О судьбе, встречах и теологической кухне (цикл "Хороший, плохой, злой")

Последние дни не задались настолько, что Робин начал подумывать, не исповедаться ли, последний раз он обращался с этим к Туку на Троицу. Или вообще сходить к отцу Феодосию. Во-первых, в лагере почти закончились припасы, точнее, закончилась копченая и вяленая рыба. А на одном хлебе, сыре и крепком эле шесть здоровых сильных мужчин и одна девушка, тоже вполне здоровая и сильная, долго не продержатся. Во-вторых, приближалось Успение, а жизнь в лесу не отменяла похода к праздничной мессе в Локсли. В-третьих, чтобы причаститься Святых Даров, требовалось очистить душу не только исповедью, но и грешить поменьше хотя бы в течение четырнадцатидневного поста. Дабы избежать искушения, разбойники сидели в лесу и носа не казали в город, так что шериф и стража получили короткую передышку. В-четвертых, сам пост. Обычно он проблемой не был — рыбы в реке и озере плавало предостаточно. Но с ловлей упорно не везло, вся рыба, как нарочно, обходила донки, удочки и садки. Робин вполне мог наведаться за провизией в Локсли и Найтон. Однако и здесь случилась незадача: сэр Эдвард с Мэриан отправились к родне в Шропшир, но поскольку дороги за пределами Ноттингемшира были небезопасны, Гай решил их сопровождать (это входило в число очень личных неприятностей). А в отсутствие хозяев ни свежей, ни копченой рыбы в обоих поместьях не водилось. Правда, Гай оставил Алана, на случай, если срочно понадобится что-нибудь разузнать в замке — для Вейзи он отправил оруженосца нагуляться по бабам, чтобы потом меньше отлынивал от обязанностей, — и тот явился в лагерь не с пустыми руками, но все имеет свойство заканчиваться. Для своих Робин какое-то время назад состряпал историю, что они заключили взаимовыгодное соглашение: Гай помогает им сейчас, пока Вейзи под защитой принца Джона, а он после возвращения короля замолвит за Гая словечко насчет должности шерифа. Заодно и Алана выгородил, хотя от Джона «слуге двух господ» все равно прилетело в глаз. И ладно бы неприятности закончились на отъезде Гая. Так нет! Еще и временный мост через Линн рухнул, четвертый раз за год! Надо сказать, временным он мог пробыть еще долго: каменный, построенный во времена Вильгельма Бастарда, обвалился посередине и требовал серьезного ремонта. А поскольку мост находился на королевской земле, две трети средств на починку должен был выделить шериф из казны графства. Вот только у него снега зимой не допросишься, и все тянулось с позапрошлой осени. Вейзи старался переложить расходы на деревенские общины, граничившие с лесом, и на лордов, в чьих владениях эти деревни находились. Лорды отбивались, крестьяне молились, чтобы чаша сия их миновала — такие деньги разорили бы даже самых зажиточных йоменов. Робин мог бы отремонтировать мост за счет доходов со своих земель, но пока доходы оседали в сундуке Вейзи. Конечно, он регулярно изымал из этого сундука свою собственность, но дать крестьянам денег на починку моста означало подписать им смертный приговор — Вейзи отобрал бы все до фартинга и нашел бы, кого отправить на виселицу по обвинению в краже и помощи разбойникам. Сэр Эдвард с радостью посодействовал бы, но его доходы были куда меньше, и выделить необходимую сумму в одиночку он не имел никакой возможности. На то, чтобы навести деревянный мост в паре сотен ярдов от каменного, деньги нашлись — естественно, не без участия Робина и сэра Эдварда. В общем-то, мост получился надежный, доставленные из Лестера лучшие дубовые опоры во всей Англии прекрасно выдержали подъем воды во время осенних дождей и весенний разлив. Плотники, среди которых был Дэн Скарлет, в один голос заявляли, что даже в таком сложном месте его хватит на десять лет, а то и больше. На несколько месяцев воцарилась благодать. Вейзи по-прежнему цапался с лордами из-за ремонта, лорды по-прежнему увиливали, крестьяне по-прежнему молились (уже не так рьяно, все-таки мост есть, пусть и деревянный). А потом появились бобры. Первый раз мост рухнул сразу после Майского Дня. Дубовые опоры, которым были нипочем две груженые телеги одновременно, в схватке с бобрами проиграли. Разбойники облегчили казну Вейзи на двухмесячный доход с земель Робина, через три седмицы из Лестера прибыли новые опоры. К празднику Середины лета мост восстановили. Он продержался ровно три месяца, до Дня урожая. Вейзи, наученный горьким опытом, перепрятал сундук, и разбойникам пришлось попотеть, чтобы до него добраться (обойти хитроумные ловушки помог Гай). На сей раз Робин изъял доход за четыре месяца — начинались осенние дожди, и привезти опоры выходило дороже, к тому же близился очередной сбор податей. Работу плотники завершили ко Дню всех святых. Остаток осени, зиму и начало весны мост на могучих дубовых опорах гордо возвышался над перекатами Линн. Через седмицу после Майского Дня три изгрызенные бобрами опоры подломились, мост перекосился и съехал в реку. Чертовы мостогрызы обладали поистине дьявольской хитростью! Они искусно обходили силки и ямы с кольями, от лучников успевали удрать в омут, а свои домики устроили так, что подобраться к ним, не свернув шею на порогах, было крайне сложно. После очередного восстановления моста Робин вызверился и несколько дней провел в засаде вместе с Уиллом и Мачем, выслеживая эти порождения сатаны. Шкурки с отстрелянной дюжины бобров пошли на подбивку зимних одежек самым маленьким детям из Локсли, а жарким угощалась вся деревня, радуясь избавлению от напасти. И вот сразу после Ламмаса на мост въезжает груженная капустой и репой телега, опоры подламываются, и мост вместе с телегой рушится в воду. Разбойники как раз были неподалеку, так что