       Ведь это значит одно. Окончательно признать.       Поставить точку.       В чужих жизнях.       Даже если они уже давно сгорели на костре.       — Ты опять сидел со свечами? Почему не включаешь светильник?       «Будь мягче», — твердит себе Леви каждый раз, когда видит перед собой Эрвина Смита. — «Криком тут не поможешь».              — Зачем жечь масло? — Эрвин улыбается, тонко, эфемерно касаясь пальцами его щеки. Словно дуновение ветра. Теряю… Теряю!       — Чтобы, блять, не ослепнуть? — Леви вспыхивает моментально, как только под кожу пробирается холод неясных ощущений. — Я тебе сколько раз говорил? — он отодвигается и садится на кровать.       — Хорошо, завтра включу светильник… — Мирно, но разочаровано произносит Эрвин. Леви снова тревожится, глядя на его глаза в полутьме собственной комнаты. Где-то вдалеке задается рассвет, но окно наго и голо — пропускает легкий свет сполна. — Точнее уже сегодня.       Он не двигается. Сидит на стуле так, как и сел. Никакого движения…       — Хочешь в кровать?       — Нет, Леви, мне пора. — качает головой все с той же улыбкой. Сними маску.       Тебе же больно.       И Леви рискует.       — Я не хочу без тебя.       — Что?       Отвлекающий маневр? Что льется из твоего рта, Капитан? Горечь? Или правда? Или…       — Я не хочу без тебя. — упорно повторяет Леви. На большее он не способен. Не может?              Эрвин хмыкает и наконец оживает. Но только встает со стула быстрее, чем Леви до него дотягивается. Встает со стула грузно, тяжело. Не спал. Выходит из комнаты быстрее, чем долетает звук своего имени.       Спустя полчаса Леви осознает, что сделал только хуже.       Он описал ему ту самую картину, которой Эрвин боится.       Они обречены.       Их имена обречены быть на этих самых чертовых свидетельствах.       На утро — на настоящее утро, за завтраком — он понимает, что все же не зря переживал. Это засасывает, затягивает. Выпивает — сполна и исподволь. У его Командующего — огромные мешки под глазами. Запах алкоголя не выветрился.       После Леви он пошел снова умирать в своем кабинете вместе с этими чертовыми свидетельствами. И в ужасе представлять, что на одном из них будет имя Леви. Ханджи. Моблита. Майка. Нанабы…             Nobody Knows — Elsiane       — Зое, что с тобой?       — Спиши на женские дни, Леви… — Когда он не находит ее в столовой на завтраке, то поднимается в ее темную сырую комнату и обнаруживает ее во влажном коконе одеяла. Ночью был дождь, а она не закрыла окна. Поэтому комната похожа на очень холодную баню, а не на жилое помещение. Такая сырость, что у Леви пробирает все до самых костей и щекочет суставы.       Не имея никакого желания продолжать разговор в этом тумане, Леви подряжает до дровяника какого-то первого попавшегося разведчика. Он стучит в дверь три минуты спустя, когда Леви уже развел огонь в камине ее комнаты. Приказ «оставить у двери» принят с той стороны с подобострастием и слышится стук перекладываемых дров.       — Выходи из кровати, мышь.       — Не хочу. Там холодно… — Она сама как туманная мгла — ничего не понятно бурчит в толщу ткани. Разведчик все же оставляет дрова у двери по указанию Леви, но спустя еще минуту в дверь снова кто-то стучит.       — Все в порядке? — голос за дверью — словно шепот, громом раздающийся в комнате       — Заходи. — Властно кричит Леви, ловя себя на мысли, что это вряд ли понравится гостю. Моблит заходит, занося с собой два полена и застывает, прикрывая дверь, когда наблюдает кокон в кровати, Капитана, наблюдающего за медленно разгорающимся огнем в камине и сырой душный воздух, который оседает на форму и пробирает даже в отсутствие ветра из окна.       — Все в порядке? — повторяет помощник Ханджи, осторожно глядя на кокон, в котором даже головы не видно. Леви, не оборачиваясь, пожимает плечами. Ему грустно и непонятно. Такое же ощущение на душе, что и у самой Ханджи, наверно, хотя откуда ему знать.       Лучше бы это был мороз по венам. Лучше бы это был какой-то тревожный холод, чем такая влажная взвесь, которой дышать тяжело. И эта взвесь говорит о куда большем, чем может себе описать Леви. Это какое-то отчаяние тумана. Отчаяние невозможности предсказать будущее.       Отчаяние.       Такое вроде бы незаметное, но такое крепленое, что пьянит хлеще вина. Бьет по самой голове, бьет изнутри головы. Не дает спать Леви. Не дает спать Эрвину.       