Единственный человек, который лжет Леви

      

      Циничный взгляд на сумасшедший век

Что жизни превращает в бег, за блеском фальшивых побед

Мне подсказал, что не спроста

Росток зеленой новой жизни зовется побег

© Horus. Побег

                    The Ocean — Linnea Olsson       Начало ноября 849              Дорога в Трост начинается с самого Штаба.       Леви не нравится экипаж. Не нравится, что нужно ехать в экипаже. Не нравится, что с ним увязался Эрвин, которому сейчас бы пилить отчет и сбросить с себя все это бремя. Но отчет еще не сделан Ханджи, поэтому как ни крути, приходится ждать. Но зачем ему ждать в Тросте…       Дорога в свежевыпавшем, подтаявшем и снова замерзшем снегу — ад, и даже движение по тракту похоже на испытание. Леви старается спать. Он раздражен, что с ним едет Эрвин. Раздражен, что едет еще часть Разведкорпуса. В это дикое утро ему кажется, что Ханджи с ее прекрасными затеями достойна какого-нибудь очень сильного пинка.       Когда они прибывают в Трост, то их встречает Пиксис. Дед румян, бодр и добр, глядя на своих гостей, вымученных дорогой и временем. Им положена казарма, но Дот из вежливости приглашает их на ужин к себе. Только Эрвин отшучивается и приглашает Пиксиса как-нибудь сходить с ним в баню, сетуя на отвратительный холодный климат.       В первые дни Леви суетится. Нужно получить пропуска наверх, нужно утрамбовать расписание, договориться по еде, подписать документы, чтобы компенсировать оплаты Гарнизону. Эрвину же в свою очередь предстоит издалека указать на свое присутствие Военной Полиции, которая заныкалась в дома как тараканы.       Трост гудит.       Между осенью и зимой наступает тишина сельскохозяйственная, и только эта самая тишина стимулирует другое — торговлю. Трост — не самый большой торговый узел в теплое время года, но с приходом осени становится центром торговли, перемешивая на рынках все товары, всех продавцов. Устраиваются ярмарки, на которые стягиваются торговцы со всех Стен, со всех округов. Старый центр, внезапно ставший краем, расцветает в осколках зимы.              Леви врывается в его комнату, совмещенную с кабинетом рано поутру, не меняя своих привычек. Еще сонного Смита разбивает приступ какой-то неясной тревоги, когда он, уже одетый в толстое зимнее пальто, садится на кровать без всяких слов. Но только наклоняется над ним.       Шепот Леви будит Эрвина пуще любого другого средства.       — Ты что, готов мне прямо здесь…       — А ты хочешь, чтобы я…       — Именно. — широкая рука прикрывает узкий рот. — Не говори. Я знаю твои привычки…       Когда Леви хочет позлить, то начинает шептать короткие четкие пакости Командующему на ухо перед тем, как отправиться в дозор на Стену. То ли как команды, то ли как повод, чтобы вступить в перепалку еще раз. Иногда он, собравшись духом в осознании собственного любопытства, шепчет пошлости. Откровенные. Мерзковатые. Но хуже всего, что он не собирается претворять их в жизнь. И Эрвин злится, отрываясь от завтрака, от подготовки отчетов, от различных визитов — на прогулку, потому что иных возможностей промыть голову от откровенно пошлых мечт он не может реализовать. Когда он возвращается к делам, Леви, к тому времени уже спустившийся со стены, отчаянно делает вид, что ни в чем не виноват.              Леви мерзнет наверху. Иногда он посылает Джина в дозор, себе на смену, но просит не усердствовать и не быть на Стене дольше пары часов: Нанаба была права — ни один хозяин собаку в такую погоду не выпустит, а титанов и подавно не видно. Последние записи о каком-то движении на горизонте датированы парой недель назад, самым началом ноября. Потом начались ледяные дожди. Потом начался ветер и если в Тросте он не ощущается так сильно, поскольку тот огражден Стеной, то за Стенами, между Розой и Марией, этот ветер ощущается как что-то смертельное. Старый тракт вьется, уводя взгляд далеко за Стену, вдаль к горизонту. Тракт дублирует реку, видимую со стороны, но только он кажется более надежным, хоть и менее быстрым способом добраться до Марии.       