Единственный человек, который лжет Леви

             850       Dew — Ilaria Graziano       Дыхание.       Вверх, вниз.       Темнота.       Тишина. Блаженное неведение.       Все что я мог сделать — только плавать по волнам своих ощущений.       Вверх, вниз. Я словно плыл в чистой воде и рассматривал что-то на дне реки.       Вот это.       И это.       Красивый завиток ракушки. Серо-сизого цвета ровный камень, уложенный криво, словно кто-то кинул его с берега и смотрел как он тонет, расходится ровными кругами по натянутой водной глади. Тонкие перья водорослей, длинными волосами уложенные по дну, и стелящиеся от не заметного глазу движения.       Мне не хватало воздуха, но и оторваться от картинки речного дна я не мог. Полные легкие холодной речной воды. Ни вздоха, ни шороха. Глубокая вода — снаружи, внутри — не сыскать конца, не найти начала.       Вода такая прозрачная… Такая чистая…              Когда я открыл глаза, то понял, что прохлада этой реки была бы мне безумно нужна.       Крик. Я слушал собственный крик, пронзающий тишину длинными копьями.       Первое что я смог сделать — закричать. Ждал, что вода покинет мои легкие, но внутри было все так же влажно и холодно, а вода стала обжигать все, чего она касалась. И кричал я долго, настолько, что когда опомнился в следующий раз, то вспомнил уже совсем другое дно, совсем иные водоросли. Я уплыл сильно вниз по течению.              — Тише…              Я видел ее лицо. Знакомое.       И его лицо. Знакомое.       Но я никак не мог уловить этой ниточки, которая нас соединяла. Зато отлично видел канат, снова спускавший меня на дно реки, металлической иглой впавшей мне прямо в сердце.       Там так прохладно. Тело кажется таким легким, свободным. Никакой боли. Никакого жара, раздирающего легкие. Но и никакого воздуха. Я лежал на воде, словно бы тонул бесконечно долго, но моя голова была откровенно забита тем, какие все же прекрасные камни…              — Вы вернулись, Капитан.       — Что ты скажешь?       — Если мы его вытащим, то я не знаю, что я сделаю.       — Мари.       — У нас не так много шансов. Или он выберется, или нет. Он потерял много крови. Вы были слишком далеко от Троста… Плюс…       — М?       — Это рука, Капитан. Правая. Да, стерильно отрезанная. Но все же слишком большой шок для организма.       — Он дышит.       — Этого недостаточно. Точнее… Это куда страшнее, чем ты можешь себе представить, Леви.       — Чем это грозит?       — Я не буду давать тебе прогнозов. Я не могу.       — Мари… Я могу тебя только умолять.       — Не надо, Капитан. Я знаю. Я делаю все, что могу. Но все же некоторые вещи не в моей власти.              Боль проползает по коже, свиваясь в птичьи гнезда под шеей, под сердцем, под желудком. Проходит самым властным ветром, проливается самым яростным дождем.       Эрвин Смит не думает о том, что он и кто он.       Эрвин Смит думает, как сосредоточить свой взгляд на его лице.              Подвал…              — Мари! — Громкий яркий призыв пронзает туман в голове, развеивает запах падали в его носу. Раздается самым грозным громом, на который уже бежит их бывшая, но все так же любимая медсестра со стадом врачей.       Трост — не самое лучшее место, чтобы умирать. Слышишь, Эрвин Смит?              Подвал в Шигансине…              — Ты слышишь меня? — Стойкий ровный голос. Он отчитывает таким новобранцев, ругает малолетних детей за плохую уборку. Кличет их по именам и фамилиям, прилагает звания, но сейчас Эрвин Смит не в состоянии даже различить собственное имя из потока слов, срывающихся с губ.       Леви.       Он держит его за руку.       Левую.       Ах да. Вот она, причина. Отсутствие второй.       Эрвин Смит покидает снова, окунаясь в безбрежные воды неведомой реки.              — Не беспокойтесь, здесь полный лазарет Гарнизона по его душу. Никто не тронет.       — Пиксис?       Молчание.       — Надо будет притащить старику бухла.       — Умоляю, он и так скоро будет нашим клиентом, если так пойдет.              Капли воды медленно падают во что-то металлическое.       Раздаются звоном. Слишком сильным. Слишком.       Эрвин Смит открывает глаза, когда за окном дождь во всю мощь падает на Трост, стуча по черепице, дверям, стенам. Разливаясь по камням. Бушуя на мостовых.       — Ты слышишь меня?       