помогали бедолаге-йомену из Клана снимать с нависающих над рекой кустов перепуганных ревущих детишек и вытаскивать пострадавшую телегу. Робин готов был поклясться, что слышал за шумом перекатов гнусное хихиканье клятых мостогрызов! Этому нужно было положить конец. И пока Мач с Джак выслеживали рыбу, Робин снова выслеживал бобров. Сегодня удалось отстрелять трех. Робин задумчиво посмотрел на меховые тушки, связал их за хвосты, закинул на плечо и отправился в лагерь. Кажется, бобры тоже рыба, просто с лапами, а не плавниками, значит, не скоромное, и в пост можно. Во всяком случае, аббат из Святой Марии бобрятину ел. Впрочем, на столе аббата в постные дни частенько бывали и свинина с бараниной... Сам Робин бобра пробовал лишь раз — в одиннадцать лет, вместе с Гаем. Но был ли тогда пост, не помнил. Зато помнил, что на вкус бобрятина немного горчила, а еще отдавала тем отвратным снадобьем, которым его поили от лихорадки. Но удрать ночью в лес, развести костер, зажарить припрятанную добычу и съесть ее вместе с лучшим другом, смеясь, обжигаясь и запивая мясо утащенным из погреба элем, было так здорово, что вкус и запах почти не имели значения. Может, Тук знает, рыба бобр или зверь? С этой мыслью Робин прибавил шаг. Но лучше бы Мачу или Джак повезло с рыбалкой. Слишком уж хорошо он помнил привкус и запах того снадобья. Увы, по прибытии в лагерь оказалось, что рыбацкая удача не была к ним благосклонна. Затем слишком набожный Мач и слишком ученая Джак усомнились в принадлежности бобров к рыбьему царству. Тук только руками развел — в Святой земле они не водились, и все его знания заканчивались на ценности бобрового меха. Теологический спор разгорался все жарче. Алан с Джоном под шумок улизнули, а Робин грустно размышлял, что лучше — лечь спать на голодный желудок или получить епитимью от отца Феодосия, а может, и от брата Тука, если бобры все-таки окажутся зверем, сиречь мясом.

***

Брат Вильгельм закончил осматривать копыто захромавшего мула, выпрямился и вздохнул. Подкова на левой задней ноге сбилась и теперь болталась на паре ухналей, а слева на копыте виднелась небольшая трещина. Переправа через Линн вышла боком, даром что брод — два дня лило, как из ведра, вода поднялась, и теперь там было не по бабки лошади, а по брюхо. И все потому, что аббат Урсиций из Раффордского монастыря не предупредил ни о починке каменного моста, ни о рухнувшем временном мосте. Не знать он не мог, рухнувший мост — событие не из рядовых, в окрестностях о таком быстро узнают. Значит, аббат мелочно отомстил за высказанное прилюдно осуждение. Увы, смолчать у Вильгельма не вышло. Стоило увидеть на столе малой трапезной запеченного в пряных травах барашка, каплунов, мясные пироги, сладкое вино — и суровая отповедь сама сорвалась с языка. Брат Гауденций, как пить дать, громогласно заявил бы, что это подняла голову гордыня, но поскольку у брата Гауденция с гордыней и ее поднятой головой сложились давние и теплые отношения, его мнение на этот счет было весьма сомнительным. Вильгельм мысленно обругал аббата Урсиция нечестивым старым боровом, недостойным носить имя великомученика, и даже не стал просить прощения у Пресвятой Девы за бранные слова. Не будь с ним брата Северина, может, и вслух обругал бы. Он никогда не считал себя образцом благочестия, что бы там ни говорили брат Ремигий, брат келарь и братья с послушниками, помогавшие ему в монастырской лечебнице и приюте для прокаженных. Что греха таить, бывая в Кентербери, он нередко заходил в «Крест и агнец» — угоститься превосходным жарким из свинины с грушами или ягнятиной в сливовом соусе (конечно, не в те дни, когда предписывалось воздерживаться от мяса). Но услаждать свое брюхо скоромной пищей в Успенский пост — это ни в какие ворота не лезет! Мало того, аббат не только сам предался пороку чревоугодия, но и не меньше половины братии втянул. И ни на йоту раскаяния! Еще и приор с самого их приезда бросал на брата Северина такие масленые взгляды, что Вильгельм не решился отправлять юношу в отдельную келью и под предлогом намазывания разболевшейся на сырую погоду спины увел его к себе. А уж что там подумал брат приор, ему было все равно. В общем, даже одному оставаться в этом оплоте скверны было категорически невозможно. А уж с братом Северином и подавно. Правда, сейчас они рисковали застрять ночью в лесу... В этом уже была вина Вильгельма — решил срезать путь, через Шервуд почти на три мили меньше, чем по тракту. А тут на тебе: старый каменный мост до сих пор разобран посередине, второй, деревянный, завалился, еще и река разлилась. Но, в конце концов, не первая в жизни переправа после дождей, да и брата Северина трудности никогда не пугали. Если бы не камень, об который Пройдоха сорвал ухнали, еще до вечерни были бы в Ноттингеме, заночевали, а поутру двинулись дальше — от города до поместья Балдуина полдня пути. После трех седмиц в дороге — всего ничего. — Будете снимать подкову, отец? — спросил брат Северин, который все это время гладил мула по носу, а тот почти по-человечески вздыхал. Рядом топталась серая кобылка по имени Колючка, названная так за скверный нрав, и толкала его головой в плечо, тоже требуя ласки. Кого другого вредная животина не преминула бы укусить, а к брату Северину ластилась, что твоя кошка. Впрочем, это дитя еще с младых ногтей не боялось даже самых злобных мастиффов, которые — вот поди ж ты! — подставляли ему уши и пузо. — Придется, иначе он совсем охромеет, бедолага, — Вильгельм покопался в седельной сумке, достал копытный крючок и нож. — И я сколько раз говорил, что теперь ты можешь называть меня «брат»? — Со дня моего пострига — тридцать семь раз, — брат Северин