не по правилам

Когда Антон купил ободочек с собачьими ушами, Дима подумал, ну, мало ли, детство в жопе заиграло. Милоты какой-то захотелось, дитем себя почувствовать. Ну, или не себя — нарядил-то он в них Диму. Дима и рад, собственно, стараться: в камеру полыбился, потрепать себя по башке дал, один раз даже гавкнул, ну так, чисто чтоб в образе быть. И снял эти уши, бог с ними. С тем, что ебались они тем вечером, как в последний раз, как-то не соотнес. Когда в следующий раз Антон притащился с кожаным ошейником, на котором болтался медальон-косточка с надписью “good boy”, стали закрадываться некоторые подозрения. Но Антон же часто рассказывал, что у него в детстве собака была, что он до сих пор скучает и мечтает завести щенка… Дима старательно уводит мысли в сторону этакого своеобразного замещения — кухонный психолог из него так себе, но мозги у Звёздочкина всегда работали очень, блять, своеобразно. Мало ли. Даже когда ошейник оказывается на Диме, и Антон пол вечера над ним воркует, гладит по голове и чешет за ушком — мало ли что. На притащенном поводке — тоже, сука, кожаном и явно не собачьем, — уходить в отрицание становится всё труднее, но Дима изо всех сил пыжится, старается. Ну, заигрался немножко, замечтался, с кем не бывает. Даже пробует перед сном пихнуть Антону под нос авитовские объявления со щенками, мол, на вон, погляди, повыбирай, переключи внимание. Но тот только как-то устало вздыхает и бормочет что-то про переоценку Диминых умственных способностей. Когда на следующий день на кровати оказывается анальная пробка с блядским закрученным колечком меховым хвостом, даже самые притянутые за уши объяснения поведения Антона становятся несостоятельными. Что ж, Дима мысленно выгораживал его до последнего, сову на глобус натягивал с таким усердием, что от совы там одно название осталось. «Пиздец», — резюмирует Дима, садясь на кровать, гладит этот дебильный хвост. Как-то вообще его не прикалывают перспективы себе в жопу железки пихать — обходились же пока без этого, простым-советским-копеечным человеческим хуем, и его все устраивало. Хуй даже не копеечный, рублевый вполне. Короче, нормально же общались, че началось-то? Пятки в пол, локти в колени, большими пальцами под подбородок, указательные сталкиваются где-то между бровей. Четыре точки опоры. Щас Дима в них как упрется, как придумает что-то дельное!.. Вся его решительность по швам трещит в следующую же минуту: Антон вырастает из-за дверного косяка с каким-то обнадеженным, но заранее виноватым и жалким видом. Так выглядят собаки, которые стащили со стола кусок мяса, но надеются, что теперь он, погрызенный и обслюнявленный, им и достанется. Тьфу ты, блядь, и ассоциации теперь собачьи! — Ты не примеришь? И стоит, ресничками хлопает — знает, падла, через что работать и куда давить. У-у, сука, как бы звездануть этой пробкой промеж красивых глаз, чтоб мозговую набекрень вправить и перекрыть святой источник, рождающий гениальные идеи! Бить его, бля, некому, и Диме некогда. И жалко. — А это чё, мне? В дурака пробует играть. Уж своей-то пятизвездочной жопе Антон что помилосерднее бы выбрал, это однозначно. — Всё, что можно отнести к этому комплекту — тебе. — Ты поговорить про такое сначала не пробовал? Антон покаянно склоняет голову, бровки свои как-то там изламывает, чтоб мордашку пожалостливее состроить, про реснички, опять же, не забывает. И работает же это у него, сукиного сына, каждый раз работает. В рожу плюнуть хочется, вот честное слово. В рожу, не в рот — это важно. Или и туда, и туда, но тогда важна последовательность. — Дим, мне кажется, у тебя несколько превратное понимание. Это ведь все те же самые вещи про доверие и подчинение, что мы уже практиковали, просто… Антон цокает, брови переламываются из виновато опущенных в раздраженно сведенные. Руки складывает на груди, смотрит так, что виноватым теперь чувствует себя Дима, хотя он, вообще-то, в этой ситуации пострадавший! Ну, почти. — Сначала «без экспериментов», потом только дома, потом только в одной позе, потом только под одеялом и с выключенным светом… Что за ханжество? — и добивает в своей любимой манере, — Ты, может, вообще меня