ǟʟʍǟɢɛֆȶ/альмагест

      Гарри никогда не был так счастлив.       — Она спросила меня, — ошеломлённо прошептал Рон. Он был смертельно бледен и сжимал руку Гарри так крепко, словно боялся, что без этой опоры мир окончательно уплывёт из-под ног.       — У неё просто кончилось терпение, — мягко отозвался Гарри с лёгкой улыбкой, и не думая скрывать удовольствия. И, конечно, облегчения: в их шутливых ссорах уже давно прорывалась истинная, тёмная горечь — они злились и друг на друга, и на самих себя, а Гарри, застряв между молотом и наковальней и играя роль невольного посредника, всё тщетно пытался сгладить между ними углы.       Ему на миг стало любопытно: а спросила ли Лили Джеймса? Мать, казалось ему, была как раз из тех числа женщин, у которых не хватило бы терпения ждать, сложа руки, мужчину в угоду древних негласных обычаев. Петунья называла её потаскухой.       Рон болтал без умолку, а Гарри наблюдал за пауком, что раскачивался между ними, занятый своей паутиной. Рон паука не замечал. До чего же он был ослеплён любовью! Гарри, глядя на него, ощущал в равной мере и радость, и зависть.       — Тебе стоит перестать тянуть и спросить уже Джинни, — заявил Рон, когда наконец пришел в себя. — Тогда летом у нас будет двойная свадьба. Мама будет вне себя от счастья.       Гарри промолчал. Их с Джинни история родилась на блеклом рассвете и, поначалу, сияла розовым и радугами переливалась. Очень скоро она расцвела хрупкими молниями ссор — неровные тона, упрёки и обвинения, — но эти ссоры имели мало общего с громовыми, огненными препирательствами Рона с Гермионой. Джинни ждала от него большей твёрдости, большей громкости. Гарри вырос в чулане. Его, в лучшем случае, можно было назвать оружием, способным на любовь, а в худшем — сиротой с вагоном и тележкой застарелых проблем. Он прилагал невероятные усилия, чтобы просто заставить себя сесть с ней рядом и осторожно взять за руку под клетчатой скатертью Молли за обедом, а она отчитывала его за то, что он не целует её в щеку. Откуда ей было знать, как он старается? Её прежние парни радостно хватались за любой шанс продемонстрировать свою привязанность на людях без всяких душевных метаний.       — Когда война закончится, всё станет проще, — мягко говорила она в начале, каждый раз, когда он замирал при её попытках поцеловать его на публике.       От этих слов ему становилось только тревожнее. «Когда война закончится», — говорила она, будто это было само собой разумеющимся, будто существовал какой-то определённый срок, по истечении коего всё разом вернётся на круги своя. Она не знала содержания пророчества, и он намеревался держать её в неведении так долго, как это будет возможно. Рон и Гермиона и без того слишком много переживали и волновались. Он не хотел, чтобы и Джинни тревожилась. Он предпочёл бы, чтобы она мечтала о конце войны, о лучших, скучных временах.       — Мы делаем устойчивый прогресс, — говорил ему Дамблдор при каждой их встрече.       Они встречались в пабе неподалеку от Норы, раз в месяц, в ночь новолуния. Дамблдор спрашивал о его самочувствии, о Джинни, о семье Уизли. Вопросы о войне он легко обходил.       — Как шрам? — спросил его Дамблдор, и глаза его посерьёзнели — наконец он переходил к истинной цели встречи. Директор считал неразумным видеться с Гарри слишком часто, не будучи уверенным в пределах влияния Волдеморта через шрам после событий в Министерстве магии четыре года назад.       — Не беспокоил, — честно ответил Гарри. И правда не беспокоил — с того самого дня, как пал Сириус.       Изредка бывали вялые, смутные мгновения, краткие промежутки, когда Гарри одолевало неясное подозрение, что Волдеморт устал или болен, и тогда, на долю секунды, он видел мир его глазами. Ничего полезного он всякий раз высмотреть не успевал. Во всяком случае, ничего такого, ради чего стоило бы отвлекать и без того перегруженного делами Дамблдора.       