Не дает спать Ханджи.       Не дает спать Моблиту.       Эрвин тревожится при одном только прикосновении к этим чертовым свидетельствам. Ему рисуются картинки прошлого. Страшные. За каждым свидетельством предстоит вспомнить все обстоятельства смерти. Снова окунуться. Умирать с каждым из них. Поэтому Эрвин пьет, но тщательно пытается это скрыть от окружающих и от самого Леви, но тот куда прозорливее, чем он думает.       Леви тревожится, когда понимает, что теряет Эрвина. И ему самому это перекрывает воздух. Нет никакого влияния на него. Нет никакой веревки, которая могла бы его вытащить с того света на этот. Из пучины смертей — вернуть обратно. Леви боится за кого-то другого так сильно впервые. Потому что не боится смерти. Боится душевных болезней. Боится душевной боли. Он знает, что Эрвин может выдержать куда больше, чем сейчас, но только пока это имеет чрезвычайно затяжной характер, это все бесконечно… бессмысленно. Это как держать свечу в штормовой ветер и пытаться сохранить ее горящей. Идти с ней через бурю и вьюгу, пытаясь освещать ею свой путь. Леви хочет вынуть Эрвина из мглы, но совсем не представляет, что еще он может сделать.       Эрвин сидит в кабинете уже неделю. Решает дела, помимо свидетельств. Но они лежат на его столе неизменно. Как факт, как предназначение. Как судьба. И Леви целую неделю ходит вокруг как встревоженное животное, не в силах ни помочь, ни отринуть. На предложение сделать это руками Леви, Эрвин только грустно качает головой.       Ханджи тревожится. Просто тревожится потому, что не может сделать того, что хочет сердце. Спустя долгое время, долгие попрекания Леви, долгие подколки Эрвина и Майка. Долгие наблюдения и много лет спустя — ей все же хочется доверить свое тело и душу человеку, который ей нравится. Только Ханджи Зое не может набраться сил для того, чтобы выбраться из кровати, что ж говорить про что-то иное?       Моблит тревожится, потому что он снова ее обидел. Так ему кажется. И уже не может ничего изменить.       «Ты чертова канцелярская крыса!» — бежит она за ним, без особых усилий, как и он. В голове алкоголь, вокруг люди, а внутри так много дури, что весь этот кристальный мир можно разбить в один момент.       «А ты зависимая безумная тетка!» — огрызается он, оборачиваясь. Он петляет по городской площади. Вид двух орущих и бегущих с серьезными лицами разведчиков в плащах заставляет народ вокруг волноваться, но это не беспокоит ни Ханджи, ни Моблита.       В один момент он откалывает что-то настолько забавное, что ее хохот разносится далеко вглубь бессонного города. Когда она наконец его настигает, они оказываются где-то в жилом квартале. Со старыми, но хорошими, добротными домами. Фонари горят ярко, ясно. Здесь вряд ли можно забраться куда-то в темноту, только почему-то ему совсем не нужна темнота, чтобы посреди небольшой площади с фонтаном заткнуть ее фонящий ругательствами рот поцелуем.       Она понимает это слишком медленно. Только когда видит его, зажмурившегося прямо перед собой. Настолько перед собой, что не может пошевелиться от страха. Нужно что-то делать, только…       «Нужно расслабиться!» — пульсирует в голове.       Но только в шоке выпадает из его объятий, а мгновение спустя заряжает ему такую пощечину, что она гремит на всю улицу хлеще ее собственного хохота и перебивает даже фонтан, недовольно искрящий ледяными каплями. Он берется за щеку обреченно, словно знал, что так и выйдет, что так и получится.       «Идиотка! Я же..!»       У нее круглые глаза под квадратными очками. И не пошевелится.       Не бежать.       Не бить.       Замереть.       Можно с этим шутить, можно играться, можно себе лгать, можно…       Можно быть кем ты захочешь, пока ты под маской прячешь и прячешься.       Но только нельзя…       Нельзя! Нельзя быть так близко, так ярко, так светить!       Нельзя так трогать серьезно. Нельзя так серьезно и честно…             И даже когда он снова подходит к ней заново — от нее ни звука, ни движения.       «Ханджи, эй!»       Но она убегает от него тем же путем, которым бежала за ним спустя секунду после того, как он кладет ей ладонь на плечо в попытке отрезвить. Прикосновение жжет через плащ, через рубашку. Жжет через время и спустя недели. Жжет что-то куда более сокровенное, чем тело.             «Я же…» — гремит в ушах, отдается под кожей. Она все еще не уверена в том, что верно расслышала окончание фразы. До сих пор не уверена…       — Зое, я не хочу разворачивать твой кокон, потому что мне придется тебя нюхать.             Моблит улыбается, и Леви, обернувшийся к нему, это с каким-то щемящей радостью замечает. Здесь почти не осталось места для улыбок и удовольствия. Штаб ходит весь целиком притихший, соответствуя погоде. В этом году осень затянулась в своей приятной части и опускается как-то медленно, размеренно, словно всем своим существованием продлевая хоть какую-то жизнь в людях.       — Значит уходи… И ты тоже… Уходи… — Раздается голос. Вязкий, как мокрота, которая отхаркивается при заболеваниях легких. Горький, как желчь. Ханджи сидит под одеялом, чудом найдя какую-то небольшую дырочку в своей конструкции и тяжело резко дышит. Только Леви это не устраивает.       — Ты собираешься отлынивать от уборки? — шипит он, резко вставая и в два шага преодолевая расстояние до кровати. Бернер подходит к трюмо своей начальницы. Расческа. Шкатулка. Бумаги, которые он искал в Лаборатории. Свежий, но уже с потеками — флакон чернил. Какие-то заколки, ленты, шпильки… На одно из зеркал наброшена белая парадная рубашка. Видимо та самая, в которой она была на празднике. Но прошла уже неделя…       — Отъебись ты от меня со своей уборкой!       — Хуй с ней с уборкой, ты еще отчет не написала! — Кричит Леви прямо в кокон, взбудоражив больше Моблита, чем Ханджи. Кокон только оседает. На угол кровати присаживается сначала Леви, а за ним — Моблит.              И из-под одеяла, едва поменявшего конфигурацию, вылетают странные слова, которые не ясны ни Леви, ни Моблиту:       — Есть либидо. А есть деструдо.*       Зависает в воздухе тишина, тревожимая только разведчиками, выкатившими во двор. У кого-то тренировка, у кого-то задания. Кто-то собирается в город с почтой, кто-то собирается в лекторий…       — Ты можешь говорить нормально?       — Есть тяга к жизни. Есть тяга к смерти.             Моблит поднимает глаза на Леви и опускает взгляд на свои ладони, в то время как Капитан вероломно все же находит угол одеяла и разворачивает убежище Ханджи в два счета. Он ожидал почувствовать запах грязного тела, утреннего несвежего дыхания, но почему-то только чувствует запах спирта и розовой воды.       Ханджи Зое озадачилась гигиеной?       Но почему же сидит голая на кровати?       Уткнувшись носом в колени, скрестив руки на щиколотках. Нет ни лица, ни жизни. Словно она так и спала.       Леви только закатывает глаза и накидывает на нее одеяло, в то время как Моблит внезапно вскакивает и отворачивается, обнимая себя за плечи, словно этот вид нанес ему какую-то душевную травму. Но даже на звук скрипа его сапог по старому деревянному полу она головы не поднимает.       — Есть те, кто тянутся к жизни. А есть те, кто тянется к смерти. Точнее, все мы тянемся и к тому, и к другому.       — Что за философия? — Он щурится, всматриваясь в фигурку Моблита Бернера. Несмотря на его рост, достаточно широкие плечи и длинную шею, он кажется уязвленным более, чем его начальница. Он молчит и оборачиваться не собирается. Что ж, Капитану это совсем не нужно.       — Каждый портит себе жизнь по-своему. Кто-то готов жить и размножаться бесполезно и бесконечно. Кто-то, наоборот, готов сдохнуть в конце концов себя приведя на смерть. Пути различны. Только почему-то это не замыкается… Никак не замыкается…      Она говорит все тише и тише, пока не тонет в собственной коже звуками рыхлыми, невесомыми.              — Ханджи, что ты несешь? — с терпеливостью многодетного родителя спрашивает Леви. В камине Бернер наводит порядок, подкидывая очередное полено. Пусть лучше будет жарко и сухо, чем холодно и влажно. Такое ощущение, что Зое в своем настроении сама липкая и влажная. Как если бы ее окатили какими-то соплями.       Статуэтка распадается где-то под одеялом, вытягивает руку и совсем механически, без какого-либо сердца в движении начинает что-то чертить.             — Есть две точки. Жизнь и смерть. — Она ставит треснутым кончиком ногтя две весомые точки рядом на бедре Леви. От каждой точки чертит два длинных полукруга, превращая точки в запятые: — В быту эти точки проявляются по-разному, заставляя стремиться к тому или иному. Иногда это меняется, а иногда остается на долгое время. — Она рисует от кончиков этих запятых полукруги в различные стороны, делая это максимально хаотично, но все же не сминая ткани под пальцем: — Кто-то хочет жить и идет трахаться и размножаться. Это основа — дать еще кому-то жизнь. Радоваться жизни. Работать. Приносить людям пользу. Лечить. Кто-то будет идти по черной дороге, медленно умирая. Жаждать смерти и идти к ней любыми способами. Пить, наркоманить, страдать и вообще вести себя как идиот. Только… Только есть ли вещи, которые при первом рассмотрении идут по дороге жизни, а на деле — идут по дороге смерти? Или наоборот?       — Те, кто идут в науку, искусство, творчество — идут по дороге жизни. Хотя зачастую это алкаши и бездельники. — Леви не успевает открыть рот, как Моблит вступает в разговор, хотя и кажется, что он разговаривает с одним особенно успешным в своем горении поленом. — Потому что хотят вечной жизни. Хотят оставить свой след. Оставить пример. Хотят жить в сердцах других, чтобы их помнили. Потому что если ты родишь ребенка, то есть вариант, что помнить будет тебя только он один. И то только как хорошего родителя. Но будь ты хорошим специалистом — судьей, врачом, да и разведчиком наконец — тебя будут помнить другие. Те, кто пойдет твоим путем, для кого ты станешь образцом и примером.       Ханджи молчит. Бернер незаметно от нее перебарывает шумное дыхание от быстрой речи. Боялся, что она перебьет его, но она совсем не в силах это сделать. Искрится и дышит камин. Наконец-то. Так, что наверно обжигает ему лицо, но только он не спешит поворачиваться. Он знает, что ее гложет. Он говорит о том, что ее волнует. Если она не скажет напрямую, значит нужно ей только намекнуть. Но только с примером он не очень угадал.       — А те, кто пьют и употребляют — они не всегда идут черной дорогой. Зачастую они в такой черноте, что для них это единственный способ выбраться.       Леви только морщится от своих слов. Его пугает как точно и верно он сам себе это говорит. Сам себя в этом пытается убедить. Или… Или это и есть правда?       Проходит несколько минут в тишине. Рука Ханджи прячется под одеяло, но она откидывает его и сворачивается во что-то удобочитаемое. Подгибает под себя ноги, но выныривая лицом — пугает Моблита, обернувшегося на шорох одеяла, но совсем не пугает Леви.       — У тебя что, работы нет? — ворчит она первым делом, высматривая светлое высокое пятно, выросшее перед ней и загородившее источник тепла. Он только улыбается, осознавая, что без очков она видит не лучше крота.       — Ты же не дала ничего.       — Ты?       — Вы. Вы не дали заданий. А еще у меня есть для Вас новость по сплаву.       Она тянется к тумбочке у кровати. Нашаривает пальцами очки и напяливает их на нос, пока Леви пытается понять откуда идет запах спирта и розовой воды. Это не похоже на парфюм, или похоже на него, но смешанного с чем-то еще, но зачем..?       — Так чего молчишь? — шипит она на Моблита, заворачиваясь в одеяло. Но он все же поднимает голову вверх и на абсолютно расхлябанном заявляет ей:      — Вот как спуститесь в Лабораторию, там и доложу.       — Так какого хрена ты пришел?       — Пришел, чтобы убедиться, что дрова нужны в камин, а не на Ваши похороны. — Вспыхивает Бернер, скрещивая руки на груди. — Да и вообще, Вы что, не будете курировать уборку в Лаборатории? Тогда, пожалуй, мы все же выкинем половину…       — Да пошел ты, сопляк! — Продолжает шипеть она, когда все же находит в себе силы. — А ты че ему потакаешь?!       Леви глубоко вздыхает и смотрит на нее с каким-то непонятным, все столь же туманным выражением лица.       — Моблит, выйди, пожалуйста. Я спущу твою начальницу через минут… тридцать, видимо…       И когда он уходит, Леви задает вопрос, который ему сильно не нравится:       — Почему ты начала про жизнь и смерть?       — Потому что у меня такое ощущение, что все то, ради чего я живу — полный мусор. Что затеи мои и мечты — полное дно самой глубокой канализационной ямы в Митре…      — Это не ответ, как полагаю?       — Нет, Леви… — Она с откровенной грустью качает головой, глядя в плещущийся в камине огонь так, что стекла очков напоминают рассветное зарево. — Я просто… Просто, кажется, потеряла ориентир. Кем я должна быть. А должна ли? А зачем. А буду? Или являюсь и кажусь? У тебя никогда не было такого? — смотрит она на него, но не находит в его глазах ответа.