обезоруживающе улыбнулся. — Но вы всегда были мне не только отцом во Христе, вы меня растили, как отец, и я все равно буду называть вас так. — Вот же упрямое дитя, — проворчал Вильгельм, пряча усмешку, и поудобнее перехватил ногу мула. — Потерпи немного, дружок, сейчас станет легче. По-хорошему, стоило снять и вторую подкову, но без клещей было несподручно, а им бы до темноты выбраться из леса, глядишь, успеют дойти в Неттлстоун или Локсли. И там, и там священник на ночь приютит. Мул стоял спокойно, только поводил длинными ушами, и все равно провозился Вильгельм долго: один ухналь так погнулся, что пришлось его расшатывать, потом залеплять воском трещину, заматывать копыто рубахой, закреплять ремнем... Пройдоха много лет был Вильгельму верным спутником в поездках, и позаботиться о нем следовало наилучшим образом. К тому времени, когда они переложили седельные сумки на кобылку, чтобы Пройдохе было легче, солнце уже клонилось к закату, а значит, сумерки застанут их далеко от любой деревни. Вильгельму частенько доводилось спать на голой земле, укрывшись плащом, и юного Северина не назовешь неженкой, но они были в Шервудском лесу. Где уже два года обретался опальный граф Хантингтон, известный нынче как разбойник Робин Гуд, поборник справедливости, защитник обиженных, здоровенная кость в горле шерифа Ноттингемского Вейзи, принца Джона и его приспешников, и по-прежнему верный рыцарь короля Ричарда и ее величества Алиеноры (да хранят их Пречистая Дева и святой Евстахий). В общем, о графе и его людях Вильгельм слышал всякое, но верить был склонен крестьянам, готовым на того молиться, а не лордам и уж тем более не шерифу Ноттингемскому. И все же предпочел бы не сталкиваться с его разбойной светлостью. Конечно, он не епископ Херефордский, который при встрече с шервудской братией лишился двух увесистых кошелей, золотого распятия с рубинами, расшитого золотой нитью плаща на куньем меху, пояса с золотыми набивками и шести драгоценных перстней. И не аббат Фаунтинский, тоже оставшийся без своего добра, которого хватило бы на пропитание двум деревням в течение года, и еще осталось бы заплатить подати. Вильгельм им нисколько не сочувствовал, ибо кара была заслуженная — служителям Божьим не должно поклоняться золотому тельцу, к тому же отнятое разбойники пускали на благие дела. С него и брата Северина взять нечего — пара рубах, плащи из грубой шерсти, две чистые рясы, фляга с элем, три пресные лепешки, кусок козьего сыру да дюжина мелких монет (большую часть они раздали по пути — постоянно встречался кто-то, кому было нужнее). Однако ночью, как известно, все кошки серы, а он уже далеко не молод, чтобы в одиночку отбиваться от нескольких дюжих молодцов только посохом, пусть и окованным понизу доброй сталью. Правда, есть еще кинжал, но снова взять на душу грех убийства Вильгельм решился бы лишь ради спасения своего юного спутника. Бывший крестоносец уже много лет не отнимал, а спасал жизни, и желал, чтобы так оставалось до самой его смерти. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, тени удлинялись и удлинялись, и стало понятно, что темнота все же застанет их на лесной дороге. Мулов они вели в поводу и шли медленно: брат Северин не привык к дальним путешествиям и уже какое-то время хромал вместе с Пройдохой: мокрые сандалии сильно натерли ему ноги, пришлось остановиться и перевязать — Вильгельм не видел смысла терпеть сильную боль, когда можно ее уменьшить. У них ведь не подвижническое странствие. По правде говоря, Северин не привык ни к каким путешествиям, самой долгими его поездками были три мили до Кентербери и обратно, а самым долгим пешим походом — сбор лекарственных трав в лесах и полях аббатства. Тем не менее, даже со сбитыми ногами, он наотрез отказался сесть в седло, раз наставник идет пешком. Ко всему прочему дал о себе знать голод: накануне они целый день постились, поужинали одним хлебом с толикой меда и жидким пивом, а утром аббат пригласил Вильгельма разделить с ним трапезу — что привело к быстрому отбытию из монастыря. Припасы не пополнили, ближайшая таверна только близ Басфорда, так что перекусили на ходу одной лепешкой на двоих. Потом переправа, сорванная подкова... К умеренности им было не привыкать, но в долгом и непростом путешествии умерщвлять плоть неразумно. Дабы не думать о пище физической, Вильгельм прибег к пище духовной: как инфирмарий, он не только заведовал монастырской лечебницей, но и выращивал в гербариуме целебные травы, из которых под его же присмотром готовились снадобья для братии и мирян. Так что он устроил брату Северину экзамен, который на время отвлек обоих от мыслей о горячей овощной похлебке, теплых лепешках и холодном ягодном взваре. Юноша без запинки ответил на все вопросы, после чего сам принялся расспрашивать о предстоящих крестинах: ему впервые предстояло участвовать в совершении таинства, а главное, крестить они должны были внучатого племянника Вильгельма, первого внука его брата Балдуина. Северин был одним из немногих, кто знал все о прежней жизни Вильгельма: как молодой эсквайр, мечтая о славе и богатстве, отправился со своим сюзереном в Святую землю; как через восемь лет вернулся, увенчанный уже ненужной ему славой, с зашитым в седло золотом и неизгладимыми шрамами на теле и душе; как обнаружил, что за эти годы девушка, на которой хотел жениться, полюбила его младшего брата, и у них уже родился сын; как отписал брату небольшой манор, оставил привезенную с войны добычу и удалился в монастырь Святого Августина в Кентербери, где через три года принял постриг; как годами неустанно трудился, применяя во благо науку старого сарацинского лекаря, пока не занял пост инфирмария