Единственный человек, который лжет Леви

      Конец лета 850              — Какая же дрянь…       Леви стоит над Командующим, подпирая копчиком угол стола. Он приоткрыл окно, чтобы вывести запах, от которого и без изысков воротит. Но Эрвин пока что не отнимает от груди жестяное ведро, прижатое единственной рукой, боится каждого лишнего позыва.       Теперь разрывается не только голова, но и желудок, честно очистившийся от ужина.       — Зато рука перестала так гореть.       Аккерман протягивает ему стакан воды, мягко стекающей по глотке секунду спустя. Позывы прекращаются, но паника не отступает. Блевать перед Леви в собственном кабинете кажется наиболее низким во всей этой ситуации.       Но тот только внимательно изучает бледное, покрытое испариной лицо Командующего. Не упустить ни мгновения, ни момента, когда на него снова хлынет что-то неясное, туманно-прозрачное, наклоняющее комнату чем-то куда более неприятным, чем запах рвоты.       У Леви уже у самого кружится голова. В углах кабинета еще не проклевываются его кошмары, привычно напоминая о себе внимательными ясными глазками-бусинками. Но он уже готов к тому, чтобы с ними разговаривать. Ему не столь страшно перед титанами, как страшно сейчас, на самой кромке лжи.       — Эй.       Эрвин поднимает голову медленно, все же выпуская зловонное ведро из объятья.       — В порядке я.       — Все еще хочешь прогуляться?       Задумчивость — или же отсрочка? Логичный ответ:       — Уже не хочу…              Спустя час Эрвин подтягивает к горлу тонкое одеяло.       — Держи.       — Вторая часть?       — Да.       И Леви стыдно давать такой ответ. Стыдно, потому что это очевиднейшая неправда и то, когда конкретно Эрвин его расколет — банально вопрос времени. Не так сложно найти взаимосвязь. Это сейчас целый час они потратили на то, чтобы спуститься в подвал до умывальников с наименьшими потерями. Час, когда маленькая банка в кармане штанов физически жжет Леви Аккерману бедро.       — А если я не буду его пить и выпью и только одну?       — Ты тут капризничать решил? Не будет эффекта. — звук летит обреченно, скользит над гладкой поверхностью его одеяла.       И все же три глотка прозрачной жидкости решают его проблему.       «Хотя бы не блюет» — проскальзывает мысль у Леви, когда спустя секунду стакан возвращается в его влажную руку.              Тебе не пристало лгать. Ты так не любишь, когда лгут тебе, что это похоже на фарс. А сейчас это… Издевательство над ним. Насилие над сильнейшим из Командующих Разведкорпусом.              Iron Sky — Paolo Nutini       «Я думал, что для Командующего ты найдешь новый способ утолить боль.»       Мари пристально всматривается в его беспокойное и уставшее лицо.       «У меня не такой большой арсенал.»       «Я достану все что нужно.»       Она мотает головой так, что собранный пучок на голове разлетается мягкими волнистыми прядями.       «У меня — это у нашей медицины. Правда, достань мне несколько ингредиентов, я пришлю список через к утру. Но и это не замена. Просто заживляющее.»       «Неужели за сотню лет не нашли ничего лучше наркотика?»       «Это же тебе не палец порезать, Капитан…»              Первым спадает жар, бессовестно точивший кожу. Эрвин закрывает глаза в облегчении. Дальше уходит ломота, как если бы Леви бил его ногами. Дыхание становится спокойным, ровным. Вдох и выдох теперь не такие безнадежные. Дальше наступает тишина, переставая разлетаться звонким гулом, а укрывая чем-то теплым. Сердце налаживает безукоризненный ритм. Рука перестает болеть последней, и то, когда Леви уже собирается идти уходить — слышен шорох одежды прямо над ухом.       Нет сомнений, что это он.       — Подожди…       — Я думал ты спишь…              Лицо Леви прямо напротив, когда я открываю глаза. Горят свечи на столе.       Пустое ведро у стола. Его ботинки у двери. Мои ботинки у двери. Тени пляшут на потолке, саднящие и влекомые любым движением воздуха в комнате. Приоткрытое окно, дальнее. Чистый камин. Чадящий свет от свечей.       Мир словно приобрел краски в темноте. Черный стал не-черным.              Я стал догадываться.                     «Военный Н. Потеря нижней трети голени. Ожоги. Назначено терапевтическое обезболивание препаратом К.»       «Военный А. Утрата правой кисти по результатам операционного вмешательства (заражение, некроз). Назначено терапевтическое обезболивание препаратом К.»       «Военный Л. Операция по удалению части кишечника (сепсис). Терапевтическое обезболивание препаратом К.» — и ровным почерком Доктора дописана дата смерти.              «Я придумала единственное лекарство, единственное свойство!» — Кричит Мари, перекрикивая меня. Она так яростно защищает свой способ, что мне не хочется, чтобы она была неправа. Но она придумала действительно адский вариант. Хуже я не мог предположить: назначить терапию наркотиком, который вызывает зависимость быстрее, чем мы могли бы себе представить. По правую руку мою лежит отчет, извлеченный из Королевской лечебницы.       «Вызывает зависимость… прекращает передачу болевых импульсов в мозг… тормозит деятельность сердца… вызывает снотворное действие при высокой дозировке, при низкой — вызывает улучшение настроения и бодрость…»       Сто страниц текста, половину из которого мне переводила Ханджи — с биолого-химического на человеческий.       Доктор стоит рядом, и этот увалень несмотря на свою квалификацию не может сказать ни слова. Это была его идея, как удивительно то бы ни было. Но Мари цепляется за нее как за единственную соломинку.       Она утопает в криках, поселившихся в лазарете после Исхода.       Она по локоть в солдатском говне, кровищи и гное.       Она смотрит на медицинские карты, которые прислали из Хлорбы, где проводятся операции на ее людях.       Она просыпается ночью от криков, когда в Штабе раздаются эхом десятки голосов оставшихся, когда они суетливыми тенями ходят под окнами и бесконечно курят. В одну из таких ночей, открыв в ночи окно, она и познакомилась с мужем, страдавшим от боли — откушенной ступни.       «Я предлагаю воспользоваться этим. Пожалейте своих людей, Командир!»       У нее длинные волнистые волосы, собранные в кичку сзади. Маленький рот, который открывается все горше и больше на мое желание воспользоваться естественным правом вето.       «Эрвин, может… Что если мы испытаем на нескольких, а потом распространим на всех остальных? Это чисто научная выборка!» — Ханджи почесывает затылок, глядя в окно.       Это вечер того дня, когда Леви впал в бесконечно длинный сон. И я уже думал, что потерял его насовсем.       По другую сторону от меня сидит Моблит. Он насторожен, въедлив, но он ничего не понимает в медицине. И начинает чертить на длинном листе бумаги табличку. Как настоящий ученый.       Спустя полчаса споров и разногласий над pros и cons, Ханджи все же склоняет голову, одобряя слова Мари. Но венка бьется на моем виске:       «Зависимость! Ты хочешь людей моих подсадить?!»       «Там дозировка минимальная! Совсем!»       Мари вычерчивает формулу расчета так, чтобы понятно было всем, кто сидит в кабинете. Она знает, что делает. Вероятно… Вероятно стоит? Спасти от боли, которая не отпускает их?       «То есть… Если у человека слабая воля, то он…»       «Пристрастится. Если нет — это будет всего лишь усилие воли.»       «Где ты будешь это хранить? Бегающие по Штабу наркоманы у поиске дозы мне не нужны.»              — В стакане был кодероин?       Леви цепенеет. Быстро. Слишком быстро. Неожиданно быстро.       — Аккерман, чего ты улыбаешься?       — Извини, я просто… Не понял, как на это реагировать.       — Что я разгадал твой план? Или точнее «ваш»?       — Мой.       Он опускается на колени перед кроватью. От Эрвина все еще немного тянет желчью и зубным порошком, но подушка свежая, отдает запахом прачечной и солнечного ветра.       — Ты же знаешь, что это может повлечь зависимость.       — Я знаю.       — И поэтому поишь меня этой гадостью?!       Леви думал, что он немощен и слаб, что кодероин в его венах делает из него что-то физически неспособное к битве. Но Командующий вскакивает с кровати и, наспех, прикрываясь одеялом, встает посреди комнаты.              «Эйфория, агрессия, рассеянность, раздражение — практически все. Главное понять, что свойственно ему конкретно.»              Леви сползает на пол окончательно, плюхаясь задницей на пол и вытягивая ноги.       — Или ты предпочтешь сдохнуть от боли?       — Я тебе верил!              Крик раздается по комнате. Штаб застывает — Леви чувствует это физически. Словно все вибрации перестали существовать и даже ладони, положенные на пол, нагреваются от пустоты под ними, словно материя вокруг тоже перестает существовать.       — Ну вот и твоя очередь.       Эрвин задыхается в словах, которые рвут где-то внизу легкие.       — Ты несправедлив.       — Возможно.       Тишина давит, звуки словно прорываются сквозь заслон ядовитых цветов. Эрвин, закутанный в одеяло, похож на призрака, но слишком ярко отсвечивают углы его челюстей — изможденно худых.       — Я не просил этого.       — Я знаю.       — Тебе проще меня убить? — шепчет Смит в отчаянии.       — Ты бы не выдержал. — и Леви уже потом ругает себя за ухмылку, которую не смог побороть. — Это тебе не…       — Это всего лишь рука!       — Это целая рука, Эрвин! Четверть! Рабочая рука!             