Старым способом.       Сейчас Леви, закутавшись в пальто и не побрезговав накинуть плащ-накидку поверх, вглядывается в темно-коричневую мглу под ногами, у основания Стены. Любой титан превратит эту землю в кашу.       Его сменит Эрд, потом его сменят еще пара-тройка разведчиков… И так день за днем. Эрвина в этом расписании нет только благодаря Леви. Хрен с ним что приехал, но не пристало же ему самому лезть в такое дерьмо самому. И Смит покорно сидит внизу, разъезжая от Троста по мануфактурам и фабрикам вместо самого Леви. «Навожу мосты» — шутит Эрвин, когда Леви смотрит на его мокрое донельзя шерстяное пальто зимнего образца — не суше, вопреки положению и статусу.              В одну из ночей Эрвин приходит к нему и падает на скрипучую старую кровать. От него пахнет алкоголем — забористо, сильно. И Леви, чуть выпутавшись из-под двух слоев одеял, только тянет к нему горячие руки.       Пьян и это почему-то делает его слишком… уязвимым. Раньше он бы скрыл факт своего состояния. Скрыл бы, что пил. Скрыл бы, что пьян в такой мере. Но Леви только шустро расстегивает его рубашку, знакомую пряжку ремня, подаренного им пару недель назад, пока Эрвин, абсолютно по наитию пытается стащить с ног мокрые ботинки. Стаскивает, и стаскивает вслед с себя столь же мокрые штаны. Благо еще пальто кинуто у двери — там тепло камина высушит как-никак.       Эрвин забирается под одеяло без приглашения.       — Почему ты мокрый?       — Я шел от дома Пиксиса…       А, то есть Пиксис… Дед пьет вино, хлещет его как воду, а Эрвин к такому не особо привык. Да и джин был бы ему лучше, не так бы развезло. Для него алкоголь — это что-то редкое, праздничное…       Но у Дота не было праздничного настроения.              «Сколько человек ты тогда потерял?» — спросил он уже с порога у Эрвина, который по всем канонам, сунулся в винную лавку перед визитом. И Эрвин замер, не зная, что ответить на этот вопрос.       «Тогда был не я, тогда еще был Шаддис…» — Задумчиво ответил он спустя первый бокал. Пиксис не был пьян, но был скорее серьезен и смурен. Что же привело его к этой мысли в такое время?       За окном разошлась темнота, растянулась быстро, как черная простыня на веревке для сушки. Они не настолько близки, чтобы Смиту быть приглашенным к семейному ужину, но у Пиксиса кабинет в доме. Хотя, если честно, это больше похоже на убежище. Старые книги, пыль на полках, большой диван, кресло и рабочий стол заменен на низкий, чайный столик. И вместо чая — две бутылки вина. Это уютно, но не для Эрвина, которому пыльные портьеры мешают уже издалека. Слишком фривольно. Слишком печально. Но это же дом, а не работа…       А был ли когда-то дом..?       «Но ты же был за него?» — Пиксис знал о фактическом положении в Разведкорпусе тогда. Почему он жмет? Еще не алкоголь, но сами вопросы ставят Эрвина в тупик: они не на противоположных сторонах этого мира, чтобы кусать друг друга за старые раны. А здесь…       «Был.»       «И… Как все было?»       «Словно Вы не читали отчеты, Пиксис…» — Эрвин говорил в укор, но в глазах старика что-то слишком личное.       «Я читал. Я писал такой же отчет по тому событию. Знаешь, а ведь я никогда не знал, каково это — терять целыми десятками своих людей. Сотнями.»       Дот Пиксис не плакал. Не страдал. Но рассказывал, что было тогда, когда прорвали Шигансину. Только почему-то в голове Эрвина это все…       Выцвело.       