Единственный человек, который лжет Леви

Он усвоил два урока. Первый урок: боль отступает,

как только ты прекращаешь борьбу со смертью.

И второй: пока ты слышишь, как бьется твое сердце,

ты не должен прекращать борьбу.

(с) Рю Мураками. Дети из камеры хранения.

      Осень 850       Рассыпаться на тысячи осколков. Вот что с тобой происходит.       — Ты докопалась до всех, до кого могла.       — А чего все так… истерят… — бурчит она, утыкаясь в мое плечо. И движение — уже привычное, простое. Логичное до судороги в костях — обнимает за пояс, щекой бороздя мою, грязную от реагентов и пыли заброшенной нами Лаборатории.       — Злая ты какая.       — Уже на «ты», уже не «вы»? — она улыбается, точно, улыбается! Приливает краска к щекам, как глупо-то.       — Да какая тут «вы»…       За последние дни они так привыкла сидеть в этом чертовом одеяле и не выходить из комнаты. Не совершать ошибки. Упирается теперь не носом, а щекой, больше не размазывает слез. Приходится держать ее — от лопаток и до затылка — рука, как Мари держит своего ребенка.       «Я бы сказала, что поболит и перестанет, но это такая штука…» — задумчиво ходит она по кабинету, качая в руках уставшего сына. Картина милая: она его только покормила и сейчас уложит спать, спускаясь обратно в лазарет на вечерний осмотр. Опасно ли это? Покуда ей не пишет муж — она отсюда не уедет. А ребенок…       Как шутит Ханджи, сооружая из бинтов и каких-то сложенных бумаг штуку на люльку «больше грязи — толще рожа».       «Будет сыном Разведкорпуса» — вскользь улыбается Эрвин Смит, выходя из ее кабинета после очередного осмотра.       «Главное, чтобы не облизывал чужие конечности…» — Леви Аккерман мечется в своих действиях, застывая над люлькой по стойке «смирно». Ребенок тянет к нему руки, и Мари хихикает, замечая округлившиеся глаза Капитана. Но в руки он его категорически не берет.       «Я грязный, не надо!» — он отнекивается как паникует. И Мари уже беззастенчиво смеется. Не ясно что он на самом деле имеет в виду, ведь он не появляется в кабинете Мари просто так, с тренировок или с конюшни.       «Что с четырехглазой?» — спрашивает он, когда Мари берет сына на руки, чтобы опустить его из люльки на кровать. Но Леви больше не увлечен этим. Стыдно признать, что боится.       «Как я могу понять — у нее переломы… кусочков позвоночника…» — Медсестра щурится. Потом морщится. Потом снова щурится, но уже изучая реакцию Леви Аккермана на свои слова. Он отводит глаза в сторону, но она спрашивает вдогонку, пока он не погрузился в решение чужих проблем:       «Как колено?»       Его передергивает. Так, что видно ей с другого края кабинета. Колено для него — хлеще шрамов на спине. Они прошли, а вот колено…       Как же так однажды вышло, что оно поломалось в этом идеальном организме. Удивительно, что у Капитана кости не поломаны. А вот все то, что гибкое, мягкое — это уже с вопросами. У него порваны связки, удивительно как он вообще ходит после переворота, пещеры. После Санеса, после убийства исследователей. После Кенни.       Но все же игнорирует ее вопрос. Она чуть обижается в моменте, когда он отвечает вопросом на вопрос:       «Она сможет участвовать в..?»       И замолкает. Это не секрет, что они готовят операцию по возвращению Шигансины. Ханджи каждый день мучает Эрена в сторожке ниже по течению реки. Но ездит она туда на экипаже иногда, когда просыпается и под завесой каких-то неясных чувств понимает, что это будет лишнего — скакать на лошади, хотя это займет всего лишь несколько минут, меньше получаса.       Но она не берет себе новых помощников, откровенно отнекиваясь от вопросов Эрвина о наборе в Исследовательский отряд. «Поговорим, когда вернем Шигансину!» — она говорит это с улыбкой, но только Моблит знает, что она готова не вылезать из кровати. Потому что болит и спина, и болит сердце. И душа, если она ее никому не продала в обмен на блестящий ум.       «Она сможет.» — Ответ утвердительный. Но уклончивый.       «Она тоже на… обезболивающем?»       Но Мари только качает головой.       «У нее другие боли. Она описывает как тянущие, вязкие. Это постоянная боль. С этой болью ей нужно смириться.»       «Это пройдет?»       «Я бы точно сказала, что да, если бы привязала ее к кровати в лазарете на пару месяцев, Капитан.» — Она вздыхает. Он медленно опускается на стул, стоящий у ее рабочего стола. Ее кабинет — это и рабочее место, и спальня, и детская, и сторожка лазарета: отсюда отлично слышно каждый звук, раздающийся внизу. Каждый стон. Каждый вскрик. Каждое кряхтение.       Понятно, почему она была заинтересована в использовании кодероина как обезболивающего.       «То есть..?» — продолжает за нее Леви и она спохватывается, продолжая мысль:       «У нее не повреждены нервы. Вообще это может когда-нибудь зажить… но пока это похоже на трещину или перелом хвостика позвонка…» — она начинает увлекаться и Капитан трясет головой.       «Как? «хвостика позвонка?»       Мари неловко отмахивается одной рукой.       «Это не смертельно, но опасно. Приложится еще раз — и окажется лежать в кровати. Насовсем.»       Ей не нужно сгущать краски, чтобы описать как все на самом деле будет. Она говорит сухо, четко. Так, что у Аккермана по коже бегут мурашки.       «А сейчас… Что… Делать?»       «Жить дальше…» — Мари обращается к колыбели и поворачивается обратно к Леви. — «Медицина здесь бессильна. Поможет только полный покой, но…»       «…но мы никогда в нем не будем…»       

***

      Осень 850       Let Me Be The One — Elias              — Госпожа Ханджи.       — Не называй меня так, Бернер, ты же знаешь, что это не приведет ни к чему хорошему.       Он обнимает ее сзади, за тонкую талию. Чертежи, свернутые и сложенные, едва шевелятся под ее руками. Даже если он не хочет этого делать — он сделает. Себе назло? Ей назло? Или… Но не получается — под пальцами тает загорелая кожа, улавливая ее дыхание. Каждый удар сердца. Все то, чего боится он сам — есть в ней. Соскальзывают с пальцев нижние пуговицы ее рубашки.       — Ты в себя что ли поверил, Бернер…       Поверил. Рискнул. До дрожи. Но ее пальцы сплетаются с его пальцами. Она лжет. Она ведет. Сколько ты пыталась это признать?       От нее пахнет свежим запахом пота, прохладным ночным воздухом и бесконечным запахом Лаборатории, свитым из химикатов, пороха, запаха дыма, газа. Всем тем, что действительно есть она сама. Выдыхает в ее волосы, задыхается в своем возбуждении.       Задыхается в риске, в отчаянии.       В любви.       Губы опускаются на влажную шею. От нее еще пахнет пролитым на рубашку алкоголем. Скоро выветрится. Он подчиняется ей, когда она чуть откидывает голову с тихим шипением. Никак не привыкнет. Когда опускает его руки ниже, заставляя расстегивать собственный громкий звонкий ремень, который оглушает, когда она вытягивает его целиком и тот с грохотом падает на каменный пол Лаборатории.       Она просит.       Выгибается, упираясь в него с тяжестью, трепетом, опираясь на грубую столешницу — с другой стороны. Бумаги идут в сброс, отпугивая жестяным шелестом.       — Ничего лишнего, слышишь? Ничего…       Она замирает, когда он касается ее шеи губами. Нежно. Бесконечно глубоко.       — …лишнего.       Оставляя холодные мятые пятна. Ничего лишнего, хорошо…       Пряжка ремня брякает о стол, раздаваясь эхом. Жесткая ткань майорской рубашки соскальзывает с ее плеч, сминаемая в два движения. Воздух становится плотным, влажным, словно они опустились на дно самой глубокой пещеры.       — Ханджи…       — Тише, Моблит…       Под его руками то, что кружит ему голову, что заставляет сбиваться со счета. Заставляет бояться. Заставляет…       Развернуть ее к себе, чтобы увидеть ее обозленный оскал. Нет, пожалуйста… Но она меняет гнев на милость, когда видит то, как он ее видит. Внутри расцветают цветы, мешаются листья. Под легкими в животе щекочет это самое, неуловимое. Беспечное. То, что отсутствовало, чего не хватало. Он боится ее ровно также, как и она боится его самого. Но поздно.       По ее коже — ряд форменных пуговиц его рубашки. Под его кожей расцветают снега и покрываются травой пустыни. Ее губы мягкие, нервные. Словно боятся, что не успеют урвать. Жадные.       