Единственный человек, который лжет Леви

      Сентябрь 851       Cloud — Elias       Падал мелкий снег. Лошади утопали в слякоти и были грязными по самую попону. Было холодно, но в его глазах был еще куда больший холод. Зима наступила раньше…       Она выскочила во двор Штаба, будучи в одной рубашке. Конюх бежал к нему уже через секунду после его прибытия, едва ли не вприпрыжку, но остановился посреди двора. Даже издалека это было всепоглощающим. Мир внезапно сгустился и стал плотным, ибо воздуха никогда не существовало… На Штаб надвигалась туча, но даже она не была такой мрачной, как этот силуэт.       Отчаяние.              Тебя не было так долго.       Я радовалась, что успела тебя увидеть перед тем, как почти насовсем переселиться в Митру в попытке урегулировать что-то, что я сама все еще даже не могла понять.       Но я не могла тебе этого сказать. Я слишком сильно тебя ненавидела, несмотря на… То, что больше у меня не было поводов тебя ненавидеть, кроме этого.       Обойдя крытую повозку, я увидела тот самый повод.       Единственное тело во льне и ремнях, укрытое какими-то тканями, укутанное еще льном, сеном… Ты так хотел, чтобы ему было удобно… Даже после смерти.       Меня гнал из Штаба твой призрак. В каждом скрипе, в любом шорохе. Сильнейшего из тех, кто был мне известен. Того, кем я никогда не стала.              Твой крик слышал весь лес.       Тц, несдержанная. Не буди. Не говори громко… Не кричи…       Я привез самое дорогое, что у меня осталось. Еще на день. Еще на два…              Спешившись, ты стоял у повозки. Плащ в крови. Ноги в грязи. Ты словно снизошел в ад и вернулся обратно. УПМ на поясе. Готовый ко всему.       Ты убивал, я знаю. Потом в докладах Военной полиции будут неопознанные трупы на тракте, восемь штук. Пытавшихся накрыть одинокого путника в крытой повозке. Они думали ты везешь что-то ценное, но ты вез насколько ценное, что вряд ли даже спросил у них, что они хотят перед тем, как порезать их в приступе ярости. Судя по докладу, резал не клинками. Слишком для них почетно. Резал ножом. Бил кулаками. Бил ногами. Превратил их лица в разорванные собаками посмертные маски, превратил их тела в последнее прибежище птиц.              — Я думал она сошла с ума.       Жан молчал, но Армин не мог перестать говорить и повторял себе под нос «сошла с ума»…       — Думаю, что Командующая просто не могла иначе.       На лицо Жана падала играющая тень от каких-то движений внутри столовой. Здесь практически не было людей. Помещение казалось невесомым, потому что оно было слишком пустым. Излишне. Новобранцы выскользнули из столовой быстрее, чем должно, почти физически ощутив опасность.       Жан сидел с почти пустым стаканом воды. Он вскинул подбородок вверх и посмотрел в белый оштукатуренный потолок. Пытался найти слова внутри отсутствия цвета и формы, формата и фактуры.       — Даже мы с тобой столько не знаем друг друга, сколько знали они друг друга.       