не хочешь? — Да чё я не хочу-то, хочу! — взвивается Дима. Манипуляции эти до опизденения бесят, и самое тупое, что он прекрасно видит, что это манипуляция, но и не повестись не может. Расстроится же Антошенька, если не опровергать этот бред, мать его за ногу! А Дима, несмотря на все свои антигуманистические стремления пробкой промеж глаз садануть и в лицо плюнуть, его любит. И, к большому сожалению, даже очень. — Тогда к чему такой радикализм? Ты ведь не пробовал. Давай обсудим правила, ты поймешь, что ничего криминального здесь в помине нет, что это практика передачи контроля, для того, чтобы отпустить все свои тревоги и… — Тош, у меня тревога одна: у меня парень на собак дрочит. Дверь в спальню с возмущенным хлопком закрывается. Дима уже знает — спать Антон останется в зале. Выдыхает устало и раздраженно, отваливается на подушку. На соседнюю, чтоб не пустовала, кладет хвостатую пробку, прикрывает заботливо краешком одеяла. — Спокойной ночи, — смеется, глядя на свое вытянутое в полосу отражение в металле, постукивает пробку ногтем по её яйцевидному телу, — Наслаждайся простором, пока можешь.

***

Наивно было полагать, что Антон позволит диалогу завершиться своим поражением. Нет, он продолжал обхаживать Диму всю следующую неделю и максимально разнообразными способами: от попыток просто поговорить, до физического (в хорошем смысле!) воздействия. В уши Антон всегда лил умело, и если б не эта его поразительная способность, Дима бы может до сих пор в общаге жил и ноги никогда раздвинуть не решился. Но с каждым мурчащим лямур-тужур на ухо они разъезжались как-то сами. Это, собственно, к тому, что на все комплименты — неизменно изящные, витиеватые и неизбитые — Дима закатывал глаза, но все равно покупался. Слюни в сахаре, но этот стервец говорит так искренне, что волей-неволей плывешь. Массажи там всякие, подарочки маленькие и не очень — с разгоном от Киндер Буэно до гаража в соседнем районе («чтобы тебе больше не приходилось мотаться к черту на кулички репетировать, mon toutou») — это все классика. Но быть с этим знакомым — не означает привыкнуть, так что Дима позорно покупается и на это. Поэтому, когда ближе к концу недели не отказавшийся от идеи Антон предлагает вместе посмотреть тематическое порно, Дима вздыхает очень красноречиво, но не отказывается, полагаясь на свое вновь прорезавшееся «ну мало ли». Хочет привычно промотать на середину, но Антон останавливает: они тут якобы в целях изучения нюансов, а все нюансы кинк-ликбеза как раз в начале. От увиденного, честно говоря, пробирает на смех. Ну бля, взрослый мужик в какой-то кожаной маске (спасибо тебе, господи, что и её Антон не купил) скулит и тычется в «хозяйскую» ладонь, выпрашивая ласку, ест с руки и послушно выполняет всё от «сидеть» до «дай лапу». В награду за хорошее поведение получает, разумеется, член за щеку. Нелепость совершенная, реально смехотворное зрелище. Даже сосать-то не сосет, так, лижет там чего-то мокро и широко — Дима даже в свой первый раз лучше справился. Он поворачивается к Антону, чтобы высказать свое честное мнение о происходящем — «даже "Голые и смешные" было сексуальнее», — но напарывается на знакомый взгляд. Зрачки чернильные, шире, чем у знаменитого вечно припудренными ноздрями одногруппника. Антон вцепился ими в однообразную картинку на экране, впитывает ее на каком-то молекулярном уровне, кайф от одного созерцания явно ловит такой, что тому солевому никогда не снилось. Дыхание мелкое, поверхностное, тихое. Дима замечает, как Антон, не отводя взгляда, одними губами повторяет за актером «хороший пёсик». Проецирует так ярко, что галлюцинация временно становится массовой — Дима, краем глаза улавливающий происходящее в видео, почти видит вместо актеров их двоих. Сглатывает слюну, пялясь на не оставляющие полета фантазии серые домашние штаны Антона. Собственную эрекцию объясняет тем, что просто заметил чужое заразное возбуждение. Свой внезапный порыв сползти на пол и устроиться между чужих колен — чистым альтруизмом. То, что не выплюнул после того, как Антон, снявшись с беззвучного режима, повторил то же самое «хороший пёсик» ему на ухо — глотательным рефлексом.