Твой голос. Такой тихий. Почему так далеко…       — Эрвин, не уходи, пожалуйста. — Строгий. Ровный. Спокойный. Тянет меня наверх, вытаскивает из моего затянувшегося сна. Холодные волны обжигают. Обижают. Я слышу тебя, Леви…       Дождь за окном разыгрывает интерлюдию, разворачивает бесконечное представление, разочаровывает музыкантов, неровным беспокойным ритмом клеймя каждое живое и неживое существо в этом мире. Убаюкивает, снова погружая под воду, но только стук двери перебивает, отдается каким-то тяжелым привкусом травы, спирта и лекарств. Шепот раздается гулом где-то под кожей, вибрируя и беспокоя, но Эрвин Смит не слышит его содержимого.              — В такую погоду обычно уходят, а не возвращаются. Ну-с, что у нас тут…              Тень падает на лицо, ограждает от остального мира, гасит свет маленького светильника вдалеке.       — Удивительно.       Голос Мари свеж. Она пахнет чем-то пряным, спелым. Явление того, что должно воззвать его из темноты, из пучины забвения, но она всего лишь силуэт где-то на краю зрения.       — Эрвин, ты слышишь меня?       Но Эрвин Смит боится выныривать из воды, пытаясь равнодушно наблюдать, как плоские черные тени перед его лицом пытаются спасти его и выволочь на свет.       — Леви, у нас нет больше крови для него. Доноров мало. Мы не всех типируем. Нам редко кто подходит. А здесь…       — Что ты хочешь сказать?       — Нам нужно поддержать его тело в состоянии выработать кровь самому.       — Что я должен сделать? Или…       — Ничего. Ты не типирован. Я боюсь, что ничего не поможет. Мы прекращаем активные действия. Только вливаем раствор, потому что не можем его ни поить, ни кормить.       — Это пройдет?       — Если все будет хорошо — он сам будет в состоянии и есть, и пить. Выделительные системы работают, значит то, что мы вливаем — усваивается. У нас пока нет других способов ему помочь.       — Тогда мы будем ждать.              — Тише, не рыпайся.       Он ругается шепотом, словно ждет, что его слова охладят мою кипящую голову. Он не знает, что я здесь, с ним. Сегодня болит она, а не все тело. Не легкие.       Нет ни ожогов, ни ран, ни ссадин.       Нет ни холода, ни жара, только его лицо, плоское от криво направленного на него света ночной свечи. Он откидывает одеяло, размазывая по телу какую-то штуку. Запах знакомый. Днем это была Мари.       Леви.       — Я умер?       — Обойдешься.       — Тогда почему ты…       Кашель перебивает, играет на сухих связках как пила.              В суете ему подают стакан, но Эрвин Смит уже не понимает, кто это. Леви или Мари?       Она приходит днем. Леви приходит ночью. Не всегда.       Но каждый раз, когда он приходит, он неизменно зовет его с глубины.              — Леви, она болит…       Собственный хрип бодрит.       Он выдыхает, от него раздается запах лекарств, словно сам пропитался всем этим отвратительным больничным духом. Черный пиджак на его плечах все еще ему велик, значит Эрвин Смит очнулся в том же краю безмерной вселенной, что и уснул.       Он молчит. Наверно не знает, что ответить.              Он же читал о таком в книжках, когда их пыталась подложить ему Ханджи. Последствия травматической ампутации. Никакого спирта. Только мази и травы. Только замотанная культя и ровный шов. Не дай боже там что-то будет не так — и он, честно, взорвет весь Трост. Но пока «не так идет все». От самого начала до самого конца.       У него не спадает температура. У него истощен организм. Он не ест, не пьет. Ему даже не могут вводить обезболивающие, потому что в нем слишком мало крови.       — Она еще немного поболит, Эрвин.              «Немного». «Поболит»…       Лгу ли я? Будет ли она болеть всегда?              Его голос кистью размазывается по ледяной поверхности воды, оставляя ярко-синие пятна, несомые легким течением. Эрвин Смит покачивается на волнах и падает, падает в воду, чтобы взывать громкий всплеск безразмерного покоя в своей голове.              — Леви… Ты спишь?       — Нет…       Но Эрвин Смит слышит его грустное сопение задолго до ответа. Он спал, но страх, накатывающий волнами, куда страшнее, чем страх будить его.       — Мне давит.       — Где? — Мгновенно просыпается. Главный страх Эрвина Смита сменяется другим — страхом увидеть в глазах разочарование.       