Пауза. Эрен и Конни вернулись после уборки столов.       — Но она все равно пыталась… меня успокоить… — тихий голос Микасы раздался с края стола, когда они сели за стол. — Тогда, когда… потеряла…       Наступила тишина, едва перебиваемая шорохом их одежды.       — А Капитан?       — Все там же, во дворе.       — Он… не покидал повозку?              — Капитан?       Леви поднял лицо. Оно и раньше было не самым эмоциональным, но сейчас оно пугало Эрена куда больше, чем он мог себе представить. Серая холодная маска из кожи, упруго обтянувшая острые кости. Пустые небольшие глаза.       — Вы замерзнете. — Саша протянула ему теплое пальто и булку с сыром. Молчание. Но Браус, рискуя своей головой и самообладанием, накинула на его плечи одежду. Он, не решившись сопротивляться, молча принял из ее рук булку с сыром.       — Может… Вы хотите поспать?       Молчание.       — Капитан…              Когда они ушли, то холод стал пробирать до самых костей, несмотря на то что на улице было безветренно и тепло.       Гонишь меня прочь, Эрвин?              Он задрал голову к небу, стоя у самого края повозки. Тучи сгустились над Штабом и пошел мелкий моросящий дождь, сбивая мелкой взвесью грязь с повозки.       — Ты так и не уйдешь?       — Официальное прощание послезавтра.       Она встала с ним рядом, повернувшись лицом к лесу. На плечи накинута куртка.       — Это не только твоя боль. Не только твоя проблема.       Тишина. Дождь начал усиливаться. Ткань начала пропитываться влагой. Он отстегнул УПМ. Убаюкивающее шипение воды, падавшей с неба, поглощало большинство звуков вокруг. Птицы перестали петь. Кони в конюшне перестали храпеть. Она переступила с ноги на ногу и грязь на старом мощении зачавкала.       — Иди спать.       Молчание.       — Да мы его даже еще не похоронили, чтобы устраивать по нему скорбную!       — А разве для скорби нужен официальный повод? — он перевел на нее взгляд, полный пустоты. Она отшагнула назад.              — Что будет с Капитаном?       — А что с ним будет? — Армин тихо отвечал, глядя в окно со второго этажа. Их поджарые, сухие фигуры мокли под дождем.       В дверь постучали.       — И что… делать? — голос Жана в темноте был столь же тихим, что и голос Армина.       — Ничего? — Ответ был совсем печальным. За окном Ханджи что-то пыталась внушить Капитану Аккерману.              — Ты простынешь.       Не смей.       — Леви Аккерман! — Ее голос заставил окна пустого Штаба вибрировать.       — Заткнись, Ханджи.       Она развернулась и громкими плюхающимися в грязь шагами устремилась к Штабу.                          — Ты не один здесь потерял его! Не ты один!              Ее голос сорвался.              — Кажется, это будет… больно.       — Нужно будет подготовиться к похоронам.       — Я… Мы… уже… готов. — Армин сконфузился, говоря все тише и тише. — Он попросил перед отъездом.       — Скоро.       — Но почему он тогда не увез его в Митру?       — Наверно… у него были свои причины? — Тишина разбавляла его голос какой-то толстой сухой как слой пыли глушью. Дождь разошелся и хлестал в окна, но маленькая черная фигура посреди темного двора все также смотрела куда-то в сторону леса.       — Не хочу, чтобы по мне кто-то так убивался.       — Жан, ты слишком…       — Я не хочу, чтобы потом плакала мать. Чтобы вы потом…       — Я не приду на твои похороны, неееееа…       Шутливый, уже в сотни раз повторенный пассаж. Жан улыбнулся в сторону голоса.       — Да ты сдохнешь со мной вместе, Йегер.       — Не надейся. — Легкое хмыканье. Кто бы еще мог согреть нас сейчас, кроме нас самих?       — Наверно будет хуже, если по вам некому будет плакать… — женский тихий голос. Саша и Микаса, забившиеся на верхние кровати, наблюдали в большое окно за едва заметными движениями мужской части.       — Удивительно, что никто не сказал, что мы ведем речь о Командующем. Что всем должно по нему скорбеть.       — Все скорбят, Фостер. — Оскал Эрена. Оскал Жана.       — Просто кому-то дозволено быть куда более скорбным и мы… должны уважать их печаль.       — Наша печаль должна быть не меньшей. Мы потеряли товарища, лидера! А вы обсуждаете как плохо сейчас им потому что вам в принципе не плохо.       — Это не так. Каждому своя доля горя.       — Арлерт, имеешь ли ты право…       — Заткнись, Флок…              Черная фигура, хватанув потоков дождя за шиворот, вернулась к повозке.       Сев на нее, подтянул колени к лицу. Уткнулся в них, чувствуя запах грязи, крови…       Я должен сделать все так, как должен.       Я не могу оставить тебя здесь, прости.       Нам цветущий сад теперь не наш. Наш дом теперь чужой дом…       Ты никогда уже не вернешься сюда, мой Командующий.              Тишина разрывала сердце, шум дождя скрадывал всю боль, которая все же рвалась наружу. Сейчас, здесь, где нет никого, прости меня. Не дай мне…              Пасть.              Он не отвечал. Не должен был.              Слезы катились, такие горячие. Такие холодные.       Затрясло.       Замучало.       Я пропивал твою смерть каждый день. Каждый вечер. Я был в ссоре со всем миром. Я бы в ссоре с собой. Я, который взвалил на себя ярмо. Я, который не исполнил твоего приказа. Я, который сделал все по-своему. Так, за что меня ненавидят. За что я сам себя ненавижу.       Но я не мог дать тебе еще этой боли. Еще раз. Еще раз дать тебе умирать безвременной смертью. Еще раз вести нас в бой. Еще раз быть проклятым и виноватым. Еще… раз… Еще раз заставлять себя жертвовать собой. Еще раз вести бесконечность в Исход. Еще… Раз.       Я снова сижу, парализован своим горем. Потеряв того, кто дал мне смысл жизни.       Один раз я уже был. Рядом с тем, кто дал мне жизнь…       Но видимо мне присуще терять…       Всех.       Кого любил.              Я очнулся спустя несколько часов. Но в шуме дождя снова слышалось пение птиц, ровный ритмичный стук по глиняной черепице, тихие вздохи листвы и фырканье коней.       Судорожный вдох.       Жизнь продолжалась. Но уже без тебя.       

