Единственный человек, который лжет Леви

      853       Я пел (чтоб не сойти с ума) — Би-2       Я смотрел на это небо.       Оно бледное, потянутое облаками.       — Эрен, идем есть!       Единственное что нас сейчас объединяет — просто банальный быт. Такой простой. Такой… спокойный. Нет ни титанов. Нет ни Стен.       Не забирайся в голову. Иначе тебя парализует.       Снова туман. Убери его, изничтожь.       Какой красивый этот мир.       Микаса садится со мной рядом на большое покрывало, которое мы нашли где-то в закромах. Оно еще немного влажное по краям — мы недавно сняли его с веревок, натянутых поперек двора.       Поворачиваю голову едва-едва, чтобы взглянуть на нее еще раз. В очередной. В очередной бесконечный раз, за повторяющейся пленкой движений. Словно подернутая туманом, «расцелованная солнцем» — она немного загорела. Сухая, похожая чем-то на Ханджи, но еще больше — на Леви. Я не люблю смотреть в ее глаза. Это всегда так… больно.       — Пойдем, Эрен.       Но голос, звенящий от моего имени из ее уст — всегда страшно. И безмятежно притягательно. Как листки дерева. Один за одним — опадают. Скоро придет осень. За ней очередная зима… Потом мы собрались за море. Но сейчас мы ушли за горизонт, потеряв всех и вся. Оставшись зализывать свои бесконечные раны.       — Микаса…       Она немного поворачивает голову и прядь ее волос съезжает, шелковой кисточкой слетая с плеча. Ее белая рубашка — на манер Капитана Леви Аккермана. Но тот носит ее застегнутой, на мужской строгий манер, распуская пару верхних пуговиц. Она же носит белую рубашку как Ханджи — расстегнув до груди. Вольно. Так куда проще, прохладнее.       — Ты поедешь с нами на море?       — Конечно…       Ее «конечно» — мягкий выдох. Мне его достаточно, чтобы сделать вдох.       Солнце сядет и через пару дней с утра мы выедем наружу. Еще дальше — к большой воде, где наши патрули. Мы не поедем к ним. Капитан просто поморщился, когда Командующая ему это предложила. Но не смог ей отказать в прогулке.       «Мы поедем немного иначе. На самый запад.»       И остальным оставалось только согласиться.       Я смотрел на нее, нависшую надо мной, пока лежал на покрывале. Я смотрел… И смотрел, пока она не улыбнулась. Улыбнулась легко, спокойно. Меня настигло откровение, истина которого была мне извечно известна. Я не был готов ее предавать. Не был готов от нее отказываться.       Она положила мне руку на плечо и легко, одними только пальцами, тихонько толкнула.       — Эй, нас ждут.       Я улыбнулся ей в ответ. Но внутри меня что-то горело. Я всегда хотел чего-то… большего? Невероятно счастливого. Невероятно красивого. Но я знал, что меня ждет в конце пути. До того, как пойти на самое дно — я сделаю то, чего хотел всегда. Что было мне всегда нужнее моих клятв. Первоисточник боли, который я так хотел уничтожить.       Ты же будешь ждать меня там, Микаса?       — Что на обед?       Она завела прядь за ухо. Какие обыденные вещи я могу у тебя спросить? Пока мы здесь, в мире и покое?       Я бы прожил здесь всю свою жизнь. С тобой. С Армином. Со всеми ними, кто ждал нас сейчас за столом…       — Саша подстрелила зайца и утку, так что у нас просто пир.       Ее глаза — я не люблю в них смотреть, поэтому потрошу взглядом небо, читая боковым зрением ее легкую улыбку.       — Саша не боится одна ходить в лес?       — Мы ходили с ней, она опытный охотник.       — Но там же звери…       Они везде, эти звери. Везде и всюду жаждут нас прикончить. Но эти звери — не те. Хотя для них мы тоже монстры. У них есть зубы. У нас есть пули, стрелы. У нас есть технология. И мы тоже сами по себе звери — перед лицом их, других — у нас только зубы. И жажда жизни. И больше у нас нет ничего. Не было. Долгих сто лет.       Какое это распирающее чувство, душит изнутри. Словно внутри не легкие, а печки.       Ханджи кричит в открытое окно. Зовет нас.       У меня так мало времени. Так мало шансов.       Такое горящее желание остановить чертово время и жить здесь с вами вечно.              Когда я зашел на кухню, за столом сидели уже все. Микаса скользнула передо мной, чтобы занять место рядом с Армином. Мне остался стул между Конни и Капитаном.       Пап. Папа, почему все так сложилось? Я смотрел, как Капитан Леви передает большую миску с овощами по кругу, от меня, туда, дальше. Как Конни смеется. Он нервный. Он тоже всех потерял. Почти всех. Пап, почему у нас все отняли? Почему мы с мамой так больше не сидим? С мамой, с Микасой? У нее были вкуснейшие блинчики. Там было так тепло и хорошо… Пап, папа!       Доктор Йегер.       Атакующий титан.       — Тебе плохо?       Я помотал головой, ловя на себе строгий взгляд Ханджи и растерянный — Микасы.       — Спасибо, Браус! — Капитан короток, но это очень важно для Саши. Она резко покраснела и уперлась лицом в тарелку. Капитан редко улыбается. Но он знает, что можно кому-то сказать, а что нужно кому-то услышать. Они с Командующей смотрят на нас как на своих… детей? Может быть их дети были бы нашего возраста? Может быть. Никто не знает как бы сложилась жизнь, если бы это было… бы… не так.       Мам, меня тут даже вкусно кормят! И все же стал разведчиком! У нас веревка посреди двора!       В домике.       Далеко за Шигансиной…       Все сложилось именно так, как ты боялась. Вот как оно вышло… Смешно.              Но Ханджи мне не мать. А Леви — не отец. Но я знаю, что если что-то пойдет не так… То я мог бы всегда… Прийти к ним за помощью. За просьбой. За советом. Меня бы пожурили? Вероятно.       Но я не могу. Простите. Названные сестры. Названные братья.       Названные родители.       Мы все еще огонь, а не поклонение пеплу. Мы сила.       Которой тоже нужна защита.       И я хочу, чтобы больше никто не смел быть охотниками в нашем лесу…              Жан разводит камин ближе к ночи, когда мы возвращаемся в старый дом едва ли пьяные свободой и жизнью. Он был так рад, что смог потанцевать с ней, что я не смел шелохнуться, высказаться. Если сейчас у меня есть мгновения, которые я могу отпустить — я отпущу. Потому что знаю, что не смогу всю жизнь тебя беречь.       Я бы завел тебя за спину. От всего этого мира бы укрыл. Спас.       Я понял, чего я хочу.                     Ханджи садится к распростираемому огню все ближе и ближе. Словно не боится, что загорится ткань штанов. Кирштейн отодвигает ее колени локтем, а она только фырчит. Это не Командующая и подчиненный. Это совсем другие люди.       Спинка стула — теплое дерево, округлые ровные балки. Конни о чем-то разговаривает с Арлертом, Микаса убирает после ужина.       Какие дети. Как так вышло, что мы оказались здесь в таком дурном… Месте и времени?       