***

Мысли о произошедшем вертятся в голове каким-то назойливым насекомым. Ползают по извилинам, намертво прилипают к нейронам мушиными лапками. Если Антону этого так сильно хочется, то, может, он и правда зря так категорично отказывается? Он же правда из тех, кто втягивается в процессе. Конкретно этот процесс кажется ужасно кринжовым, все эти игры в кошечек-собачек с напольными мисками и тарелками для фрисби — пиздец полный, конечно, но если пройти по касательной, согласиться только на то, что Антон уже успел притащить… Уши с ошейником вообще баловство, пробку переживет поди как-нибудь. Зато Антон его похвалит, это всегда приятно. А какими именно выражениями — так уж ли важно? Тотальное непринятие идеи понемногу осыпается под напором воспоминания о глазах Антона. Дима может сколько угодно ершиться и противиться, но есть что-то наркотическое во взглядах такой концентрированной любви, принятия и желания. Подсаживаешься предельно быстро, рехаб не предусмотрен. Ради дозы можно и колени в кровь стирать, и псиной скулить. — Тош, я дома, — вздыхает, скидывая набитый пивными жестянками рюкзак на пол. Неотвеченное приветствие улетает куда-то в коридор и проглатывается тишиной. Дима хмурится, отворачивается к порогу: ботинки Антона, новенькие и идеально вычищенные, хоть ешь с них, — на месте. В других ушел? — Тох? — зовет ещё раз, проходя в ванную. Тишина продолжает глумиться. Странно, у него вроде на сегодня планов никаких не было, да и поздновато уже, куда делся… Батя срочно вызвал нотациями вдоль хребта отходить? Дима утыкается в экран телефона, жмет кнопку вызова напротив сентиментально подписанного контакта «Тошка 😎🌟❤️», параллельно открывая дверь в спальню. Поднимает взгляд, и, выронив телефон, замирает на пороге, мертвецкой хваткой вцепившись в дверную ручку. Ебаный в рот. Ебаный. В. Рот. Антон сидит у кровати на коленях. Из одежды — только свободно надетый ошейник, металлическая косточка трогательно лежит между ключиц. Первая реакция, которую Дима успевает зарегистрировать — у него встает. Встает, наверное, просто по инерции. Антон же. Даже если… вот такой. Шестеренки в голове обламывают друг о друга зубья и теперь, совершенно гладкие, вертятся с такой быстротой, что в пустой черепушке поднимается ветер. Мысли пролетают с таким свистом, что не успевают сформироваться достаточно, чтобы быть озвученными. Вопросов у Димы правда него немного, но все парадоксально трехэтажные и односложные, красноречивые и немые одновременно. По сути, одни нецензурные междометия, а не вопросы. Он пялится пятирублевыми глазищами, не зная, куда именно пристроить взгляд то ли от недостатка одежды, то ли от непривычности позиции. В этом образе, который Дима до недавних пор наотрез отказывался на себя примерять, сквозит столько уязвимости, столько какой-то несвойственной Антону покорности, что почти хочется подойти, поднять с колен и завернуть в одеяло. Но будь Антон на его месте, он бы точно так не сделал. — Скажешь что-нибудь? Дима сглатывает, и слюны оказывается подозрительно много, но недостаточно, чтобы вполне смочить пересохшее горло. Язык ощущается не мышцей, а липучкой на детских кроссовках, кое-как отдирается от нёба и неповоротливо тычется в зубы. — Ээ… — Это я понял, Мить. Конкретнее. — Да я в ахуе просто немножко. — Не поверишь, тоже заметно. Дима делает пару шагов на нетвердых ногах, опускается на пол напротив Антона, дыхание призадерживает. Заглядывает за спину, чтобы проверить то, о чем не мог не думать — да, хвост там, где хвостам