***

      Начало марта 850       Ethereal — txmy, Freya Ridings              Эрвин улыбается и молчит, утыкаясь носом в его растрепанную челку. Он тяжело дышит, едва успевает перевести дух, как Леви что-то уже шепчет ему на ухо. На улице — все еще лето — в его голове, покуда в окне виднеется голубое небо. Натоплено жарко до невыносимого. Все, чем они могут спастись — возможность выйти на маленький балкончик ведомственной комнаты в Митре. Но окна и двери закрыты. Солнце только поворачивается в их комнату, готовясь прощаться розовыми полосками заката.              — Леви, какой еще сад…       — Красивый. Цветущий, у лавки с чаем… — Он сам в послеполуденной дреме. Так пытается он оправдаться, когда чувствует, как по животу стекают остатки спермы Эрвина Смита. Он грязный и ему это сейчас абсолютно не мешает. Особенно когда пальцы скользят по его спине, вырисовывают витиеватые узоры по мокрой коже.       — Ты же не любишь растения… — Голос упирается куда-то в мокрые от пота волосы. Губы касаются его лба, и он прикрывает глаза. Благословение. Словно тебя целует само солнце. Но солнце не любит Леви. Солнце его обжигает. Его же личное, ручное солнце прижимает к себе влажное тело в удовлетворенном спокойствии. Тонкое одеяло поверх. Потому что это только для них. Двоих. И Леви не может воспротивиться. Эта тайна только для них. Только для двоих. И никому более он не хотел бы ее уступать.       — Но хочу, чтобы был… — Бормотание становится раздражительнее, но только потому, что он боится, что к запаху спермы прибавится запах его грязного тела. Одеяло соскальзывает и он, скидывая с себя остатки дремы и выпутываясь из объятий разочарованного Командующего, открывает настежь окно.       — Отлично… — Бормочет все также тихо. За окном разыгрывается послеполуденный променад.       — Чем тебе Разведкорпус не цветущий сад?       Эрвин потягивается, занимая практически всю казенную кровать. Она ему не нравится, но когда нужно оставаться в Митре, ею все же пользуется. Вторая кровать — неизменно за стенкой — неизменно Леви или Ханджи. Свои должны слышать своих. И никого не удивляет, почему они жмутся в одно место. В одну комнату.       — Там цветет только Ханджи, когда мы что-то интересное делаем… Или ты, когда отчет проходит утверждение.       Эрвин тянет к нему руку, чтобы успеть схватить и потащить его обратно в кровать. Он не будет сопротивляться, когда рука Эрвина пройдет по его талии и едва ли не забросит в кровать, прижимая к стенке. Не убежишь.       — Ну тем более… — Эрвин вдыхает его запах, смешанный с запахом смазки, спермы, слюны, пота, казенного белья. — Это же похоже на то что ты…?       — Нет, прям действительно… сад. Нормальный такой! Ну, не смейся!       Эрвин роняет смешок, но потом снова утыкается в его волосы, притягивая его с каждым моментом все громче, все жестче, пока он не сдастся и капкан не замкнется. Белая ткань падает на их тела, и Леви, все же пропустив складку одеяла между ними, прижимается к груди, покрытой шрамами и рубцами.       Снова — губы на лбу. Легкий порыв холодного ветра несет запахи столицы в их комнату. Леви поднимает голову, чтобы сомкнуть поцелуй в безудержной нежности. Сбежать в столицу. Передышка. Еще одна. Забыть, что впереди снова целый сезон. Чтобы почувствовать себя живыми. Еще немного до смерти.       Улыбается, когда ладонью касается его тщательно выбритой щеки. Едва подернутый веснушками нос самодовольно морщится и следующий приступ тихого смеха скатывается для него в объятья. Которые зимой греют, а летом холодят. Эрвин счастлив, потому что у него есть лишних два часа между правительственным ужином и докладами Правительству, чтобы просто побыть Эрвином Смитом, а не Тринадцатым Командующим Разведкорпусом.       — Ты вечером сам пойдешь в этот блядушник?       — Ну почему сразу блядушник… Ты, кстати, тоже приглашен.       — Я помню, поэтому хочу спросить можно ли мне свалить.       — И куда ты пойдешь?       — В любой бар? В таверну?       — Кинешь меня? — Насмешливый голос, когда Леви утыкается носом в его плотную шею. Языком проводит ровную линию и прячет язык, оставляя Эрвина в недоумении. Солоно. Пряно. — Сейчас все закончится тем, что я никуда не пойду… — Ладони накрывают его спину как Крылья Разведкорпуса, скользят по следам его обрезанных крыльев — сухих белых шрамов от ожогов, бегут по забору позвонков и нежно опускаются на маленькую задницу Капитана, фыркающего от ощущений. Его тело еще горячее, чувствительное. Эрвин знает.       — Нет уж, мне нужен этот бюджет, ты обещал пообщаться с Господином Д. по поводу зимнего транша бюджета и его распределения. Учитывая, что нам выдали добро на поимку титана и перевели часть денег еще летом, то…       — Не зуди, умоляю…       

***

      850              

— Я буду без тебя плакать.

— Сам виноват, — заметил Маленький принц.

Я не хотел причинить тебе боль. Ты же сам захотел, чтобы я тебя приручил.

— Это верно, — сказал лис.

— Но ты же будешь плакать!

— Конечно, — вздохнул лис.

— Так что же ты получил в результате?

— Теперь мне о многом говорит цвет пшеницы…

      © А. Экзюпери. Маленький принц.