и теперь уже сам учил молодых монахов и послушников облегчать страдания недужных. Брат и его жена не один год стремились повидаться с Вильгельмом, окружившим свое разбитое сердце каменной броней, и, в конце концов, броня дала трещину, затем вторую, третью... Немалую роль в этом сыграл Северин, тогда еще носивший мирское имя Квентин — ребенок, зимней ночью найденный Вильгельмом на пороге церкви Всех Святых. Прошло еще несколько лет, и вот однажды он попросил у аббата Ремигия дозволения навестить семью. Конечно, предполагается, что монах оставляет прошлое за воротами монастыря, но разве не сказано в послании апостола Павла Тимофею: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного»? С тех пор Вильгельм раз в год оставлял лечебницу на брата Илария и отправлялся в Ноттингемшир, а в этом году взял с собой Северина. И Северин был полон решимости оправдать доверие того, кто стал семьей ему — в большей степени, чем вся братия. За воспоминаниями и разговором голод, казалось, отступил... как вдруг в животе у брата Северина громко забурчало. От стыда за слабую плоть он до самых ушей залился густой краской — куда там закатному солнцу. Ободрить его Вильгельм не успел: собственный живот издал такую могучую руладу, что юноша невольно прыснул от смеха. Вильгельм рассмеялся тоже, мнения некоторых братьев, что смех — от дьявола, он не разделял, и считал, что веселье не отдаляет душу от божественного света, а приближает к нему. — Нужно поискать место для ночлега, пока совсем не стемнело, — отсмеявшись, сказал он. — И перекусить, чем Бог послал. — Но это ведь Шервудский лес, отец, — брат Северин понизил голос почти до шепота. — Вдруг костер увидят разбойники? — Ну, даже если увидят... Вряд ли графа Хантингтона и его людей заинтересуют наши сменные рясы, шиллинг и три пенса и мои заметки о декокте из наперстянки, — Вильгельм усмехнулся. — Не хотелось бы, конечно, испытывать судьбу, но... Он не договорил: в кустах затрещало, и на дорогу вывалились двое — бородатый лохматый детина и жилистый парень с хитрющими, как у лисы, глазами. Меховая безрукавка детины под зеленым плащом казалась продолжением его косматой шевелюры, холщовые штаны были заправлены в рыцарские сапоги (Вильгельм заметил потертости от ремешков со шпорами). Он опирался на длинную дубинку, напоминавшую посох Вильгельма — посередине дерево было отполировано руками почти до блеска. Парень, помимо такого же зеленого плаща, щеголял в кожаном дублете и штанах из дорогого темно-синего сукна. Сапоги явно тоже когда-то принадлежали рыцарю, как и пояс, на котором висели ножны с мечом. Над левым плечом у обоих виднелись белоперые стрелы и собранные луки. Вильгельм вздохнул — похоже, у судьбы планы были совсем другие. Кто кроме людей графа Хантингтона, сиречь Робин Гуда, мог свободно разгуливать здесь с оружием? — Привет вам, святые отцы! — пробасил детина, поигрывая дубинкой. — Куда идете? — Мы простые братья, и к лику святых не причислены, — сухо ответил Вильгельм, делая полшага вперед и осторожно сдвигая руку к центру посоха, чтобы в случае чего оттолкнуть брата Северина и отразить удар бородача. — Идем в Колстон. Парень положил ладонь на рукоять меча, многозначительно поиграл бровями и произнес: — В Колстон так в Колстон. Но за проезд по земле нашего лорда надо платить даже простым братьям! Вильгельм спиной почувствовал, что Северин напрягся, тоже готовый драться, если придется (можно подумать, это дитя умело и могло кого-то ударить!). Детина прищурился, перебрал пальцами по своей дубинке... И тут живот брата Северина напомнил о себе немелодичным бурчанием, смысл которого был понятен любому, кто хоть раз в жизни какое-то время провел голодным. Детина и его товарищ переглянулись, и, кажется, пришли в некоторое замешательство. Вильгельм бросил взгляд через плечо — Северин от стыда полыхал, как маков цвет, и поспешно натягивал на голову клобук, чтобы скрыть лицо. Разбойники смущенно кашлянули. А у Вильгельма родился отличный план, который позволял сразу убить трех зайцев: избежать драки, найти ночлег и ужин. — Я слышал, у вашего лорда есть обычай приглашать путников к ужину. — Ну, есть, — проворчал детина и поскреб в косматом затылке. Смотреть на брата Северина он избегал, похоже, ситуация для него была непривычная. — Но не бесплатно, — добавил его приятель. — Об этом я тоже слышал, — Вильгельм едва заметно улыбнулся. — Нам ведь все равно придется отдать вам деньги, так? — Ну, так, — детина кивнул. Второй разбойник покосился на него и заявил: — Что ж, так будет честно, брат... — Вильгельм. — Так будет честно, брат Вильгельм, — разбойник отвесил ему церемонный поклон. — Я Алан Э’Дейл, а моего друга зовут Маленький Джон. От лица нашего лорда предлагаем вам, добрые братья, свернуть с пути, дабы разделить с ним скромную трапезу. Ну и с нами, понятное дело. — Отец... — тихо подал голос Северин, но Вильгельм за спиной знаком велел ему молчать. Сообщать, что у них в кошеле всего-то шиллинг и три пенса, он не собирался. — Следуйте за мной, — Алан Э’Дейл сошел с дороги, раздвинул кусты, за которыми обнаружилась неприметная тропинка, и уверенно зашагал в чащу. Вильгельм проверил, хорошо ли зацеплены поводья Колючки за седло Пройдохи, пропустил Северина вперед — на всякий случай, не ровен час, упадет в голодный обморок, лучше быть начеку, — и направился в лес за насвистывающим разбойником. Маленький Джон (вот же имечко для такого бугая, не иначе, в шутку назвали), что-то тихо бурча себе под нос, замыкал шествие. Солнце, которое словно специально задержалось над кронами деревьев, чтобы осветить недавнюю сцену, качнулось и поползло вниз. На Шервудский лес спускались сумерки.