быть положено. Пиздец просто. Уши воспламеняются, в сердце как будто пару дополнительных камер встроили — так гулко и тяжело долбится в груди. — Что за акция невиданной щедрости? — выдавливает из себя хрипловато, давит зудящее на кончиках пальцев желание коснуться. Прочесать пятерней упавшую на лоб челку, погладить по щеке, подцепить косточку эту наивную с хвалебной надписью. Потрепать бархатные ушки на ободке. — Мотивирую своим примером. Чтобы ты перестал считать, что за надетым ошейником следует ниспровержение в ад. Дискомфорт Антона считывается в каждом жесте. Спина идеально прямая, губы белые, скулы алые. Чинно лежащие на коленях ладони напряжены, на коже можно углядеть розоватые следы в тех местах, где он впивался в нее пальцами в нервном ожидании Димы. — Мог бы сразу предложить вот так, я бы моментально согласился. — Вот так, — чеканит Антон, — Разовая акция. Подать хорошему мальчику хороший пример, как я и сказал. Антон помешан на контроле. Он раскладывает вещи в шкафу по линейке, живет по поминутно расписанному графику, взвешивает свою еду. Дима — ошибочный элемент в его идеально выверенной и годами бесперебойно работающей системе. То, что он вообще оказался в нее встроен, и есть важнейшее доказательство любви. Антон позволяет Диме сеять управляемый хаос в его жизни, взамен забирая полный контроль над телом. Дима может кончать только по указке, и абсолютно неважно, нанизан ли он на пальцы, член или игрушку, или сам толкается внутрь Антона. Это происходит всегда только так, как скажет Антон, и только тогда, когда скажет Антон. То, что сегодня он вот так доверяет себя в Димины руки бессловесной — в перспективе — зверушкой, шокирует куда больше его внешнего вида. Сколько часов внутренней борьбы стоит за этой очаровательной наготой и покорной позой, даже подумать страшно. Проблема одна — Антон ничего не делает просто так, и даже этот отчаянный шаг явно лишь кирпичик в его долгострое. Если Дима принимает правила этой игры, он автоматически подписывается на то, что в следующий раз поводок будет накинут на него. Вес усевшихся на плечи ангела с дьяволом ощущается почти физически. Первый уверяет, что Антона необходимо вытащить из шкуры, что ему не по размеру, освободить от сковывающего дискомфорта, заставить прекратить себя переламывать в погоне за иллюзорной будущей выгодой. Дьявол дает понять, что второго шанса отыграться больше не будет. Антон и так каждый день живет в ебаной сказке, где добрая фея крестная исполняет каждое его желание. Диме хочется отобрать волшебную палочку с искрящимся звездчатым набалдашником хотя бы на несколько часов. Он поднимается на ноги. Окончательно соглашается на свое маленькое паскудство, когда разрешает себе коснуться Антона в первый раз, фамильярно похлопав мягкой ладонью по щеке. И это, блять, оказывается так хорошо — смотреть на него сверху вниз. — Разговаривать ты, значит, не можешь? — По-хорошему — нет, но я предполагал, что нам сначала надо как следует все обсудить, раз уж ты… — Вот и замолчи тогда. Команды «голос» не было. Антон сверкает молниями из глаз, поджимает оскорбленно побелевшие губы, но противиться не может — это против правил, которые он сам и установил. И Дима, опьяневший от первого же глотка власти, расплывается в нахальной улыбке, бесцеремонно треплет Антона между трогательно висячих щенячьих ушей. Даже приличия ради не может торжество с лица смазать. Падает на кровать, перебирая в голове желания поунизительнее — ворох их, одно другого краше. А он ведь, в отличие от