Ровная длинная спина, покрытая мурашками. От температуры ли? Замерзла? Но внутри нее такой огонь, который он чувствует даже через одежду.       Ее язык проникает в его рот как во что-то свое. Собственное. Естественное. Он замирает, боясь сделать ей больно. Но она не об этом. Она о другом. Расстегивает рубашку, чтобы вцепиться цепкими пальцами в его кожу. Чтобы быть. Внутри тебя. Раньше. Чем ты будешь во мне.       Суетливо. Быстро. Холодно. Он только успевает судорожно выдохнуть, когда она тащит его за воротник рубашки к себе. Еще ближе. Еще. Трепет мешается со страхом, с робостью, застигающей на полпути. Пальцы смыкаются на бинтах, бесконечной змеей запутанных вокруг ее груди. Далекий отсвет свечи вырывает из мрака ее озадаченное лицо в тонких очках.       Там шрам. Шрамы. Он чувствует пальцами, проводя вверх и вниз. Но она только вскидывает голову, набирая воздуха, чтобы высказать ему все, что думает.       — Тише, Ханджи. Ничего лишнего…       Пожалуйста. Не говори. Я и так все знаю. Как тебя он тревожит. Но это мой любимый шрам из сотен, которые у тебя есть. Вот этот, под пальцами. Губы впиваются в губы — и не напиться, не рассказать.       Но что-то изменилось. От всепоглощающего чувства осталась только моментально сгоревшие угли. Или… Это что-то иное? Или это то самое, что тлеет, но жар дает куда больше?       — Не снимай…       — Ну уж нет. — И голос раздается по Лаборатории — тихий и угрожающий.       Мы остались одни в нашей обители. Думаешь ли ты сейчас об этом? Конечно думаешь.       Жалеешь? Жалеешь. Их и всех. И нас с тобой тоже. Только…       Давай проживем еще немного, сгорая как те самые кометы в небе, которые ты любишь?              Смотришь мне в глаза. Только почему же ты плачешь, Ханджи Зое?              Длинными змеями вокруг стола вьются бинты — почти бесконечные. Но эту бесконечность я буду тебя трогать. Скользить пальцами по смуглой коже. Оставлять отпечатки на твоих плечах от собственных ладоней. Я буду, слышишь, я буду с тобой.       Но этого мало? Чем ближе к развязке, тем более сухой и деловой она становится.       — Ты не хочешь?..       Но она только мотает головой, едва улыбаясь. И снова, и снова…       — Я делаю тебе больно..?       Она снова, уже чуть заметно, качает головой, но только отпустив самый конец бинтов, лентой взвившийся в воздух — целует. Дышит тяжело. Слюна вязкая. Ты плачешь снова.       И струится касание. Тонкое как нитка жемчуга. Яркое, как радуга после затяжного дождя. Покрывается мурашками, но это не холод. Тягучее желание — под кожей, тянет и саднит. Отогреть дыханием. Изнежить. От шеи — к шраму. От нежности — к страху. Ее мучает, дергает. Но пальцы — в волосы — не вырвать. Не прервать. Ладонями по спине — как бы теплее, но могу только заставить тебя гореть, госпожа Ханджи.       Маленькая ровная грудь — красивая. Но сказать — не сказать. Комплимент — чтобы услышать тихий вздох.       — Я просто скучала по тебе. — Шепот совсем рядом, но его не уловить руками.       — У тебя не было шанса по мне скучать…       — Это совсем не то, что ты думаешь.       Выше — и достать. Держать в руках — себя — ее.       Но тянет руки вниз, расстегивая ширинку — мою. Нетерпеливая — она, закусывающая губу. Серьезная, словно мы…       Но останавливается. Хватается за переносицу, но снова продолжает.       — Если ты меня разочаруешь, то я тебя закопаю… — Она шмыгает носом, а мне уже совсем не до смеха, когда она сползает со стола. Просила — ничего лишнего. Но не выходит. Она — почти нагая. Красивая как сам дьявол. И глаза горят. Этого не скроет уже ничто. Ни отблески свечей, ни темнота теней. Будь. Пожалуйста, просто будь.       И руки — цепи — сомкнуть, убить бы. Поглотить. Но только целовать — снова и снова. Властвовать — над собой — но голова, голова кружится бесконечно, заставляя входить в эти воды бесконечное количество раз. Я тебя больше не отпущу никогда. Никогда не отдам.       — Трогай. — И через сип пробиваясь шорохом листвы: — Трогай меня, пожалуйста.       