***

Что они почти пришли, Вильгельм понял раньше, чем уловил запах дыма: из-за плотных зарослей орешника и бересклета доносились громкие голоса. Трое мужчин и женщина бурно спорили. Значит, слухи не врали, подумал Вильгельм, и среди людей графа Хантингтона есть девица. По тем же слухам девица эта была сарацинкой, весьма искусной в бою на мечах и в лекарском деле. — Четыре лапы, мех есть, значит, зверь! — Но живет-то в воде, и лапы задние с перепонками, чисто как у гуся! — Ты еще скажи, что это птица! — Не... перьев нет, крыльев нет. Точно не птица. — А хвост? Вы на хвост посмотрите! — судя по короткому затишью, все разглядывали хвост предмета спора, о котором Вильгельм уже догадался, поскольку этот вопрос не первый год поднимался как на поместных, так и на вселенских соборах. — Чешуя, шерсти нет, хвостом гребет. Значит, рыба. — Ну ладно, хвост от рыбы. А остальное от кого? — Выходит, наполовину зверь, наполовину рыба? Так вообще бывает? — Дома я бы поискала в отцовской библиотеке, у него столько всего записано, может, и про эту полурыбу есть. А здесь посмотреть негде, у Вейзи всех книг — амбарные. — Тук, а ты что молчишь? Столько лет в Акре провел, неужели ничего не слышал от торговцев? Их же туда полно приплывает. — Только мех видел, варяги и русы привозили. Думаю, все же зверь, меховых рыб не бывает. — А может, она такая одна! Есть же всякие псоглавцы, вдруг и меховая рыба есть? — Лучше бы вы, балбесы, нормальной рыбы на ужин наловили! Копченую-то позавчера доели. — Хозяин Робин, я же не виноват, что третий день не клюет! — А у меня сом, шайтан его забери, бредень порвал и ушел, и вся рыба с ним! — У вас не клюет, и сомы сети рвут, а у нас теперь только эти мостогрызы! Поди пойми, можно ли их есть. — Аббат Христофор из Святой Марии ест, точно знаю. — Аббат Христофор и поросенка в Великий пост ест, и барашка. Ему в этом вопросе веры нет. Мы, конечно, не великие праведники, но лишний раз грешить перед Успением не хотелось бы. — У нас воинам в походе разрешено есть даже нечистое мясо, чтобы были силы сражаться. Я же ем вместе с вами свинину. Давайте уже сойдемся на том, что это рыба и приготовим... А как готовить-то? — Ну... ободрать, глиной обмазать и запечь. Или на вертел, — Вильгельм уже отличал голос графа Хантингтона, и сейчас тот говорил не слишком уверенно. — Мы с Гисборном в детстве как-то раз пробовали жареную бобрятину, так себе было. Не помню даже, в пост или нет. — Понятно, есть можно, но на вкус дерьмо! — заявил Алан, выходя на поляну. — Встречайте, что ли, мы с Джоном гостей привели. Спросите их про эту недорыбу. Вильгельм вышел следом за ним, стараясь не выдать интереса — все-таки негоже, тем более служителю церкви, с откровенным любопытством разглядывать людей, пусть и разбойников. В свою очередь, сидящие у костра разбойники уставились на них... пожалуй, оценивающе. Пристальнее прочих смотрел мавр в подоткнутой за пояс монашеской рясе и сарацинских штанах, с головой лысой, как коленка — видимо, тот самый монах из Святой земли, отчитавший шерифа Ноттингемского, как нашкодившего мальчишку. С подобия кресла, сложенного из обтесанных бревен и накрытых оленьими шкурами, поднялся молодой светловолосый мужчина в распахнутом зеленом дублете и таких же зеленых штанах. Рубаха под дублетом когда-то была белой, а сейчас походила цветом на полинялую мышь. Но, как известно, не одежда определяет человека (тем более дублет был превосходный). Понять, что это граф Хантингтон, ныне Робин Гуд, было несложно, хотя Вильгельм видел его еще подростком и всего пару раз. — Привет вам, святые отцы, — граф кивком поприветствовал «гостей», прищуренные зеленые глаза задержались на лице Вильгельма, светлые брови слегка приподнялись, не иначе, отметил старый шрам на лбу от сарацинской стрелы. — Мы простые братья, и к лику святых не причислены, — повторил Вильгельм то же, что сказал на дороге Алану и Маленькому Джону, чем заслужил еще одно поднятие графских бровей и веселую усмешку. — Ваши люди, милорд, любезно пригласили нас отужинать, и мы не стали отказываться... — Да уж, от приглашения Джона еще никто не смог отказаться, — фыркнул хмурый долговязый парень, сидевший рядом с сарацинкой. Раздались смешки. — Поскольку нам все равно предстояло остаться на ночь в лесу, лучше провести ее в обществе вашей милости и этих, несомненно, достойных йоменов и дамы, чем волков, — договорил Вильгельм и вернул графу усмешку. Брови поднялись в третий раз, а затем граф Хантингтон рассмеялся. Смех у него оказался заразительный, разбойники подхватили, и Вильгельм тоже не удержался от улыбки. — Вижу, вам палец в рот не клади, брат! Что ж, можете называть меня Робином, от «вашей милости» я по милости шерифа поотвык. А что касается ужина, пока можем предложить только молока и хлеба. Конечно, за них тоже придется заплатить поутру, таков наш обычай, но на эту ночь вы — мои гости и под моей защитой, брат?.. — Вильгельм. И брат Северин. Робин кивнул. Алан и Джон уже устроились у костра