Выцвело слишком давно, перестало быть красочным представлением, перестало быть живым воспоминанием. За темнотой ночей,       за темнотой Исхода,             за темнотой списков,                   за убитыми,                         потерянными,                               самоубийцами,                                     не справившимися с болью — все это перестало быть ярким.       Он забыл, с чего все начиналось, потому что нельзя сказать Пиксису, что в момент прорыва Шигансины он потерял людей меньше, чем во время Исхода. Что случайное чужое горе для него не было таким большим. Они просто мчались на север, вдоль реки, параллельно с титанами. Но в Шигансине была база Гарнизона, которой было почти сто лет. Сто гребанных лет никто не трогал этот город, никто не трогал эти Стены, чтобы в один момент порушить практически все то, что составляло гордость и вотчину Дота Пиксиса.       И сейчас он сидел перед Эрвином, потягивая вино и рассказывая о том, как потерял почти половину состава Южной ветви Гарнизона…              Забираясь к Леви под одеяло, пьяно смердя, нервно прижимаясь к своему горячему Капитану, пока тот ощупывал его холодную голую грудь: шел в пальто, но расстегнутым — хрипло дышит. Сдохнет от воспаления легких же, но… Из объятий не выбраться, да и ему, видимо, сейчас не поможет ни горячий чай, ни ванна, ни баня… Леви может только обнять его покрепче, вспоминая из рассказов Ханджи, что самое теплое, что может согреть человека — другой человек. Только он согреет в самые адские морозы. Значит сегодня не поспать…       Перед тем, как просто перестать существовать в этой реальности, Эрвин Смит шепчет в подушку: «Неужели я самый плохой?»       

***

      Ноябрь 849       — Ты слишком серьезно относишься к своей работе.       — От такого же человека я это и слышу.       Эрвин сидит за столом в своей комнате, недовольно перебирая бумаги. Из Штаба в его адрес их переправляют письма, чтобы Эрвин был в курсе дел, хотя Леви с объяснимым нетерпением ждет черновика отчета Ханджи, чтобы хоть как-то начать работу над годовым отчетом. Но судя по письмам Моблита, та оказалась чрезвычайно недовольна своим изобретением сплава для цепей для поимки титана.              — Бернер, скажи мне, что ты пролил на него какую-то адскую кислоту, умоляю!       — Нет.              Он смотрит на маленький слиток ровно с тем же изумлением, что смотрела и сама Ханджи секунду назад. Маленький прямоугольный кусок серо-бурого сплава покрылся ржавчиной настолько, что его исходный цвет стал предметом догадок. Это был первый экспериментальный образец, который был поставлен во главу угла как эталон. Но сегодня утром, Ханджи увидела только заржавевший кусок металла, который мало что общего имел с тем, что она изобрела.       — Что это? — Она спрашивает в воздух, скорее чтобы побороть собственное напряжение, но Моблит знает, что ответ ей не нужен. Она знает, что это просто банально оксид, а это — ржавчина. Такая же пустая и обычная, что и на обычном куске железа, но — на ее необычном сплаве. Вопрос «как так получилось» волнует Моблита ровно так же, как и саму Зое. Абель и Нифа, прибежавшие на крик из Лаборатории, недоумевающе смотрят ровно на тот же кусок металла. И они тоже его не узнают.       — Почему. Так. Вышло? — в изнеможении спрашивает Ханджи, бросая звонкие, как ледышки об лед, слова в воздух. Ей никто не ответит, да и не собирался. Ответ никому не ясен. Моблит протягивает руку и металл осыпается, словно покрыт какой-то рыжей перхотью. Самого сплава остается в руке в два раза меньше.              «Металл имеет срок годности, который составляет около трех месяцев. Далее он будет распадаться. То есть уже запущенное производство нельзя будет использовать в марте.»       Леви пишет письма. Много писем. И рутина затягивает на долгие дни, пока он ждет ответа, пока пишет письма, пока ждет писем от Ханджи. Эрвин работает, накидывая черновик отчета. Он не стал ждать данных от Ханджи, искренне надеясь, что сможет вклинить ее данные без перекраивания всего отчета целиком.       