                    Sins — The Beautiful Monument              Как быстро забывается боль?       Мы ринулись обратно, из Шигансины, оставив за спиной слишком многое. Слишком много жизней за спиной. Слишком.       Ханджи потирала шею, сидя в седле. Старые травмы, полученные в бою с шавками Кенни, отдавались невовремя. Мы останавливались. И спешили. Снова? Снова.              Как я могу выйти во двор и не увидеть их? Не услышать? Как могу я радоваться жизни? Нас настигла тишина. Холод.       В Шигансине был первый снег… На Штаб опустился прогорклый мороз, залезавший в рукава, залезавший под рубашку.       Эрен спешился первым.       За ним Микаса. Жан. Конни. Флок.       Раздался топот, вздохи. Сашу выгрузили в лазарет.       Ханджи спешилась и повела своего коня в денник.       Я оставался один.       К моей лошади спешил конюх, но его опередил Элвис, недовольно дернувший мордой в сторону ворот. Резкий звук, исторгнутый из его пасти, вывел меня из оцепенения.       Но успел только обернуться, чтобы понять — недосчитался. Серая в яблоках лошадь с белобрысым всадником на ней.       Холод затянул свою песню. Меня начало морозить.       «Не уходи, пожалуйста».       Но это был лишь Армин, ссутулившийся в седле. Он юркнул за ворота, понадеявшись, что никто не видел его бегства. Но видел я. И видел Элвис, поспешивший вслед за ним.       — Арлерт!       Он обернулся на меня и все, что я хотел бы видеть — его лицо, но меня встретила лишь испуганная маска. Он был зареван. Когда же успел… Красные опухшие глаза.       — Что за самоволка?       Мой голос звучал грубо. Лошади поравнялись. Элвис спешил вперед, откровенно заигрывая с лошадьми. Они фырчали на него, но ровно шли по тропе. Армин наспех вытер глаза, но сделал еще хуже, добавив красок своему бледному лицу. На рукаве оставались какие-то пятна, что растерлись по белой истерзанной коже.       — Капитан, простите. Я… Я погуляю и…       — Не положено.       — Что?       — Не положено, говорю. Одному нельзя. — я вглядывался в эти голубые глаза. Не такие же прозрачные, как у него. Не обрамленные тонкой сеточкой солнечных морщин. Не сощуренные в улыбке.       Армин опешил. Но лошади не остановил. Она уверенно шла по правую сторону, в лес. Известная дорога для тех, кто постоянно в нем тренировался. Для меня — неестественный шанс увидеть те места снова.       — Зачем тебе прогулка?       — Я…       Он закрыл рот. При всей сообразительности не мог понять собственных мотивов? Или…              Он плакал. Он смотрел на меня и плакал. Представляешь себе плачущего монстра? Огромного, стоящего перед тобой. Я боялся. Я хотел сбежать. Я во тьме, погруженный по самую шею. Я — и грешник, содеявший ад, и жертва…              Они уходили за Стену Роза. Длинный караван людей, ведомых под флагами Разведкорпуса. О чем я тогда думал? Дедушка, почему я не пошел с тобой? Почему ты оставил меня?       Мое проклятье разливается по коже, безумным ядом выедает меня каждый раз, когда я задумываюсь об этом. Начинает ломать. Протестовать. Я готов чесаться, но могу только глубоко вдыхать и выдыхать, прогоняя прохладу воздуха в попытке не сгореть.       А я знаю, что такое гореть. И теперь я могу делать это безболезненно. Я словно преступил свою смерть. Смог. Выжил. Приручил ее.       Я проклят. Приучен улыбаться, чтобы скрыть все мои проклятья, протекающие под кожей. Высеченные на костях. Приучен бояться себя, от каждого движения в тишине вздрагивать как от старого напоминания.       Не может быть сын грешников святым. «Каждый, кто пересечет Стену — грешник, преступник!» — так кричали на улицах Шигансины проповедники. Я не видел ни тел мамы, папы. Не видел тела дедушки. У меня не осталось ничего кроме чертовой книги!       Я положил почти всю свою маленькую жизнь ради клочков бумаги.       Сомнение. Я ощущаю его каждой клеточкой своего тела. Каждое мгновение. Оно горит во взглядах других. Оно горит во мне самом. Я сам — сомнение! И я — отсутствие жалости к себе. Я слаб. Я плох. Я плохой кадет. Плохой друг. Плохой лидер.       Я плохой человек.       Слышите?!       Я плохой человек!       