и тоже изучали предмет недавнего обсуждения. Мавр искоса посматривал на Вильгельма, и это был взгляд не собрата по вере, а воина, изучающего противника. За спиной шуршало, фыркало и топало — брат Северин отвел мулов в сторону, где трава не была вытоптана, и стреноживал, чтобы попаслись. — Может, вы разъясните, брат Вильгельм? — Робин махнул рукой в сторону костра. — Брат Тук, увы, знаниями об этой... хм... дичи не обладает. Зверь оно или рыба? Скоромное в пост не хотелось бы, но на одном хлебе и молоке мы до Успения ноги протянем. — У меня не клюет третий день, — уныло вставил рыжеватый парень с простодушным лицом. — А у Джак вся рыба ушла. Сом бредень порвал, чтоб его чер... — парень осекся и договорил: — Чтоб ему пусто было! Вильгельм шагнул к костру, что сказать, он уже решил — даже если на следующем соборе постановят обратное, сейчас-то пока ничего не определено, и в таких случаях спорные вопросы каждый судил по собственному домыслию, — но не успел и рта раскрыть. — Ой... отец, мне... — раздался в нескольких шагах слабый голос брата Северина, а следом шорох и тихий стук. Вильгельм обернулся и обнаружил, что юноша лежит на земле без чувств. — Срань господня, прости господи! — пробасил Маленький Джон. К искреннему удивлению Вильгельма он мигом подорвался с места, сгреб брата Северина в охапку и отнес на застеленный попонами и плащами лапник неподалеку от костра. — Сомлело дите. С голодухи, не иначе. Уилл, молоко давай, бурдюк в ручье лежит! Еще не должно было скиснуть, утрешнее, от Матильды. Брат Тук, опередив Вильгельма, со знанием дела считал брату Северину пульс. Мач уже тащил миску, сарацинка Джак — завернутые в холстину лепешки, долговязый Уилл — мокрый бурдюк, Алан — кружку с горячим ягодно-травяным отваром из котелка. — Как же вы не уследили, святой отец... тьфу, брат? — Робин с озабоченным видом наблюдал всю эту суету и, похоже, искренне беспокоился за человека, которого видел впервые в жизни. — Пост постом, но вы явно идете издалека, а он к долгой дороге совсем непривычный, по нему сразу видно. Вот силенок и не хватило. — Да уж, позор мне, старому пню, — сокрушенно вздохнул Вильгельм. — Мы так быстро уехали из Раффордского аббатства, что остались без припасов. Аббат Урсиций и его братия — не лучшее общество для неокрепших юных умов. Впрочем, для окрепших и не юных тоже. Брат Северин наконец очнулся, и Вильгельм осторожно помог ему сесть. Юноша был бледен, но едва понял, какой из-за него случился переполох, на щеках от стыда расцвели красные пятна. Первым делом Алан всучил ему кружку, а после Маленький Джон сунул в руки миску, полную накрошенного хлеба с молоком, и ложку. — Ешь давай, а то ветром сдует, — он потрепал брата Северина по плечу и отошел, чтобы не смущать еще больше. Мач заботливо подложил в миску еще пару горстей хлеба, молчаливый брат Тук снова проверил брату Северину пульс, и Вильгельм почувствовал, что растроган до глубины души. Пусть в глазах закона и большинства лордов граф Хантингтон и его люди были преступниками (хотя тут еще как посмотреть, закон в Ноттингемшире крутился, точно собачий хвост, и зависел от прихоти шерифа), но перед самим собой, Богом и Пречистой он готов был сто раз засвидетельствовать, что все они добрые христиане... Ну, и одна добрая сарацинка. В конце концов, Господь един, а что в других землях у Него другое имя — значит, на то есть Его воля. — Теперь по-любому придется зажарить этих мостогрызов. Мясо для вашего обморочного точно лучше молока с хлебом, — Робин посмотрел на брата Северина, перевел взгляд на Вильгельма, вздохнул и поскреб небритый подбородок. — А ведь хотели грешить поменьше, чтобы на Успение к мессе пойти. — Думаю, что грешить вам все-таки не придется, — Вильгельм подошел к костру и поднял одного из трех бобров за хвост. — Плиний Старший относил сего зверя к полурыбам, ибо живет он в воде, и хвост его покрыт чешуей. Конечно, Плиний был язычником, и на соборах диспуты ведутся не один год, однако святой Кутберт и Августин Кентерберийский придерживались того же мнения. А поскольку я принадлежу к Кентерберийской епархии, для меня недостойно и греховно оспаривать слова ее основателя. Святой же Кутберт покровительствует тем вашим землям, Робин, которые прежде были частью Нортумбрии. Значит, с его благословением вашу добычу вполне можно пустить на жаркое. Как минимум, хвосты. Но лучше целиком. — Софистика! — раздалось хмыканье брата Тука. Впрочем, совсем не осуждающим тоном. — Отчасти, — Вильгельм повернулся к Туку, готовый поспорить, но в этот миг его пустой живот напомнил о себе столь громко, что от смешка не удержался даже брат Северин. — Сказано, дух и тело — суть душа человека. Духом все, присутствующие здесь, крепки. Но если не насытить тела, дабы укрепить их, заботиться о душе будет сложновато. Брат Тук развел руками. — Не могу не согласиться, уважаемый собрат. — А я говорил, что это меховая рыба! — довольно заявил Мач, подхватил бобров и утопал к ручью. Философия, в отличие