***

      — Он будет стремительно идти в отказ, говорю тебе. Пока он с правительством разбирался так и чувствовал себя на коне, а тут бред какой, что мы его… Ладно еще не положили в лазарет, а то я уверена, что там была бы невероятных размеров истерика… — Ханджи сопит, глядя на то, как Эрвин говорит о чем-то с младшими разведчиками во дворе.       — Это не твоя затея. Не твоя задача. Я не хочу никого подставлять. — Леви рубит слова. И Ханджи почему-то совсем не кажется неправильным его обнять.       — Аккерман… — Она шепчет ему в волосы, надеясь, что сможет подавить то, что так темно и скребет внутри, в самом горле. — Ты ни в чем не виноват.       — Виноват… — Выдыхает он эхом ее собственных слов. — Я виноват, Ханджи. Я не спас. Я не уберег. Меня там не было!       Голос разбивает громом стекла изнутри. Закрытые окна хранят его истерику, даже если он прижимается к груди своей соратницы. Ханджи молчит, слушая его сбивчивое дыхание. Звук его голоса словно разбивает ее, как направленная сила. Как стрела.       — Я сейчас только могу покаяться. Я… Я совершил ошибку. Я совершил ошибку, Ханджи. Я…       — Ты был на могиле Рал?       Ее вопрос разбивает его дыхание ровно пополам.       — Ты был на могиле Эрда?       Но он молчит, нервно сглатывая. Не был. Не успел. Все так закрутилось. Все было таким быстрым, мгновенным. Слишком скорым в своем течении. Настолько, что Леви не заметил, как лето подошло к концу.       Не заметил смертей. Не заметил. Словно все пролетело, как стая птиц, и оставило только какое-то тяжелое, гнетущее ощущение, не поддающееся очищению. Неуловимое. Не дающееся в руки. Все смазалось. Словно не было предыдущей жизни. Не было ни Исхода. Не было Изабель и Фарлана. Не было белого собора. Не было Кенни. Не было…       Ничего не было.       Мир наложил свои чары. Свое проклятье.       Проклял Леви, сделал своим заложником. Сделал своей игрушкой или… Или вверил его судьбу в чужие руки? Сделал так, чтобы он сам поверил в то, что все так и должно быть? Что все так и было предопределено?       Капитан Леви Аккерман — не игрушка в руках Эрвина Смита. Он сам — его проклятье? Или… Или наоборот?       — Ты сделал все, чтобы спасти Йегера. Ты не бросил свой отряд. Ты… Леви, ты хороший человек…       — Ты понимаешь, что я никого из них не уберег? Из всех них — никого. Только Эрена.       — Ты не мог уберечь. Ты не мог уберечь своих ребят. Ты знаешь, с кем мы имеем дело, Леви. Ты видел Леонхарт в деле. Ты знаешь, ты точно знаешь, на что она была способна. Ты видел Кенни-жнеца. Ты знаешь, что это было непредсказуемо и… мгновенно.       — Я не спас. Я не…       — Ты сделал все ради того, чтобы все было… хорошо.              — Может я все только рушу?              Он замирает в ее руках. Объятья Ханджи становятся все крепче.       — Дурак ты, Аккерман… — Из нее течет каким-то тихим песнопением. Вкрадывающимся в уши шелестом травы. — Ничего ты не рушишь. Что бы мы без тебя делали? Ты все сделал так, как должен был. Ты сделал все правильно. Не жалей. Тебя это сожрет. Пожалуйста, только не жалей. Уже ничего не изменить. Не вернуть.       — Он злится на меня… справедливо. — Шепчет Леви еще тише. Шепчет с болью. Шепчет в осознании собственной боли. И его боли. — Я его предал. Подсадил его на наркотик. И… Я не знаю, что будет.       — Он не мучается от боли. — Ханджи закусывает губу. — И это прекрасно. Ты не знаешь, что это такое, когда боль постоянная.       — Я? Не знаю? Шутишь? — Бурчит он.       — Не знаешь. — Настаивает Ханджи. — Когда боли слишком много — ты не понимаешь, что такое жизнь. Не понимаешь, что такое сила. Что такое тело. Ты не можешь ни жить, ни дышать, ни думать…       Она умолкает, переводя дух. Умолкает и тишина в ее комнате становится слишком громоздкой. Несмотря на то, что на улице день — у Зое и Аккермана наступает поздний вечер. Зимний. Холодный. Леви почему-то вспоминает ту ночь, когда она вломилась в его комнату пьяная, а потом… А потом к нему пришел Эрвин…       — Все, что ты хочешь — чтобы оно закончилось. Даже если это твоя собственная жизнь. Вот что такое боль. Ты хочешь обречь на это Эрвина? На страдания? На то, чтобы он мучался? Чтобы ему было больно? Ты не садист, Леви Аккерман. Ты справедливый человек. Ты сильный человек.       Она хватает его за плечи и отрывает от собственной груди. У Леви раскрасневшееся лицо. У Ханджи по щекам текут тонкие струйки.       — Ты сильнейший воин человечества, Капитан Леви Аккерман. Я верю в это. Не только в бою. Здесь — ты тоже самый сильный. Рано сдаваться, Капитан Леви. Нам нужно еще отвоевать Шигансину. Нам нужно вывести нашего Командира из болота. Мы не можем сдаться…       Но у него в глазах только очевидная боль. Острая, как осколок льда. Острая, как холод. Как зимний мороз. И этой боли уже никто не может помочь. Даже он сам.       — Ты говоришь слишком патетично.       — Ты никогда не любил это слово.       — От тебя его как-то и услышал впервые, а потом как-то… прижилось.       Он вытирает лицо рукавом рубашки. На улице начинается гроза и разведчики забегают под козырьки, под крышу. Эрвин уходит со двора и уже в коридоре раздаются тяжелые шаги, смех и голоса.       — Ты права. — Он уже собирается уходить, когда резко оборачивается. — У меня есть дела на кладбище… А ты?       — Я уже дала распоряжения, все… все будет сделано как нужно. Камни установят как нужно.       «Как это необходимо. Они заслужили того, чтобы быть похороненными как настоящие серьезные разведчики. Пусть это даже мои смышленые малыши…»       Она отворачивается к окну.       — Зое.       — Что? — Не оборачивается, смотрит на то, как капли первого дождя угрожающе зеркалят ее собственные слезы по лицу.       — Ты устала.       — Я знаю, Леви.       — Ты была у Мари? В лазарете? У Моблита?       — Я… У меня много дел.       — Займись собой сначала.       