некоторых, не садюга вообще. Просто вот этот жалкий, униженный и оскорбленный Антон, до когнитивного диссонанса непривычный, заводит почему-то настолько, что внутри всё пчелиным роем гудит. — Тапочки принесешь? — первая хозяйская просьба, на команду пока не похожая, но улыбка у Димы достаточно издевательская, чтобы Антона перекосило. И когда он в самом деле, не имея возможности ослушаться, на коленях тащится в конец комнаты — Дима наблюдает за легонько покачивающимся загнутым хвостом — и притаскивает в зубах сначала один розовый тапок, затем второй, послушно опуская на пол перед Димой, тем сильнее того топит в каком-то детском восторге от своего внезапного всесилия. — Какой полезный пёс! — забавляется Дима, застланными искрящимся ликованием глазами обшаривает знакомые лицо и тело, — Поиграть с тобой, что ли… О, он уже играет. — Только вот блин, я устал так… Ты ж посидишь тут тихонечко, пока я рилсы листаю, да? Будут смешные с твоими четвероногими собратьями — я тебе покажу. У Антона на лице написано абсолютное презрение ко всем жизненным выборам, приведшим его в эту точку. — Ты перегиб…- Дима цокает и предупредительно грозит указательным пальцем. — Собачки не умеют разговаривать, Антош. Они скулят обычно, когда внимания не хватает. — Как ты обычно скулишь, когда я тебя имею? Хорошая попытка, но сейчас поддеть его не удается. Дима гонит от себя позорное смущение, напоминает — сейчас он хозяин, и Антон сам это позволил. Сам так захотел, пусть теперь расхлебывает последствия. Пусть хоть по полу катается и переворачивается на спину, подставляя животик под почесы, пусть мячики теннисные на кровать в зубах притаскивает, воет пусть и смотрит преданно и щенячье. Он приводит угрозу в исполнение — откидывается на подушки, утыкается носом в телефон, неторопливо листает ленту, периодически похихикивая. Воспитывает в Антоне, привыкшему все желаемое получать в ту же секунду и на блюдечке с голубой каемочкой, напрочь отсутствующую выдержку. На сколько его хватит? Хватает на шесть рилсов. После — тяжесть на бедрах, тонкий жалостливый скулеж. Диму и от этого-то прошивает нехило, но когда он убирает телефон и встречается с Антоном взглядом, то ёкает уже совсем не по-детски. Тот какими-то неведомыми силами умудрился запихнуть свое раздражение глубже, чем сидит сейчас пробка, и выдать самый трогательный, самый просящий, самый щенячий на свете взгляд. Руки сами тянутся приласкать, погладить любовно. Совершенно бессовестная очевидная манипуляция, на которую Дима в очередной раз покупается. — Ну хорошо, хорошо, — вздыхает, почесывая Антона под подбородком, облизывает губы, вскользь пройдясь взглядом вдоль чужого тела и остановившись на влажной головке. Все это время себя не касается, надо же. Может, не так уж и плохо с выдержкой, как Дима думает? — Сначала команды. Я ж посмотреть должен, чё ты умеешь, да? — улыбается, опять развязно потрепывая по голове. Выпрямляется, настраиваясь на отдачу приказов, и эта восторженная, эйфоричная волна снова захлестывает, стоит первой команде сорваться с языка. Пульс подскакивает до нездоровых значений, но тон остается на удивление ровным. — Сидеть. Потому что Антон выполняет. Отползает от кровати, и, вытянувшись в струну, снова садится в ту же позу, в какой Дима его нашел — ноги подогнуты под себя, зад на пятках, руки на коленях, член прижат к животу. Даже голову по-собачьи склоняет на бок. Заглядение. — Умница, хороший пёсик, — хвалит Дима, не осознавая, что голос сам собой становится ниже. Теребить эго чужим