Ноябрь тянется как жвачка и только ярмарки спасают Капитана Леви от впадания в спячку.       В комнате Леви собирается филиал чайной лавки. В Тросте покупать формально было бы дороже, но поскольку туда съезжаются ввиду пониженной налоговой ставки для торговли, то товар выходит на самом деле куда дешевле, чем в Митре. Да, ассортимент и количество оставляют желать лучшего, но Леви упорно каждый день в перерывах между дозорами шерстит рынок, в поисках чего-то нового, чего-то интересного.              Рахманинов: Вокализ, op.34, No 14.       В тот день Леви приходит в комнату и видит в ней Эрвина.       Не злится, не огрызается. Он воспринимает это как должное. Как должное он воспринимает и растопленный камин, который в отличие от Штаба, в казармах Троста положен каждой офицерской комнате, а не через одну. Командующий не боится замарать руки, хоть, наверно, и делает такие вещи не самым быстрым и удобным способом. Но сноровка решает очень много, а у Леви такой сноровки предостаточно. Поэтому когда Эрвин, самодовольно растянувшись на выцветшем ковре посреди комнаты, смотрит на Леви, тот может только кивнуть ему в знак приветствия и, в глубине души — благодарности. Приходить в холодную комнату совсем не хотелось.       — Ты голодный? — спрашивает Смит, потягиваясь. У него под ухом свернутое покрывало, обычно прикрывающее белое постельное белье. Он похож на дворового кота, которого пустили в дом. На нем брюки, совсем не форменные, свободные, из мягкой ткани и свитер. Капитан кивает, потому что смысла скрывать нет — с едой у него отношения здоровые, в отличие от той же Ханджи или Эрвина, который иногда может и забыть поспать, засидевшись за работой, и забыть поесть…       — Ужин через полчаса. — Леви гордо смотрит на маленькие часики, приобретенные им в местной лавке. Но только другие часы вылетают из чужого кармана, прицепленные к длинной цепочке:       — Через двадцать пять минут.       — Тц… Откуда вообще…       — Дай сюда… — Протянутая большая белая рука заставляет Леви опуститься на ковер перед кроватью. Часы опускаются между линий. Удивительно, что нет тут ни мышей, ни тараканов, ни каких-то других гадов и насекомых, коих Леви совсем не любит. У Эрвина плечо теплое. И под теплым свитером — белая рубашка. Не изменяет себе, хотя здешние прачки работают из рук вон плохо. Вода не такая свежая, чтобы в ней полоскать — из реки, а не из ручья, поэтому Леви замечает, как меняют тон рубашки Эрвина, скатываясь до теплого бежевого, хотя самому хозяину рубашек, откровенно плевать и, наверно, даже не заметно.       У Леви такой же свитер. Не самый плотный, но добротный, только чуть мельче вязкой, чуть меньше размером. Небольшая компенсация за холод и дозор, обеспеченная из карманов Командующего и его Капитана, упрямо не хотевшего, чтобы Эрвин платил один.       «Это мои люди, я их сюда звал и вообще у меня есть деньги на такие вещи!»       Поэтому похожие свитера — у всех, кто идет в дозор на Стены. Иначе это было бы больше похоже на самоубийство.       И Эрвин, рассчитывавший на экономность и скупердяйство своего Капитана, не может ничего предположить иного, кроме как в следующий раз проворачивать такие вопросы молча, без того, чтобы просить дотащить эти свитера до казармы…       — Держи… — Но не пришлось тянуться далеко. Уже рядом. От чужого свитера сразу погорячело. Сначала там, где он касался его своим плечом. Там, куда упала голова.       Потом — ниже.       Наваждение.       Случайное?       Наваждение…       Леви вращает в руках откорректированные по времени часы, опираясь на руку Эрвина, утыкаясь носом куда-то в его плечо. Горячо. Пряно. Сухо. Пахнет шерстью, мокрыми ногами, едва — парфюмом Смита… Пахнет камином, пахнет острой как уксус осенью.       