от готовки, его явно не интересовала. Уилл с Джоном прихватили ножи и отправились следом, не иначе, рассудив, что если каждый возьмет свежевать по тушке, дело пойдет гораздо быстрее, и ужина не придется ждать до середины ночи. — Из Кентербери, значит... Надо же, — Робин принес две кружки, плеснул в них эля из бочонка, протянул одну Вильгельму и устроился на второй куче лапника. — А что, брат Гауденций все еще в аббатстве? — Куда ж он денется, — усмехнулся Вильгельм и тут же удивленно воззрился на Робина: — Вы знакомы с братом Гауденцием? — Не то чтобы знаком... Встречался. При занятных обстоятельствах, — в прищуре и ухмылке Робина прямо-таки читалось, что обстоятельства были не просто занятными, а прямо-таки захватывающими. Вильгельм прикинул, когда именно брат Гауденций посещал Ноттингем. Неужели?.. — Не связаны ли эти обстоятельства с мощами святой Батильды? — поинтересовался он больше для проформы, так как ответ уже знал. — Напрямую! — весело подтвердил Робин. — Ну и побегали же мы с помощником шерифа, чтобы их найти. — С помощником шерифа Вейзи, сэром Гаем? — уточнил Вильгельм. Робин глотнул эля, кивнул, и любопытство вспыхнуло с удвоенной силой. Краем глаза Вильгельм заметил, что брат Северин навострил уши, и едва заметно улыбнулся. Слушать интересные истории монашеский устав не запрещал. Но даже имейся такой запрет, Вильгельм был бы первым среди нарушителей. А брат Северин, по всей видимости, вторым. — Было бы интересно услышать, как все было на самом деле. Версию брата Гауденция я знаю, но хорошо знаю и самого брата Гауденция, посему уверен, что правды в ней не больше щепотки. — История за историю? — предложил Робин. Отказываться Вильгельм и не подумал.

***

Лесной лагерь Вильгельм и брат Северин покинули только на второй день. Наутро Джон вызвался отвести Пройдоху к ковалю, а пока туда, да обратно, и еще в кузне подождать — вот уже и вечер. Впрочем, Вильгельм ничуть не сожалел о задержке. Конечно, ему хотелось поскорее увидеть семью, подержать на руках и окунуть в святую купель внучатого племянника, но встреча с графом Хантингтоном — Робином — и остальными разбойниками была поистине подарком судьбы. От Джак Вильгельм узнал о трех снадобьях — от желудочной болезни, для разжижения застоявшейся крови и при застарелых гнойных ранах, — о которых прежде даже не слышал, и в благодарность отдал свои заметки о декокте из наперстянки. С братом Туком они долго спорили о ересях и канонах, спор перешел в поединок на палках, а закончилось все кружкой эля и обещанием Вильгельма передать с оказией список трактата ибн Сины «О ядах». Брат Северин на удивление быстро нашел общий язык со всеми, причем в первую очередь — с Мачем и Аланом. Но о чем они говорили, Вильгельм не прислушивался, должны же быть у юноши, пусть и монаха, свои секреты. Маленькому Джону, вернувшемуся под вечер, он показал несколько приемов с посохом, которым научил его один старый сарацин (заодно и брат Тук повторил урок). Робин постоянно был рядом, слушал, расспрашивал, рассказывал сам — казалось, в нем полыхает яростный огонь, способный как обогреть любого, кто нуждается в этом, так и спалить дотла, в том числе, его самого. Когда он исчез из лагеря, Вильгельм не заметил, но обратил внимание, как вздыхает и хмурится Мач, глядя в сторону реки. Наверное, Вильгельма вело наитие или воинское чутье, так и не изжитое за годы. Робин действительно нашелся на высоком берегу Линн, смотрел вниз, на воду. Он молча встал рядом. Слова нашлись, когда рыжее солнце уже падало за лес. Проговорили они до полной темноты, и Вильгельм надеялся, что сказанное поможет Робину справиться с тем, что до сих пор является ему во снах. Перед отъездом он честно вытряхнул из кошеля шиллинг и три пенса, на которые разбойники уставились с искренним недоумением. Робин закрыл лицо ладонью, плечи вздрагивали от смеха. — Алан!.. — А что сразу «Алан»? — тот на всякий случай юркнул за широченную спину Маленького Джона. — Я ничего не брал! — Это правда все, что есть, — Вильгельм улыбнулся. — Столько и было. — Ладно, вам я верю, брат, — Робин взглянул на Мача, который, похоже, понимал его без слов, и тот притащил увесистый мешочек. — Вы сколько по пути раздали-то? — Я не считал, — Вильгельм пожал плечами. — Шиллингов восемь, наверное. — Десять и шесть пенсов, — смущенно подал голос брат Северин. — Я из крестильных денег дал два шиллинга тому бедняге, у которого жена тяжело рожала. Простите, отец, что не сказал. — Ясно, — Робин вытряхнул из мешочка горсть монет и ссыпал в кошель Вильгельма. — Два шиллинга крестильных. Остальное на ваше усмотрение, — он покосился на просиявшего брата Северина и фыркнул: — Брат, впредь лучше не давайте денег мужчинам, у которых непонятно где рожает жена. Лучше попросите отвести к жене и отдайте ей. Ну или к матери, сестре, кто есть в доме из женщин. Тогда будете уверены, что не спустят в кабаке, а пойдет на детишек и что там еще нужно. Брат Северин залился краской до ушей и убежал седлать мулов.