подчинением, таким восхитительно беспрекословным, оказывается возбуждающе до крайности. А он-то всегда думал, что создан только выполнять приказы, а не отдавать. — Дай лапу, — и Антон протягивает руку кистью вперед, подогнув пальцы, — Дай другую, — и он тянет вторую, укладывая Диме в ладонь. Феерия какая-то. — Мм, чё ж ты мячики не купил… играть со мной не хотел? — дразнится Дима, оглядывая кровать в поисках того, что можно кинуть Антону, чтобы еще немного ребячески поупиваться своей вседозволенностью. Под руку попадает тюбик смазки, — Ну, придётся теперь так, значит. Апорт! — Она бы сейчас шандахнулась об дверь, открылась и вся пролилась, — раздраженно цедит Антон, выплевывая притащенный бутылек Диме на колени. Тот пожимает плечами. — Проверим? Апорт! Кидает снова, превращая взгляд Антона в грозовую тучу. Дьявол на левом плече зеркалит Димину широкую улыбку. — Это не так должно работать. — Это я тут решаю, как и что работает, много слов для псины. Апорт! Ещё одна команда, и Антон, кажется, вправду зарычит. Уже скалится, обнажая зубы, и Дима вцепляется в его подбородок, тянет к себе и пальцем выше оттягивает верхнюю губу, рассматривая клыки. — Како-ой злючка, вы посмотрите, — цокает одобрительно, пальцами жмет на углы челюсти, заставляя разжать зубы. Прижимает язык указательным и средним. В джинсах тесно уже донельзя. Ступня как-то сама собой опускается Антону на член, на яйца надавливает не сильно, но ощутимо, и Антон, со своим все ещё прижатым языком, издает звук по-настоящему собачий — что-то между рычанием, скулежом и ворчанием. Дима отлетает если не на седьмое небо сразу, то точно не ниже шестого. Довольный дьявол шепчет фразы на ушко: — А мокрый-то уже какой, реально как сука течная. Ещё сочинять будешь, что тебе не нравится, что по-другому хотел? Подтягивается ближе, и прежде, чем мокро и разнузданно поцеловать, сплевывает Антону в рот, прямо как хотел ещё недели назад. Последовательность, правда, меняет. Жалеет, что не в обуви сейчас — какая-то вдруг вылезшая из хитросплетений ДНК мразотная часть личности умоляет унизить Антона ещё сильнее. В ногах у себя повалять, на поводке по всей квартире выгулять, густо и бесстыже кончить на красивое, перекошенное злостью лицо. Не давать себя касаться, даже если умолять будет. Для первого и второго у Димы пока дерзости маловато, для третьего — кондиция ещё не та, а вот последнее в самый раз. Одежду с себя сдергивает торопливо, даже если хотелось наоборот — момент потянуть, в очарованные и горящие нетерпением красивые глазки посмотреть, — но не получается. У самого терпения маловато в такие игры играть. При любом другом раскладе ведь уже ебались бы, как черти, на второй-третий заход пошли, но сегодня прелюдия растянутая, мучительная, сующая иголки под кожу. — Сидеть, — командует снова, забираясь целиком на кровать и широко разводя ноги, смазки на пальцы льет — будь здоров, почти половина стекает между ягодиц и капает на простыни. Следит за тем, как глаза Антона становятся сплошными черными провалами, когда он вводит в себя средний до конца. — Дим… — хрипло и низко, но мольбу уже слышно. Дима улыбается, голову запрокидывает, подставляя чужому жадному взгляду острый кадык, стонет нарочито открыто и громко, когда нащупывает простату. — Мол-чать, — отрезает, переводя взгляд обратно к знакомому и любимому лицу, пьянеет от высокоградусного коктейля эмоций, на нём написанного, — Можешь об ногу потереться, это твой максимум. Когда он добавляет безымянный, Антон впивается зубами в