***

      Конец лета 850       Good Things Come to Those Who Wait — Isak Danielson       Когда он уходит, дождь начинает тарабанить по окнам так, что ей становится страшно. Хромая, она разворачивается и, рефлекторно потирая шею, выходит из комнаты. Поднимается наверх, звеня ключами под взгляды разведчиков. Новенькие про Схрон ничего и не знают. А вот… А старенькие… А кто остался, кто помнит?       Закусывает губу, когда пытается провернуть ключ в замке, но не получается его даже всунуть нормально. Она бесится и в негодовании и бессилии ударяет по дереву кулаком. Через секунду щелкает замок.       — Какого хрена, Бернер?       — Что ты здесь делаешь? — шепчет он, отходя чуть в сторону, чтобы пропустить ее на чердак. Она проходит и аккуратно, совсем медленно садится в кресло, на котором раскинуто какое-то старое одеяло.       — Один здесь отдыхаешь? — Чуть улыбается она, но он смотрит на нее и в нем — только тревога. Проскальзывает к ней совсем незаметно и опускается на колени перед креслом. Только ни капли удивления. Ханджи знает, что он никак не может выгнать из головы ту самую проблему, из-за которой ей запретили пока идти в Лабораторию. Ровно как и запретили ей читать, писать, и вообще опускать голову вниз. Запретили много сидеть за столом. Побольше лежать и гулять. И Моблит отлично про это знает.       — Ханджи, зачем выбралась из комнаты. Тебе нужно лежать!       — Моблит, мне жутко скучно.       Она знает, что ключи от огромного амбарного замка забрал он. Он — ее руки. Она может только командовать, но не сдерживается постоянно, отрывая его от работы и физически влезая в процесс. Ему нужно доработать то, что она придумала уже давно, но не могла понять, как это сформировать, как это применить.       Старая задумка, которая когда-то была случайной глупостью, все же повредившей ружья Военпола. Взрывчатый камень. И железный бамбук. Две технологии, которым все же нужно было однажды соприкоснуться.       Так рождались громовые копья.       Но Моблиту приходится наощупь пододвинуть стул и все же сесть на него, не отводя от нее взгляда, пока она смотрит на него с какой-то такой смесью эмоций, которая раньше точно ей не довлела.       Эрвин приехал несколько дней назад. Они же с Ханджи — раньше, высидев только «обязательную программу» коронации, оставив в Митре только Командующего и Капитана.       — Скучно — не причина для того, чтобы ломать свое здоровье.       Он знает, что ей больно, но это не такая боль, которую нужно снимать. Мари разводит руками и бесится, когда Ханджи пытается бодриться и хорохориться. Единственное, что ей Мари дозволила — сидеть в ее кабинете и играться с ее ребенком. И Ханджи увлеклась на время, но все же в один момент и это ей наскучило, и она стала появляться в лазарете реже и реже, понимая, что ее просто саботируют и отвлекают. То была правда, но абсолютно нечаянная — Мари и Моблит действительно ее отвлекали. Но только как приехал Леви, посетивший медсестру, как просто за десять минут решил проблему ее желаний и медицинских запретов. Закрыл все окна и вышвырнул их с Моблитом из Лаборатории, разрешив последнему только забрать накладные и чертежи, чтобы сформировать документацию на закупку изобретенного за дни и часы великолепной Ханджи Зое. И закрыл Лабораторию на ключ.       Но у Ханджи и так там… совсем не клеилось.              Когда они приехали, их встретила тишина.       Их — потому что она не рискнула идти туда одна. Прикрылась травмами, полученными в пещере. Скрипнула старая дверь под руками Моблита. Пустая Лаборатория, куда не успели добраться жуки из Военной Полиции только потому, что все было спрятано в подвале, откуда ключей никто не нашел. В Лаборатории был взломан замок, небрежно кинутый на траву совсем рядом.       За то время, что их не было, по Штабу прошлась снова та самая волна, которая была во время Исхода. Вскрытые комнаты, испуганные разведчики, которых если и кого-то — особо дерзкого — брали под арест, то вывозили кусками. Остальная часть продолжала жить под надзором в Штабе, изолированная в собственных комнатах. На расспросы Ханджи или Леви, разведчики воротили лица. Словно были обижены, что их оставили, несмотря на коронацию, несмотря на переворот. Несмотря на истину. Но когда Эрвин вышел из темноты и появился в Штабе, настроения сменились.       