Я хочу тебя здесь. Сейчас. А потом там. Где-нибудь еще. И как же страшно… Но еще страшнее, когда она опускается на колени. Медленно — утекает из моих рук.       — Ханджи, не…       Но только разве будет ли она, упрямая, слушать меня?       Только слышать — собственный бесстыдный неласковый стон — эхом ползущий из черных углов, из червленых светильников. С высокого потолка свисающий холодом. О тебе.       Здесь больше никого нет. И это моя тебе просьба жить.       — Ханджи, не надо…       Но непослушная — а когда ею была — так, что упасть руками на стол, подавив очередной стон, рвущийся изо рта. Не боишься меня. Но как бы не бояться тебя, когда ты такая ценная здесь передо мной на коленях вытворяешь такое, что никто до тебя никогда не делал?       То, что заставляет меня едва ли не терять сознание?       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. — Едва поднявшись, оставляя влажную струйку слюны с губ.       Ее голос — под моим запахом. Ее грудь — под моими руками. Ее губы — так близко и сторонится. Но не убоюсь я зла. Еще, дай мне еще. Целуй меня, госпожа Ханджи.       — Слышишь, Моб? Трах-нуть. — И шепчет, не поднимая рук. За очередным моим стоном — всматривается — и я подопытный. Подобный неразумному титану только одного жажду — только твоего рта.       Кивнуть — робко, краснеть — моментально. Она чувствует, что делают со мной ее слова. В ее руках я лишь эксперимент, всего лишь развлечение.       — Ты… Умеешь?       Она улыбается. Под тонкими очками — глаза блестят. Потому что пьяна в меру? Или…       Потому что ты самое любимое мое дорогое развлечение, Бернер?       — Я… Пытался. — И услышать ее смех, от которого внутри что-то падает. Гулко, так, что, кажется, она сама слышит этом громкий звук. Но не отречется, не откажется, льнет ко мне снова, пропуская между бедер. Горячо. В голове. Внизу.       И больше не произносит ни слова. Оставив на губах это ощущение праздника, отходит к столу, поворачивается спиной и опирается на него руками.       — Тогда рискуй… — но даже в слабом свете видно эту разлившуюся по спине синеву. От самой шеи — вниз, холодным синим, где-то слишком упрямым спустя столько времени, а где-то переходящим в грязно-желтое. Он чувствует боль, но так смирилась с ней, как смирилась с тем, что кому-то не важно, будет ли она в этот момент там, а не где-то еще.       — Нет.       — Что? — Она медленно оборачивается, и я физически чувствую, что еще немного и моя мечта разобьется о камни из-за физических причин. Мне нужны твои глаза. Мне нужен не кто-то. Мне нужна ты, Ханджи Зое…       И улавливает что-то, что я даже не смел сказать. Скидывает ботинки, брюки, белье. Легкая, худая, по-девичьи смущенная. И стол — деревянный, полированный, холодный. Пальцами по губам — скользнуть внутрь, но рот почти пересох от переживаний. Скользнуть вниз. Пальцами по губам — поджатый рот, мелкая трель в ногах.       Храбрится, глядя мне в глаза. Ловит меня. Дыхание мое, сорванное с губ.       В ней кипяток. Влажность. Измерить — заклинит приборы. Закусывает губу, но я не успеваю спросить. Не успеваю узнать больно ли ей — как запрокидывает голову. Дыхание — тишина. Ей больно. От шеи — до самого низа. От меня самого до запрокинутой головы, вытянутой вверх, натянутой как тетива шее. Я…       — Продолжай. — И на мое молчание возвращает голову, с чуть перекошенными очками на носу: — Продолжай!       Пальцами ползет по моим ладоням, упирающимся в столешницу. Приоткрыть ящики, чтобы она ступнями уперлась в них. Мы разнесем твой стол, но и к черту его…       Толчок. В ней узко. В ней горячо. Но эти глаза — напротив. Рот — приоткрыт. Мое безумие.       Нельзя так… Так быстро… Держаться…       Она молчит, только закусывает губу, и следить за ней все сложнее и сложнее. В голове ураган. Войти в нее глубоко, прижаться. Схватить ее за затылок, прижать к своему лицу и все же просить, нет, требовать! Требовать еще одного поцелуя, но она не сопротивляется.       Живая, алчущая. Едва качнуть бедрами, чтобы услышать то, что она скрывает, что не услышать так далеко. Дыхание. Она пытается дышать ровно, чтобы я не слышал, но ее язык, острый, скользящий по моему рту, выдает. Выдает ее желание. Как и выдает ее оно, когда она скрещивает ноги на моей пояснице. Холодные.       