нижнюю губу, скулит обиженным и брошенным щенком, тычется Диме в ноги и просит, просит, просит, изнывший и доведенный до ручки. Умоляющий, униженный, жалкий. Катастрофично, до звезд перед глазами желанный в этом своем амплуа. Дима молча приказывает, мокрые от смазки пальцы поднося к искусанным губам, и изголодавшийся по тактильному контакту Антон с готовностью припадает к руке, до костяшек пальцы вбирает в рот и вылизывает с каким-то почти порнографическим рвением. Мог бы вилять хвостом — точно вилял бы так, что в спальне поднялся бы ветер. — На кровать иди, — командует, вытирая влажные пальцы о бедро. Антон оказывается рядом быстрее, чем он успевает закончить фразу. Переворачивает его на живот, загибает — кто бы мог подумать — в догги, входит одним резким, слитным движением, и скулит теперь уже Дима. — Я вообще-то наоборот планировал! — Наоборот не получится. У меня, видишь ли, хвост. Недавно осмотренные клыки, теперь, впившиеся в загривок, ощущаются и правда собачьими. Антон за каждую минуту своего якобы нежеланного угнетения отыгрывается по полной программе: бока до отметин мнет в цепких ладонях, плечи терзает укусами, в матрас втрахивает, как в последний раз. — Псина озверевшая, — хнычет в подушку Дима, всецело довольный своим положением, — Бешеная. Т-таких… усыплять надо. Антон сгребает волосы на затылке, несчастный маллет безжалостно в кулаке сминает, высекает болью искры из глаз. У Димы ноги дрожат, едва держат, от этого темпа бешеного дышать нечем и некогда, одни всхлипы глухие выходят из пережатого горла. — Это всё, что я сегодня заслужил? Ты похвалить меня не хочешь? Отвратительный хозяин. Самый… безответственный. Шипит на ухо, пока Диму пробирает судорогами, каскадами спускающимися вниз по телу. Собирает дрожь с липкого тела во влажные ладони, неожиданно ласково целует в отпущенную макушку, в висок, в шею. Дрожит следом, кончая внутрь с шумным выдохом на ухо. По бедрам тонко течет. — Убирай за собой беспорядок, — командует Дима в последний раз на сегодня, едва ворочая языком. Размякший, затраханный и затрахавшийся. Уж больно много сил жрут все эти доминантные роли. Антон выходит, постукивая ещё твердым членом по ягодицам, и течь начинает ощутимее. Диме хочется свести ноги, за салфеткам потянуться, кинуть в Антона очередной колкостью, сил уже нет никаких, максимум — стереть со лба испарину и ещё пару секунд держать открытыми набрякшие тяжестью веки. За салфетками Антон не идет. Сгибается вместо этого в три погибели, лицом зарывается между ягодиц, лижет влажно, мягко и широко. Языком собирает с бедер теплые капли спермы, кончиком ввинчивается внутрь, вылизывает начисто. Комната дышит там самым запахом, который принято звать запахом секса — пот, слюна, смазка, сперма. Дима воет в подушку, покрываясь мурашками, сжимается вокруг юркого языка, бесится и краснеет отчаянно, но счастлив до опизденения. — Еще и слюнявая псина, — бросается беззлобно, и, приподнявшись, ловит Антона за ошейник и тянет к себе, — Отвратительный и бессовестный, изврат полный. Антон целует его с обезоруживающей нежностью, жмет к себе крепко, почти что бережно. И, улучив момент, стягивает ободок со своей головы, садит на Димины растрепанные волосы. Тот моргает сонно, непонимающе, даже не дергается, пока Антон перестегивает ошейник на его шею. — Раз я так плох, мастер-класс покажи, — улыбается нездорово, темными глазами блестит голодно, подсовывает под черную кожу несколько пальцев, чтобы натянуть и слабенько придушить. — На колени, Мить. Сидеть.