Человек должен умирать каждый раз, когда ему это дано. О чем можно просить, если ты прошел это. Прошел смерть. Или она не была мне дарована в наказание? Наказан ли я горшей долей? И повязан узами святости будучи проклятым? Готов ли я? Иногда, оглядываясь, я понимаю, почему Капитан Леви сделал такой выбор.       Его подарок — отсутствие выбора тому, кого он любит.       Я бы просил тот же подарок себе.              Он плакал, понимаете, плакал!       Я забрал его жизнь! Я забрал целых две!       Я забрал целых две жизни ради того, чтобы забрать еще десятки, еще тысячи!       Вступая в новый бой завтра — я обреку на смерть. Людей. Я обреку много людей на смерть. Я уже обрек. Обрек на смерть того же Моблита. Я…       Я впитал в себя все то зло, что должно меня было убить!       Спасся ли я? Или умер еще раз?       Я должен был умереть. Я готов был умереть.       Я умер?       Но умер я тогда? Или умираю сейчас, понимая, что каждая моя секунда будет отплачена жертвой?              Когда я впервые убил человека, я убил его во имя другого человека. Я спас Жана. А теперь? Теперь я буду делать это ради себя? Или… Ради Эрена?       Или…       Ради Командующего Эрвина?       Ради Бертольда?              Кому теперь посвящена моя жизнь?       Кому обязана?              Капитану? Командующему? Бертольду? Эрену и Микасе?              Ради чего я теперь буду жить, когда я жить уже не должен?              — Арлерт, есть много способов заблудиться. И это не лучший.       Элвис довольно соскользнул с тропинки куда-то в лес. Еще более тонкий след — разбитые ветки, утоптанная трава. Наши люди ходили туда к озеру. Летом — за провиантом. А зимой…       Меня передернуло. Чертова псина.       Армин остановил лошадь. Я последовал его примеру. Если сейчас с ним еще что-то случится, но я себе этого вообще не прощу.       — Мне страшно, Капитан.       Я замер.              — Мне страшно быть тем, что…       «Что ты сейчас.»       — Арлерт, я не буду повторять. У тебя нет других шансов.       — Я знаю. — его голос смешался с шелестом листьев на деревьях, опадавших на утоптанную землю. Наступала зима. Скоро все закончится. — Но менее страшно мне от этого не становится.       Элвис усиленно крутил хвостом, вынырнув из чащи. Лошади перестали на него фырчать. Я слегка поддал пятками по бокам своей временной спутницы.       — Идем.              Дорога заняла у нас примерно полчаса.       Перед нами простиралось небольшое озеро посреди леса. Все как тогда. Все как я помнил. Только краски были тоньше, суше, желтее. Черные пятна елей оставались неизменными, словно они хранили это место до моего прихода сюда. Снова.       По спине прошла дрожь. Нас здесь было совсем немного тогда. С тобой. В отчаянии. Теперь я снова здесь. Уставший. Злой. И снова слежу за тем, кто в отчаянии. Страхе. Не сдаваться. Не падать.       Сохранить.       Но если твоему отчаянию было достаточно прошлого, испитого до дна, то здесь это было осознанием будущего. Оно его пожирало своей неизвестностью и предрешенностью одновременно. Не думал, что он осознает это за несколько бессонных ночей.       Интересно, с кем ты сталкиваешься по ту сторону век?       Они разговаривают с тобой?       Или только он один?       — Кричи.       — Что? — его голос раздался паникой по округе.       — Кричи. — я развернул лошадь и пошел вокруг озера.       И только видел как маленькая фигурка, помедлив, спешилась с коня и, испугав лошадей, начала свой безудержный вопль, перемежавшийся какими-то всхлипами, короткими выкриками. Лес вокруг меня раздосадованно хрипел старыми ветвями: «кого ты смел привести». Я нарушил это святое. Место. Святое для меня.       Но я не знал другого метода. Не знал другого способа.       Не знал, что еще я должен сделать. Не знал более ничего.       Я устал.       Но Армин был прав. Мне тоже было страшно. До тремора. До раскалывавшейся головы.       Я не хотел возвращаться в дом, который перестал быть моим.       Я не спас наш цветущий сад.              Я окрикивал Элвиса всю обратную дорогу до Штаба.       Но пес больше не вернулся.       