Мир замирает в гранях минутной стрелки часов. Она сдвигается два раза, пока Леви пытается услышать. Но слышит только тишину.       Тишина наступает мгновенно, хотя она перебивается какими-то звуками внутри. Стуком сердца. Звуком дыхания. Хрипом связок, где-то внутри перетирающихся и ждущих, когда он отдаст приказ. А отдаст ли?       Из него рвется спокойствие. Какое-то может даже… равнодушие. Отсутствие ли это эмоций? Может. Время выжгло все до тла, и пытаться что-то восстановить — бессильное и бесполезное занятие. Поможет ли это? Сможешь ли вырваться из этой зимы, вкушая вкус нежности, такой терпкой, такой близкой.       Сможешь ли ты быть близким ему? А, Леви?       А ты знаешь, что делать, Леви?       Едва пытается нарушить этот баланс Эрвин, протягивая ему руку. Леви не замечает, как он мычит себе под нос какой-то мирный напев. Он не вкладывался в его тишину. Не был заметен.       Тебя изменили мои чувства? Или это просто моя фантазия?       А если я изменю тебя и ты…       Изменишь себе?              Или я должен плакать, что не изменил тебя до самого конца?              — Надо купить цепочку. Как у тебя. — Бурчит, пряча новенькие часы в карман и вставая. Ноги промокли даже в ботинках, а нагретая влага стала куда более неприятной. Благо, что ужин — в том же здании. Но Эрвин — как ребенок — прекращает свой мотив, дергает за рукав своего Капитана и когда тот в изумлении поднимает голову, спрашивает:       — Какие у нас планы на вечер?       Переваривая каждое слово из сказанных, Леви замедляется. Застывает, пережевывая каждый звук из его уст.       — Никаких? Я все сделал с утра и жду писем…       — Можно я приду?       — Почему ты спрашиваешь? — Единственные слова, найденные, нащупанные внутри. — Тебя в остальные разы мое разрешение тебе не требовалось.       — Просто… Я подумал, что ты совсем мне… не радуешься.       — Что за странная… формулировка?       Эрвин стремится вверх, все так же касаясь его руки, хватаясь за рукав свитера, из которого рука Леви соскальзывает внутрь. Встает, опираясь на кровать и сразу становится совсем другим. Эти же слова могут быть восприняты совсем иначе в таком положении. «Ты совсем мне не радуешься.»       — Ты все равно от меня бегаешь. Даже если мы спим в одной кровати.       — Ты же знаешь, что я с тобой в кровати не могу спать. — Раздраженно отвечает Леви, но почему-то не стремится вытащить рукав из его руки.       — Вот поэтому я и спрашиваю.       — Но я в принципе мало сплю. Поэтому я не против, если ты придешь. — Леви вскидывает голову, поднимая резко подбородок. Ведь если он скажет, что против, то Эрвин действительно не придет. Но среди гроздей одинаковых ноябрьских ночей ему хочется чего-то… живого.       Эрвин не пристает к нему. Просто лежит рядом. Обнимает изредка. Но они разговаривают, почти всю ночь напролет.              — Ханджи, Капитан пишет, что производство приостанавливает до декабря.       И Ханджи падает лицом в книгу, лежащую перед ней. Но Бернер не шевелится. Его не пронять. Да хоть нос себе разобьет!       — Что нам делать?       — В каком плане? — переспрашивает Моблит, вслушиваясь ее печальный голос и теряя моментально свою выдержку. На его радость, его начальница сидит в кабинете, а не в ледяной Лаборатории, которую выдуло моментально, как только опустился ноябрь.       — Это убытки и бесполезное абсолютно изобретение… За что мне это…       В тишине раздается громкое хныканье:       — Он меня сожрет.       — Командир?       — Да хуй с ним, с Эрвином… Леви, конечно…       Она поворачивает голову и одним глазом поглядывает на то, как в свете свечей с его пальто осыпаются остатки снега на деревянный пол.       — Что еще мелкий пишет?       — Ничего.       — Что, совсем?       — Совсем. — В два шага преодолевает расстояние от двери до стола. И как бы он ни злился на нее, но все равно с какой-то жалостью смотрит на то, как она сидит в холодном кабинете, закутавшись в пальто. Протягивает ей письмо и одергивает пальцы от него так, словно коснулся огня, а не она неловко мазнула его ногтями.              И когда в эту ночь он приходит, то приходит с бутылкой джина. Почерк Бернера. Леви ухмыляется. Вечер перестает быть томным, когда Леви закрывает окно после проветривания и Эрвин снимает рубашку, кидая ее на стол.       — Это что за бордель?       — У тебя натоплено, разве это плохо?       Эрвин улыбается, глядя на него, еще пуще нахмурившегося, аккуратно садящегося на кровать.       — Поцелуй меня.       — Что?       Неужели уже пьян, но вроде за ужином не было алкоголя, да и сидели они рядом…              — Что слышал. — С задором и воодушевлением улыбается Командующий, нервно дергая галстук-боло на груди. Он садится на стул у стола. «Опять будут отпечатки…» — единственная мысль скользит в голове Леви, глядя на столь завораживающее зрелище: мелькающий огонь, спускающий свой жар с цепей, сверкающий галстук, сияющая в свете огня бутылка и он.       Доступный настолько близко.       Тянет нему руку, приглашая. И Леви соглашается.       Сначала на кровать падает свитер. Потом рубашка. Он мерзнет, но только чертовы горячие руки усаживают к себе на колени. Обнимает крепко. Крест-накрест, он так любит. От плеч — к животу, сцепляя пальцы в единые выхолощенные замки. Дыхание безмерно горячее — по затылку, по волосам. Леви чувствует себя неловко, как кукла, когда Эрвин сажает его совсем вплотную, прижимая к собственному животу — ноги перестают касаться пола. Теплые сухие носки смешно смотрятся с форменными брюками.       В комнате только свет камина и где-то вдали — свет пробивающихся с улицы фонарей.       Проходит время, прежде чем Эрвин, напитавшись этим покоем, задает шепотом вопрос:       — Будешь джин?       — Что за вопросы…       Пальцы скользят вверх по запястьям. Губами — по краю ушной раковины. И он знает, что Леви трепещет.       И трепещет безвольно, бессильно.       Даже, когда он его не держит.       Эрвин разливает джин, не выпуская его из своих объятий. Не выпуская из центра своего внимания. Тянется к бутылке и стаканам, одной рукой держа своего Капитана за талию, а другой мерно выверяя жидкость. И Леви, пытаясь балансировать, хватает его за шею, чувствуя пряный запах парфюма, шерсти от некогда влажного свитера.       Ему обнимать — колко. Его обнимают — больно. Руки Эрвина большие, тяжелые, крепкие. Надежные, но только почему-то у Леви они словно бы оставляют пятна, ожоги, как солнце.       Только Эрвин и есть солнце и Леви вспоминает это снова и снова, когда хвойная жидкость льется по глотке — внутри, когда горячие, пахнущие джином губы скользят по его шее — снаружи.       Он морщится, понимая, что алкоголь достиг желудка, словно пронзил стрелой. В голову внезапно стреляет. Из лука? Нет, из винтовки…       — Тебе нехорошо? — на малейший шорох Эрвин реагирует.       — Нет… Просто… Это странно.       — Почему? — Шепот в самое ухо. Он крепко схватился за пояс, не отпустит, погрузив в колыбель собственных рук. Но не до боли, не до страха, лишь бы не выронить.       — Странные… ощущения. — Леви откидывается, расслабляясь и касаясь спиной его голой груди. Между телами — мгновенный пожар. Температура начинает плавить, как в горниле в Лаборатории у Ханджи. Это — бессилие. Это — невозможность. У него за спиной огромные крылья, которые позволяют ему летать.       Он делает еще глоток.       И старается дышать.              Надсадный свист ветра за окном.              Вдох — Эрвин берет его за руку, правую за правой, чтобы поднести к губам запястье.             Выдох — коснуться губами тонкой белой кожи.       Вдох — вложить его руку в свою.             