***

Уже в поместье Балдуина Вильгельм выяснил, что Алан втихаря научил брата Северина шулерскому фокусу с монетой — тот увлеченно и бесхитростно показывал свое умение восхищенным подросткам, — и после короткой беседы взял с юноши обещание никогда не использовать это знание во вред людям (запрещать совсем было бесполезно, он знал наверняка). А заодно пообещал себе при следующей встрече через год наложить на бывшего жулика суровую епитимью. Вильгельм не знал, что у судьбы на этот счет свои планы, и новая встреча с Робином и его людьми состоится гораздо раньше, к тому же при весьма необычных обстоятельствах. Но это уже совсем другая история.

________________________________________ ГЛОССАРИЙ

1. Католическая церковь празднует Успение (телесное вознесение) Богородицы 15 августа. Это один из праздников с высшим статусом в иерархии — торжества. В XII-XIII веках таких праздников было 14. Перед Успением держат двухнедельный пост, во время которого позволено есть рыбу, молоко и производные, кроме кануна — в этот день верующие не только постятся, но и воздерживаются от приема пищи. На Успение проходит праздничная месса, посещение которой являлось обязательным, исключение обычно делалось только для совсем немощных. А поскольку наши разбойники, и Робин тоже, люди верующие, то они стараются хоть как-то уменьшить число совершаемых грехов ) В балладах Робин даже отправился на праздничную мессу в Ноттингем, рискуя свободой и жизнью, поскольку давно не был в церкви. 2. В языческие времена — Белтейн. В средневековой Англии Майский День был в основном деревенским праздником плодородия. На рассвете 1 мая все выходили в лес и поле, собирать цветы. На поляне устанавливали Майское дерево из ствола высокой ровной березы, украшали его лентами и цветами. Выбирали Короля и Королеву мая — обычай сохранился с языческих времен. 3. День летнего солнцестояния. Среди обычаев были прыжки через костры и прогон скота, считалось, что это защитит от зла и колдовства, а высокий огонь и, соответственно, прыжок, способствовал обильному урожаю. Праздник сохранился с языческих времен, несмотря на старания церкви его запретить. Но полностью сделать это не удалось, не помогло даже празднование 24 июня рождение Иоанна Крестителя, который, как и Успение, обладал статусом торжества. 4. День урожая тоже сохранился с языческих времен, его праздновался на осеннее равноденствие. В этот день отмечали жатву зерновых, благодарили Бога (раньше богов) и землю за урожай. 5. День всех святых в Англии отмечали, и по сей день отмечают 1 ноября (не путать с Хэллоуином). Считается, что День всех святых трансформировался из языческого праздника и слился с христианской традицией чествования мучеников, чьи имена были неизвестны. Следом, 2 ноября, идет День поминовения усопших. 6. Ламмас — 2 августа, праздник первого снопа, первых созревших яблок и первой осенней качки меда, а также последнего покоса. В средневековой Англии его еще называли «Хлебной мессой». Из первого зерна выпекали праздничный хлеб и освящали в церкви (в языческие времена его освящали жрецы). В эти дни проводили большие ярмарки, а лорды взимали с крестьян арендную плату. 7. В средневековой Европе и Англии бобры ценились, во-первых, за мех, во-вторых, за мускусные железы, содержащие очень пахучее вещество кастореум (от латинского названия бобра — «castor»). Его использовали как компонент многих снадобий, а зачастую и как лекарство чуть ли не от всех болезней. Третьей причиной было то, что бобра считали либо рыбой, либо полурыбой — живет в воде, широкий хвост похож на чешуйчатый. А рыбу можно было есть в посты и постные дни. Богословские споры на эту тему велись вплоть до XVI века, когда бобра все же признали рыбой полностью. 8. Святой Евстахий считается помощником в сложных жизненных ситуациях. 9. Инфирмарий — брат-санитар. От латинского infirmus (больной, немощный). Заведовал в монастыре всем, что касалось лечения, от аптекарского огорода до больницы и приготовления снадобий. Лечил не только братьев, но и прихожан, а также, при наличии приюта прокаженных, занимался ими. Как правило, мог дать фору многим врачам того времени и зачастую помощников учил сам.