Хрупкое, хрупкое общественное мнение. Даже если это мнение таких закаленных людей, закаленных и сильных. Но только им было представлено больше, чем многим другим, так желавшим понять что же происходит.       А потом все резко стало ясно.              Плачущая Ханджи Зое, хромая и криво отмахиваясь, пыталась сбежать от Моблита Бернера.       Разбитый и насовсем лишившийся сна Леви Аккерман, пытавшийся вести прием и провести расследование по поводу мародерства и насилия над разведчиками в переходный период перед свержением Правительства.       Безрукий Эрвин Смит, который пусть и держался, но все же…              Эрвин объявил дополнительный набор в Разведкорпус, разослав новость по городам и округам. И в Штаб потянулись бывшие военные полицейские, гарнизонщики и даже некогда бывшие кадетами гражданские. Защемило сердце, когда пришлось осознать — у него снова нет никого, кто мог бы помочь. Кому можно было бы поручить отбор и тренировки. В этот раз не было даже Майка Захариуса. Упрямца. Очень любимого упрямца. Ему можно было бы это все доверить. А теперь… Кому вообще можно доверять?       Леви — от имени Командующего и с согласия увлеченного своими любопытными делами Закклая — собирал комиссию по расследованию, направляя запросы и откровенно сваливая в Митру, представляя собой и суд, и обвинителя, и защиту. Опрашивал, выяснял, требовал. Холодел. И холодил всех тех, кто попадался к нему на допрос. Ему не нужен был суд. Хотел видеть тех, кто не переживет переход Правительства в должности.       Единственный, кому он казался по зубам — Найл Док. Он был первым из второй половины опрашиваемых. Леви уже и без него было все ясно, но диалог не складывался только потому, что единственным аргументом Дока было «меня может допрашивать только Закклай. Или Смит. Пусть уж снизойдут до меня, ничтожного.»       Леви не стал возражать на его довод. Леви нечего ему было предъявить — и так все было понятно. Леви сломал ему нос. Не пожалел. И Док, кажется, понял, за что.              Леви просто бежал из Штаба, не желая снова быть выкинутым из комнаты или кабинета Командующего Разведкорпусом. Цедящий «пошел вон» Эрвин так и остался зарубкой на сердце. Зарубкой, все же заставившей его бежать из Штаба в тот же день. Не прощаясь и только удивляя Мари своим отъездом.       «Он не дастся!» — Она и шептала, и вопила одновременно, пытаясь не разбудить ребенка, лежавшего здесь же, в кабинете.       «Тебе он поверит точно. Тем более, что скрывать больше нечего. Сам придет, не ходи к нему.»       Леви хотел бы злорадствовать, но все равно понимал, что так не выйдет. Не получится. И Эрвин сам придет к Мари за той самой противной ему «дозой». Не потому то зависим, а потому что боль никак иначе не унять. Мари и Ханджи были правы обе. Боль — это куда страшнее, чем кажется.       Но безразличие — страшнее. Страшнее, чем крики, оры, скандалы. Лучше бы Эрвин на него кричал. Кидался бы предметами — Леви бы не сказал ни слова. Он заслужил это и Эрвин действительно вправе.       Только… Почему все правы, а один только Леви виноват?              У Кенни нет могилы. Скитаясь Митре, Аккерман только и может половить себя на мысли, что единственной памятью о нем осталась только его собственная вновь обретенная фамилия.              — Аккерман, ну ты же не дурак. Ты же понимаешь, что Смит теперь… Почти отыгранная фигура. Не с такими травмами…       — Дариус, Вы плохо знаете моего Командующего. Списать его у вас не выйдет.       Это была единственная попытка Главнокомандующего переговорить с новоиспеченным Аккерманом.              Скитаясь по Митре каждую чертову ночь, прислушиваясь к нотам собственных сапог, стучащих по столичной брусчатке, Леви ловит себя на мысли, пролетающей быстро, словно бы нечаянно. Закклай же отчасти прав. Мари говорит, что ампутация не влияет на срок жизни как таковой, но…       Эрвин — Командующий Разведкорпусом. Неужели он останется в стороне, когда придет пора войти в чертов подвал? Если они в него когда-то войдут…       И Леви пьет, пытаясь то ли просадить жалование капитана, то ли просадить печень, то ли просадить время между допросами. Но просаживает только собственное убеждение. Все ниже и ниже: Эрвин не будет смотреть на это со стороны. Он будет в самой гуще событий. Обязательно будет там.       