Выдох — мягко вести по его телу, взбудораженному такой переменой.       Вдох — от шеи до живота скользнуть его же пальцами.             Выдох — прикусить за плечо.              Я хочу тебя нежить. Хочу быть с тобой нежным. Хочу, чтобы ты познал все, что я хочу тебе сказать.       Хочу, чтобы ты знал.              Но вцепиться пальцами в его руку, держащую за пояс. Войти в жар ладони, проторить дорогу пальцами в его ладонь.              Вдох — влажный, сиплый — чтобы царапать твои руки.             Выдох — сухой и ровный — чтобы смотреть сверху на то, как на твоем белом теле растягиваются красные полосы.       Вдох — мазнуть твоей же рукой по твоему же соску.             Выдох — вырвать удивленный тихий стон.       Остановиться, аккуратно распростерев ладонь. Утопить в линиях собственную уязвимость. Тебе нравится? Тебя заводит?       — Как ты… Как ты себя удовлетворяешь?       Но слишком интимный голос, чтобы исписаться. В ответ раздается будничное, перебиваемое сухим официальным тоном:       — Хм… Как все?       Ладонью — по твоему животу, нагретому нами. Покрыть полосы царапин. Но схватишь — не урвать тишины.       — О чем ты думаешь в такие моменты?       Смешок. Сжать кулаки.       — Я редко что-то представляю.       — Петра?       Тишина перебивается чуть сбивчивым дыханием, когда вопрос врезается в самую кромку волос за ухом.       — Нет. Там нет… человека.       — То есть?       — Там ощущение.       — И какое же?       Он ведет мою руку вниз, самостоятельно, за пределы моего поля, ниже ремня, но спустя мгновение поднимает вверх, на горло. Я тушу улыбку в твоей коже.       — Не могу это описать. — Но мне достаточно этого, чтобы понять и желать чего-то еще. Это глубже, тяжелее, холоднее, чем я мог себе представить. Тебе нужна моя власть, но ты же столь непослушен, так коварно пренебрегаешь мной, приказами и… чужой властью?       Или это отдельное предложение? Только для меня?       — Ты хочешь, чтобы я тебя душил?       — Нет…       — Ты хочешь, чтобы я причинял тебе боль?       — Нет.       Не так?       Леви выдыхает шумно. Словно собрался выпить стакан джина залпом.              Он думал об этом ночами, когда лежал у стены, покуда Эрвин что-то ему рассказывал шепотом. Он с ним уже в одной постели. Но никак не может побороть себя и дать себе волю его касаться не тогда, когда всю ночь думал над каждым своим действием.       А тогда, когда повелит сердце.              Проклятое ты, сердце. Холодное ли, дурное ли? Или наоборот — горячее и безрассудное?       Знать, что ты ждешь моего прикосновения. Жаждешь, хочешь. Что я не один в этом нуждаюсь. Что мы не играем, Эрвин Смит. Что я не подчиняюсь твоему приказу. Что ты не подчиняешься приказу чужому.              Что ты в хвори и здравии, в жизни, в смерти и посмертии — ты не откажешься от меня.       Не скажешь, что солгал.       Что все это время лгал — не скажешь.       Не солжешь.       Больше никогда мне не солжешь.              — Мне нужна… безопасность.       — Но разве в этом… Есть… смысл? Разве ты…       — Да, есть.       Наступает тишина.              Горько. Не этого ты ждал?              — Мне больше нечем тебя порадовать. Это все, что я могу тебе сказать. Я тебе доверяю свою жизнь за Стенами… И хочу доверить тебе ее здесь. — И голос подламывается в шепот, лишь бы никто не слышал. Позорно ли это? Только страшно. Страшно признаваться. Страшно говорить об этом вслух. Страшно от осознания, что ты зависим от этих больших рук, огромного тела, низкого голоса.              В жизни были только две страсти — деньги и свобода.       Как сюда затесалась неволя?              Леви поворачивает голову и утыкается в его шею носом, дышит мерно, ровно, пока его Командующий переваривает каждое слово. От похоти не остается ничего.       