Тяжелый камень, опустившийся на него с больничного потолка, придавливает грудную клетку к лопаткам, заставляет кости проседать под невыносимой тяжестью. Сломай же мне ребра, выверни легкие. Но он встает со стула и пересаживается на край его кровати. Не боится. Его, прокаженного. Садится ровно туда, где должна была бы быть его ладонь. Осторожно спускает от шеи легкое одеяло. Спускает до груди, обнажая влажную кожу.       — Тебе тяжело дышать? — Холодная рука, медленно падающая внутрь его грудной клетки, напоминает Эрвину Смиту бесконечную реку с красивым дном. Она дарует облегчение.       — Да. — Резкий выдох, словно смахнуть тяжелое ощущение жара, распростертое по всей груди, по всему животу. Он смотрит на Эрвина Смита внимательно. Ему не нужен свет далекой ночной свечи, чтобы видеть так близко эти пятна пота, стекающие по его белой, покрытой шрамами коже. Одеяло спускается еще ниже, сползает влажной коркой, едва отрываясь от него, покрытого словно изморосью. Больничный воздух опускается матовым полотном, пытаясь охладить этот безумный жар. Леви не заметил, не понял, не смог уследить. Простыня пропиталась потом насквозь.              — Мне страшно, Леви.       Эрвин Смит не может понять, как извергается слово за словом из сухого рта. Как стыдно.       — Не бойся.              Он берет свернутый кусок ткани и маленький таз, куда наливает из высокого графина холодную воду. Эрвин закрывает глаза, пытаясь не отключиться, но глаза режет что-то неприятное. Противоестественное. Запрещающее вернуться обратно, в покой.       — Все хорошо.       Ткань мокрой улиткой скользит по лицу, шее. Остужает, определяет. Значит сейчас я здесь. С тобой. Камень на груди распадается на горячий песок, когда он методично доходит до груди и живота.       Эрвин Смит делает еще один вдох, чтобы окончательно не сдаться. Чтобы перестать это делать. Он не имеет права. Но боль такая горячая. Ты же знаешь, Эрвин Смит, что у тебя нет руки. Правой. Что ты будешь делать? А почему ощущает так, словно у тебя нет ни одной руки? Леви аккуратно завершает свой моцион, не прикрывая одеялом тело. Отворачивается, ставя на подоконник таз. Обращается к окну, за которым все также хлещет дождь. Боль не отступает, но милостиво дает ему продышаться.       — Леви…       Он возвращается обратно, острым внимательным взглядом рассматривая каждую деталь. Я беспомощен. Держит в руках стеклянный стакан. Глоток. Еще. По крови растекается что-то будоражащее. Губы перестают быть сухими и наждачными, с которых каждый звук — препятствие, каждое слово — очередной призрак в дверях. Поток спускается до желудка, урезонивая клубок нервов, пульсирующий где-то под сердцем.       — Я здесь. Скажи, чего ты хочешь?       — Мне больно.       — Я знаю. Потерпи немного.       Он отворачивается поставить стакан, и Эрвин Смит не видит, как он прокусывает губу до крови. Потому что боль нельзя делить на два. Но очень хочется свернуться жалким котом на груди. Облезлым и дохлым, едва лишь бы урезонить то, что клубится под твоей кожей, воркует на ухо. Зовет на бесконечно ледяное дно. Особенно если ты сам знаешь, каково это. Быть таким. Когда она тебя зовет.       Мягкий поцелуй, холодные губы касаются лба и дают еще один шанс на вдох в той самой ледяной реке. Пальцы скользят по коже, порождая какое-то приятное ощущение. Но он всего лишь пытается справиться о результатах своего моциона. Спал ли жар. Влажное одеяло холодом набрасывается на тело, заставляя кожу пойти мурашками. Он смотрит на него, но Эрвин Смит боится заглянуть в его глаза. Не хочет, чтобы тот видел его в таком бессилии. В таком падении. С этой бесконечной гонке, в которой было бы проще сдохнуть, чем бороться.       — Спи, Эрвин. Тебе нужно восстанавливаться.              Эрвин Смит засыпает затем, чтобы через два дня пытаться неловко вылезти из кровати, чтобы попытаться встать на ноги, и чтобы попытаться выйти из комнаты, когда Леви будет спать. Но тот перехватит его в дверях, возвращая обратно в больничную постель. Но уже чтобы зажечь свечи и позвать Мари осмотреть беглеца, который едва ли не магическим образом пытается сделать вид, что больше не болен.       Только каждую последующую ночь в лазарете Леви будет с замиранием сердца слушать, как Эрвин Смит пытается правой рукой поправить одеяло, чтобы укрыться.       Если нужно, то я буду твоей правой рукой, мой Командующий.