***

      Начало осени 850       Ты — vestfalin, UBEL       — Если что-то пойдет не так, то я завещаю тебе все, что у меня есть… — Бесконечное количество раз помысленное, но единожды — сказанное. Леви только улыбается, размораживая мышцы на лице, словно забывшие как двигаться в этом бесконечном полете между часами и днями, минутами и мгновениями. Он утыкается в плечо Командующему. Тяжелая рука скользит по талии, прижимая к себе ближе и ближе. Настолько, что ему приходится сделать небольшой шаг вперед. Рукав едва колышет ветром, долетающим из открытого окна. Архив пахнет парфюмом Леви, пылью.       — Ты за этим пришел?       — Да, за этим…       И только губы касаются лба. Молчаливое мое тебе согласие. Молчаливый тебе мой запрет. Молчаливое мое извинение. Мое страдание.       — У тебя ничего нет, ты крыса казенная!       — Ну, как минимум у меня есть люди…       И этого достаточно, чтобы он засмеялся. Сам, от собственных слов.       — Пиздец, невероятно ценное!       И только тишина заполоняет слух, когда Леви поднимает голову, чтобы снова увидеть это лучистое небо в обрамлении мелких морщинок.       — Это лучший повод, чтобы сказать, что ты больше не… злишься?       Мог бы не язвить, но это никак не стирает мягкую спокойную улыбку с лица Командующего.              — Я завещаю тебе все, что у меня есть…              Я скучал по тебе.       Все те долгие дни.       Я скучаю по тебе.       Все эти долгие месяцы.       Я буду скучать по тебе.       Все те годы, которые мне отмерены.              Я люблю тебя, Эрвин Смит.       Каждый чертов момент этой жизни.       Каждый подаренный мне тобою миг.              «Я завещаю тебе все, что у меня есть…»       Я вспомнил это. Рано утром здесь, пару дней назад и множество лет спустя.       И я бежал.       Бежал от себя.       По двору, по лугу, едва не споткнувшись об изгородь. Уже слишком после.       Как ты был точен в своем пророчестве.       У меня осталось только то, что ты мог мне завещать. Только люди. Твои люди.              Я люблю тебя, Эрвин Смит.       Каждый чертов миг, когда тебя нет.       Каждый подаренный мне шанс жить дальше.              «Я завещаю тебе все, что у меня есть…»              Я в тебя вхожу как в теплые воды, в наше лесное озеро.       Растворяюсь от твоего мягкого поцелуя.       От пальцев, скользящих по моему позвоночнику. От твоей несколько смущенной улыбки, тающей от моих влажных губ. От тех минут, пока я своим черствым сердцем чувствую, как бьется твое.       Меня растворяет эта жажда жить. Я так хочу жить. Каждый раз, когда я с тобой.       Давай, пожалуйста, будем жить еще много и долго, чтобы я никогда больше не слышал от тебя этого!              — Эй, Эрвин…       Смутное мычание, едва приоткрытые глаза. Он не отпускает меня. А я не собираюсь от него уходить. Едва разорвать поцелуй, совсем чуть-чуть, чтобы закусить губу и снова — и снова окунаться в этот бесконечный водоем. Это море. Этот океан — теплый и нежный, не допустивший насилия. Его и так было слишком много в нашей жизни.       Мое сердце стучит так сильно, что кажется, что вылетит к чертовой матери в открытое окно, но я чувствую его — сильное. Крепкое. То, которое справилось с моей ложью. То, которое справилось с моим предательством. С нашим лекарством.       Мои руки оплетают его спину. От лопатки к плечу. От талии к лопатке. Крестами — как ремни УПМ. Ты слишком большой, чтобы обнять тебя всего, но мне так хочется это сделать — объять тебя целиком. Навсегда. И никогда больше не отпускать.       Никогда.              «Вестник моего покоя…»              Послеполуденное светит в мой архив, и я слышу, как кто-то открывает дверь.       Но мне так наплевать.       И тебе наплевать.       Все так, как ты хотел.       Никогда… И никому.              Мы только поворачиваем голову, когда видим в коридоре застывших Ханджи и Моблита, сплетших пальцы так, словно мы не заметим.              «Воскресение мое…»              Эрвин смеется, шумно выдыхая.       Ханджи неловко хихикает и пунцово краснеет.       - Я думала, что… — и еще сильнее сжимает руку Моблита, смущенного, но все же не скрывающего своей улыбки.              И я перевожу на него взгляд только ради того, чтобы увидеть с какой любовью он смотрит на них в этот момент. Как ее много в тебе. Как в солнце — тепла. В тебе его тонны, километры! Хватит на весь этот чертов мир.              «Ты — мира весть во время боя…»              Я люблю тебя, Эрвин Смит…       Жаль, что я никогда не смогу тебе этого сказать.