Это объясняет многое, если практически не все: отсутствие интимной связи, минимальный физический контакт. Леви всегда рядом, Леви всегда на расстоянии вытянутой руки. Леви приютит его сердце даже в ночи. Леви будет с ним, несмотря ни на что, но не подойдет ближе, пока не будет к этому готов.                     Andata — Ryuichi Sakamoto       Эрвин вскидывает голову, касаясь взглядом потолка, упрямо падающего на него сверху каждое мгновение. В руках бьется сердце — чужое. Сильное настолько, что примет смерть от его руки без малейших пререканий. Чувствуешь эту плоть, эту кожу, мышцы? Это твое. Все твое. Сдался без боя.       Огорошил.       Заставил обезуметь.              «Я не хочу, чтобы ты страдал. Ты же знаешь, почему. Почему я один.»       «Но ты никогда не был один. Ты был со своим псом, Захариусом!»       «Это было… Совсем другое.»       «Значит я тоже могу быть для тебя чем-то другим?»              Леви.              — Леви… — Только и может тихо проговаривать Эрвин, повторяя и повторяя это имя, сжимая его в руках с каждой секундой все сильнее. Накрест — снова, мое. До боли. И руки — поверх, мучительно сдаваться в эти кресты, в эти знаки. Поворачиваясь к нему боком, Капитан все равно кажется слишком маленьким, слишком… уютным.       — Ты словно задремал, Эрвин…       Сердце — к сердцу. И даже глаза не блестят с угрозой, как обычно. В них есть что-то мягкое, свободное. Такое, что не увидеть в дневном свете.       — Хочешь, я тебя буду гладить? — заискивающе, с улыбкой спрашивает Смит, на что Леви прыскает, смеясь.       — Я тебе что, домашнее животное?       — О да, самый страшный сторожевой пес Разведкорпуса. — Он отпускает его, распуская объятья. Опуская руки вдоль тела. Я не держу тебя. Ты же уйдешь.       — Тогда да, тогда гладь! — тихо смеется Леви, ощущая, как по коже ползут мурашки. Не от холода. Это странное удовольствие, словно бы доселе неизвестное.       Дарованная волей свобода слаще той, которую приходится выбивать силой.              Но Леви знает, что такое секс.       Знает, за что нужно держаться и что где как работает.       Но Леви не знает, что такое нежность.       Не знает, что такое любовь.              Каплями весенней капели — поцелуи. Снежинками по земле — касания. Ярким летним рассветом — улыбка в глазах, когда он, безнадежно седлая своего Командующего, смотрит на него, запуская острые емкие в своей настырности пальцы в его светлые волосы. Когда не боится, зная, что он его удержит. Всегда удержит. Хватая за зад, за пояс, за лопатки.       — Где твои крылья, Леви? — Усмешка растирается по его лицу одним мазком поцелуя. Словно бы навылет — вальяжно, мягким языком. Смазать губы, дыхание, скалимые смехом зубы.       Джин наконец-то подействовал? Но в миллиметрах от кожи Эрвина, Леви ощущает себя совсем не в ноябре 849. Он закрывает глаза и сквозь запах собственной слюны, размазанной по его лицу, пробивается что-то совсем иное.       Несмотря на позднюю осень, пахнет свежей травой, сиренью. Пахнет бархатцами, шиповником. Пахнет ядовитым пряным запахом летнего каштана, чистого поля, первых яблок. Пахнет сотнями и тысячами цветов с лугов. Пахнет влагой ранней осени, мягким мхом, утренним туманом.       — Я могу только предположить, что ты их у меня украл… — не открывая глаз шепчет, утыкаясь в кожу своего Командующего. Жарко. Становится жарко и уже летний вечер — не иллюзия, не сон.       Неспеша.       Никуда не спеша.              В этот ноябрь Леви открывает для себя что-то, что сакрально шепчет ему Эрвин Смит, в ночи, утром и днем, несомненно радуясь, что смог открыть для себя что-то так легко обходившее его.       Эрвин учит его тело.       Эрвин учит его разум.       Эрвин подсказывает.       Эрвин упрям.       И Эрвин, закусывая губы, готов терпеть до того момента, пока Леви не захочет сам.       Эрвин ждет так, словно у них целая вечность впереди.