***

      853       Some Other Time — Yoko Kanno              — Смотри, два шага влево, два шага назад. Ой. Тебе вперед!       Я смотрел, как она держит его за руки, раскинув их лодочкой. Жан все же неумел для того, чтобы вести партнершу в танце, кто бы сомневался. Но сейчас я смотрел на них, как на что-то совершенно правильное. Совершенно справедливое.       За нами никто не придет сюда. Ни старые друзья, ни новые враги.       Старых друзей у нас не осталось. Все, кто мог бы быть мне другом — здесь. Но и о них я беспокоюсь. Потому что то, что может нас разлучить — уже так неумолимо близко. На этом грязном, подкрашенном разными цветами времени, я не могу сказать, что здесь уже верно, а что нет.       Схожу ли я с ума?       Или может я сплю?       Но меня держит здесь она.       Она повторяет за ним, оба смотрят в пол на то, как они пытаются синхронно перебирать ногами по невысокой траве. Он — в каких-то домашних старых ботинках. Она — в старых тряпичных туфлях, которые некогда прикупила на первое довольствие в Разведкорпусе.       Какие смешные.              Армин пытается разобраться с устройством какого-то инструмента и вместе с Ханджи и они пытаются натянуть старые струны на не менее старую… что это? Лютня? Скрипка? Командующая все же не примирилась с ним, все еще присматривается к нему, постоянно, болезненно. Ищет там, внутри. А он же реагирует уже не столь ярко. Словно борется с тем, что там, внутри.       Я надеюсь, что твои глаза не померкнут никогда…              Микаса спотыкается и в один момент к ним присоединяются Саша и Конни, бросившие лук и стрелы у стены расчерченного сарая. Единственный фонарь у старой тяжелой двери на кухню освещает их сосредоточенные лица, когда Жан снова начинает им объяснять схему.       Не бойся, солнце. Танцуй.              Капитан смотрит на них… страшно.       Простите, Леви Аккерман.       Я знаю, как болит Ваше сердце. В этом взгляде смесь нежности, отчаяния и такого омута боли, в который я боюсь заглядывать. В один момент он срывается и отбрасывает ветку, которую затачивал ножом, подходя к Жану и вставая на место Микасы. Ханджи отвлекается от лютни, зависая от такого зрелища с удивленно округлившимся глазом.       — Сначала три влево, потом два назад! А не два! И ритм держи, на кой тебе уши даны! — Его бурчание вызывает приступ хихиканья у Саши, но едва тот поворачивает на нее голову, как она становится самой идеальной ученицей.              О чем я буду жалеть?       О том, что тогда не присоединился к ним?       Или о том, как тогда, на море, вместо того чтобы смотреть в твои искрящиеся глаза, я смотрел за горизонт? Искал там, хотя должен был искать здесь. Я должен был смотреть на тебя.              Капитан отпускает руки Жана и встает рядом, как подбегает Ханджи и хватает за руки уже Капитана, не давая уйти далеко. Он недовольно бурчит, когда Жан начинает считать. Армин заходится хохотом, когда вместо ровного строя, они едва не заваливаются на пару Саши и Конни, отчаянно забывших про необходимость вступить.              Я бы отдал множество лет, чтобы никогда не стремиться к тебе и застыть этим моментом.       Так, чтобы нас никто никогда не нашел.              — Йегер! — Звонкий голос Ханджи раздается над двором, и я не могу больше прятаться в тени. Она подбегает и берет меня за руки, утаскивая в эту безумную шеренгу. Капитан довольно плюхается на бревно рядом с Армином, который так и не может натянуть струны — одна из них порвана прямо посередине.       — Кирштейн, слушай команду. Я считаю до восьми, вы делаете шаги на «раз-два-три», на «четыре» делаете паузу!       — Ты что, свадебный генерал, Леви?! — Ханджи отпускает мои руки, сгибаясь в приступе смеха. Я впервые за долгое время вижу, как она улыбается. Как краснеет Капитан, все также бурча отшучиваясь, что он видел и не такое в своей жизни. Как улыбается Микаса. Одетая в длинную городскую юбку, легкую блузу…              Она прекрасна.                     Даже в чужих руках этот цветок не завянет.                     Не люби меня, Микаса. Прошу тебя. Не люби.