Влажный, вульгарный, откровенно развратный звук в пустом здании Лаборатории раздается особенно ясно. Соприкосновение тел — как химическая реакция. Ей нравится? Или ее это пугает? Она обнимает за шею, прижимаясь к ней щекой. Грудью — к груди. Острыми сосками царапает мою кожу. И тогда все сходится в один момент.       Отнять влажную от пота ладонь от стола. Еще один удар в нее — точный, резкий. Мокрый, терпкий. Запах поднимается между наших тел и дурманит. Дурманит хлеще джина, хлеще вина.       — Не надо… — Шепчет она прямо в ухо, когда пальцы, цепляясь кожей о кожу ползут от живота вверх. Но я тебя не послушаю, Ханджи. Не услышу. И сорву то, что должен.       Мягкий, с придыханием, обжигающий. Это еще не стон, это выдох. Сдержанный.       Не будишь их.       Освобожденная от бинтов — великолепная. Трепетная. Не пережать. Не сделать больно. Чуть сжать в ладони, скользнуть пальцами — наощупь, упираясь в твое теплое плечо. Я хотел тебя видеть, но я так боюсь на тебя посмотреть.       Держать ритм, мягко. Толчок за толчком — постигать тебя изнутри. Слушать и слышать тебя. Держать так рядом, держать так, как никогда и не мечтал. Не хотел мечтать. Ханджи Зое.       Опустить взгляд, и это… невыносимо. Это великолепно. Это красиво. И это… развратно. Маленькая узкая в своем поле зрения картинка, достойная того, чтобы вспоминать о ней еще много раз.       Ладонью ниже, там, где арена, где пожар. Чуть выше, во влажную мякоть, сминаемую под моим собственным натиском, в ворохе тонких волос. Я хотел знать. Я учился. Я хотел это знать только для тебя. Еще точнее, пытаясь сорвать пальцами стон, уже явный. Уже здесь.       — Моблит… — И мое имя из нее рвется уже с хрипом, рваное.       — Ханджи? — ответить по привычке, но собственное дыхание поверхностное, такое же рваное.       — Я… я тоже тебя люблю.              — Прости, я…       Чуть не упал, когда попятился назад — запутался в съехавших к щиколоткам брюках. Но она только свела колени, пунцовея и тяжело дыша. Задумалась на секунду, но спустя мгновение — улыбнулась. Как-то застенчиво, даже немного робко.       Нежная. Совсем не дерзкая. Совсем… Другая? Или все та же Ханджи Зое, но в совсем других обстоятельствах?       — Ничего страшного, ничего не… Ничего не будет.       Она собралась спрыгивать со стола, а я только и смог что подскочить, пытаясь застегнуть чертовы брюки. Изумленный взгляд.       Я улыбнулся ей в ответ.       — Подожди, здесь холодно…       — Да я…       — Я знаю, что сама. Пожалуйста, сиди… — И чмок в щеку. По-детски, совсем не претендуя. Уместный ли? Извиняюсь, что у меня сорвало крышу, чердак и снесло все здание по самый подвал — оставшийся инстинкт, которым я вколачивал в тебя свой член, пока столь позорно быстро не кончил? В тебя.       Она дышит все еще прерывисто. Все еще жадно ловит легкими воздух. Свечи трепещут, пока я пытаюсь собирать ее одежду, раскиданную по полу. И… она сидит. Не спускается со стола. Упрямая, делала бы все сама, но…       — Моблит Бернер.       — Да, Ханджи? — Откликаюсь на ее формальный вопрос ли, упрек.       — Ты обещал, что ничего лишнего…       — Я… — Накидывая ей на плечи рубашку, позволяя всунуть в рукава руки, — я, кажется, так и сделал? Нет?       Только она не отвечает, пока я отвлечен пуговицами. И едва поднимаюсь к самой верхней — попадаю в капкан ее поцелуя. Чуткого. Прикрыть глаза. Это… Твой упрек? Снова пальцами рваться к твоему телу, но уже поверх тонкой ткани. Обнимать тебя, ощущая, что во мне снова этой нежности полнится. Снова возгорится, несмотря на скорый исход…       — Это я… Я — нарушила. — Шепчет она, чуть отрываясь, но все же не отпуская меня далеко. Царапается — легко, словно бы задумчиво — по шее, по щеке, по груди. Исследует? — Я не должна была…       — Забудь, хорошо? Все что не должна была…       И подняв голову вверх, тая под ее касаниями, упираясь взглядом в потолок спросить об одном.       Наблюдая за нами оттуда… Они… Были бы рады?