Но разве есть Леви до этого дело?       Он теперь… Кто теперь? Капитан в изгнании? Нужно возвращаться и начинать тренировки, но он пытается вторую неделю спрятаться от всего мира в чертовой столице, где хаос властвует над пока еще не совсем установившимся порядком. Этого не видно с самых низов, не видно обывателю, но Аккерману приходится иметь дело в теми, кто во власти, кто в деньгах. С теми, кто в тревоге. Хистория — закрыта для них к посещению, и никакие поводы не могут пока ее убедить. Она ждет писем от Эрвина Смита, который для нее в один момент становится советником и… Отцом?       А Эрвин Смит не хочет его видеть. Слышать, чуять и даже помнить о нем не хочет. И с покаянной бы головой вернуться. Но из этой дыры у Леви не хватает сил выбраться. Он существует на дне самого глубокого колодца. Или… Не существует? Едва дышит. Едва смотрит. Живет только тогда, когда выходит на допросы. Пока работает. И на этом… все? Ночи длинные, пока еще теплые. Но ветер уже холодный.       Леви идет по набережной в ночи и с очевиднейшим для себя стыдом приходит к выводу, что все же не может отказаться. Отказаться от Эрвина Смита, даже если этот сучий потрох его будет ненавидеть до скончания века.       Ошейник, который он сам на себя надел, затянут туго.              — Ханджи?       — Ты истеричка, Смит. — Фривольно и абсолютно бесстрашно заявляет ему Зое, прямо с порога, отбивая приветствие посреди пустого кабинета. Открыты окна, но какой дурак будет слушать ее звонкий голос из такого помещения?       Не удается. И Смит только едва наклоняет голову вбок, пристально изучая лицо Майора. Он все еще бледен, но стабильно отшучивается на замечание каждого вновь приходящего, что он просто давно не выходил на солнце, поскольку много бумажной работы.       В Штабе много людей. Новеньких. Совсем новеньких. Эрвин злится, но одновременно благосклонен ко всей этой ситуации. Ему ясна идея. Ему ясны мотивы. В первую очередь собственные. Во вторую — мотивы Ханджи Зое, которая пришла его оскорблять в самый неприятный ему час. За ключами же? Ее саму ломает как зависимую без дела и без доступа к своим же исследованиям.       Знает ли она о «лекарстве»? А ведь стоило думать, что этот секрет доверен только Мари, уверенно и молча поящей его каждый день по два раза этой гадостью. И Леви, который не выдержал и уехал.       Скучает ли он? Нет. Пытается себя убедить, что нет.       Но Ханджи? Навряд ли ее это занимает?       — У меня нет ключей от Лаборатории.       — Ты думаешь, что знаешь своих людей насквозь? — Выпад.       — А разве нет?       Слишком спокоен.       — Ключи у Бернера. Мне это известно. А ты — ебанная истеричка!       Эрвин хмурится. У него однозадачность. Но под окном какой-то шорох и шум. Нужно встать с рабочего кресла, но тогда он снова начнет чувствовать боль. А тут, пока он сидит и ровно-ровно дышит, занимаясь бумагами и заявлениями, он словно забывает про свою правую руку. Точнее… Про то, что от нее осталось и без кодероина чувствуется чрезмерно сильно несмотря на отсутствие.       — Чего ты хочешь?       — Чтобы ты перестал себя вести как конченный долбоеб.       — Ханджи. Не ругайся.       — «Ханджи. Не ругайся»! — у нее у самой зашкаливает истерика в голосе, истерика подлая и хищная. Ей наплевать на то, кто ее слышит. Наплевать на то, что она по сути своей говорит и кому она говорит. — Он тебя, сука, выходил!       — Меня выходила Мари. А Леви просто подлец.       Ханджи кричит на него еще очень-очень долго. Почти десять минут не затыкаясь и повторяя свои пассажи раза по три-четыре. Памятуя все несколько последних дней, пару недель — до того, как Леви, сжав зубы все же уехал в Митру, не желая больше мириться с таким…       Обращением.       — Если ты думаешь, что после этого я начну с ним разговаривать, то ты ошибаешься. Он мне нужен как солдат, а не как…       Не как Капитан?       Но что вложено в это слово?       Выбило ли комой, кодероином? Рассосалось ли по крови с чужой, перелитой?       — Тебе нужен человек. Человеку нужен человек, Эрвин Смит.       Не дожидаясь ответа, она выбегает из кабинета, хлопая дверью так, что где-то кого-то из новобранцев разбивает паника.