Книги. Выцветшие, пожелтевшие страницы плохой бумаги, исписанные красивым почерком — тем самым, который Гарри стал до боли хорошо знаком по страницам старого дневника. Ему сложно было поверить, что Волдеморт вновь взялся вести дневник, разве что с какой-то тёмной целью, но, быть может, даже ему требовалась отдушина, а когда рядом нет доверенных друзей, приходится довольствоваться самим собой.       «Я предавался астрономическим занятиям. В Египте, среди бедуинов, тихие ночи пылали метеорными дождями. Мы изучали Луну и звёзды с помощью удивительных инструментов. Эта практика возвращала мне мою мать — по крайней мере в моём воображении, — ведь её назвали в честь самой тусклой и далёкой звезды в созвездии Плеяд. Так, по странному стечению обстоятельств, хотя меня и считали едва ли не варваром из-за места рождения и нищеты, я пришёл к познанию самой божественной из наук, что проложило путь к моим величайшим достижениям».       Когда в доме становилось тихо — если не считать возни упыря и храпа Фреда, — Гарри выбирался наружу, в маленький садик, стараясь не тревожить гномов, смотрел на звёзды и скучал по Сириусу.       Как и Меропа, Сириус был назван в честь звезды. Но ему даровали имя звезды, пылающей ярко и неистово, тогда как её звезда так и осталась самой тусклой на небосводе спустя десятки лет. Гарри, вспоминая трагедии их жизни, часто думал, что имена им дали подходящие.       Стоял ли когда-нибудь Волдеморт на песках Египта под бескрайним небом, вдали от цивилизации, и смотрел на звезду своей матери с сердцем, полным тоски, — так же, как Гарри скорбел по Сириусу и по семье, которая могла бы у него быть? Гарри тоже каждый день оплакивал Лили и Джеймса, но это было не одно и то же. Разве можно по-настоящему скорбеть о том, чего никогда не знал? Знание, стоящее за званием крестного, имело для него физический вес, образ и цвет. Он обнимал Сириуса. Сириус брал его за руку, клянясь, что позаботится о нём. Сириус был ярким и живым; он вырвался из тюрьмы ради Гарри.       Гарри радовался, что Сириуса назвали в честь самой яркой звезды: ему достаточно лишь поднять взгляд ночью, чтобы увидеть, как тот сияет в небе, всё ещё присматривая за своим крестником.       — Совсем ничего? — спросил Дамблдор, глядя на Гарри с непроницаемым выражением.       — Ничего, — пробормотал Гарри, и они разошлись: Дамблдор — к своей войне в Лондоне, а Гарри — в Нору, где он оставался под защитой и в укрытии.       — У Фаджа с Дамблдором разлад из-за американцев, — сказал Артур за ужином, с аппетитом поедая картошку.       Билл серьёзно кивнул. Даже Фред и Джордж выглядели встревоженными. Гарри задумался — почему? Не то чтобы Дамблдор и Фадж раньше были в хороших отношениях. Их объединила война, но то, как Дамблдор оценивал компетентность Фаджа не было тайной, ровно как и мысли Фаджа о здравомыслии Дамблдора были очевидны для всех.       — Они настаивают на разоружении, — продолжил Артур.       Разоружение уже случалось перед мирными переговорами в Ирландии, припомнил Гарри, — так говорила Петунья. Но тогда сдали пушки и бомбы. Волшебники не пользуются артиллерией и порохом.       — Как можно разоружить волшебников? — с любопытством спросила Гермиона. — Пока у них есть палочки, они могут творить любую магию.       — Можно ограничить силу заклинаний, а также их тип — примерно так же, как мы Надзором контролируем школьников, — объяснил Билл. — В теории возможно задним числом наложить Надзор на все палочки, проданные таким мастером, как Олливандер. Американские мастера рун утверждают, что создали подходящее заклятие.       — Как? — потрясённо спросил Гарри.       Его палочка принадлежала лишь ему. Он помнил, как в дом его дяди ворвалось Министерство, когда тётя Мардж взмыла в воздух. Ещё ярче он помнил, как Дамблдор защищал его в суде за заклинание Патронуса. Надзор. Тогда он почувствовал себя осквернённым. Он не стал тогда зацикливаться на этом ощущении и размышлять о произошедшем — больше он был озабочен тем, чтобы вернуться в Хогвартс, — но теперь ему девятнадцать. Почему он должен снова отдавать себя под слежку Министерства? К тому же тех, кто воюет — мракоборцев, Орден и Пожирателей смерти, — мало заботят отслеживающие чары. Пожиратели смерти — террористы. Какое им дело до какого-то глупого механизма слежки?       Ах да! Ограничение заклинаний. Вот это могло бы их встревожить. Он подавил усмешку при мысли о том, как Беллатрикс просыпается и обнаруживает, что от её любимого Круциатуса не почешется даже мышь.       — Из-за этого мирным жителям только сложнее будет обороняться под перекрёстном огнём, — рассудительно сказала Гермиона. Потом нахмурилась и спросила: — Фадж этого хочет?       — Он считает, что отчаянные времена требуют отчаянных мер.       — Это положит конец войне, — тихо сказал Рон, глядя на Гарри.       С годами Рон становился всё более напряжённым: он видел в отчаянных, разрозненных действиях Ордена полную неспособность подготовить Гарри к пророчеству. Стратег по натуре, он относился к вере Дамблдора в чистое везение Гарри так же скептически, как МакГонагалл.       — Ты в порядке?       Гарри кивнул. Он отвёл взгляд и попытался сосредоточиться на звуке собственного дыхания, пока Рон готовился ко сну.       — Джинни?       На Рона порой нисходила редкая проницательность. Гарри не ответил. Рон был её братом. Он не мог сказать Рону, что она попыталась поцеловать его на ночь перед Гермионой. Он замер, но позволил ей это сделать. Потом поспешил наверх — подальше от поддразниваний Гермионы, от тёплого смеха Джинни — в комнату Рона, которую они делили. Он задыхался: грудь сдавило, дыхание стало резким, рваным, и нехватка воздуха жгла легкие. Паника расползалась по коже, медленно оплетала щупальцами сердце. По крайней мере, он не облажался с успокаивающими чарами.       Рон всё равно заметил, что что-то не так.       — Тебе стоит сказать ей, чтобы отстала, — бестактно сказал Рон. Он пытался помочь, Гарри это понимал.       Проблема была не в Джинни. Сначала она была терпеливой. Со временем начала раздражаться, как и положено девушке такой по натуре живой. Он любил её и искренне хотел, чтобы у них всё сложилось, но, кажется, совсем уже устал: он старался, пытался раз за разом самого себя пересилить, его всё равно было недостаточно. И пусть он знал, что она вправе ждать большего, сам он был слишком сломлен чуланами, Тёмными Лордами и директорами, чтобы дать ей то, чего она заслуживает. Она считала, что это просто трудный период; она была убеждена, что герой, спасший её из Тайной комнаты, непременно и роль идеального возлюбленного исполнит безукоризненно. Это делало всё только хуже. Он отчасти винил Молли за то, что та вложила в голову Джинни свои романтические идеалы. Когда-то он был неплохим героем, даром, что плохо приспособленным и к жизни, и к людям. Пока он старался изо всех сил, тревожность, разрастаясь внутри терновым кустом, калечила его всё глубже, а слова и жесты столь явного разочарования Джинни ранили, даже если она не желала того. Это был порочный круг, причиняющий боль им обоим, — Гарри это понимал. Её раздражение его безуспешными попытками раздражало его и пробуждало желание перестать стараться вовсе.       Он был в отчаянии. Жизнь под одной крышей в Норе не позволяла им просто так разойтись. К тому же он был уверен, что Джинни не захочет поставить их недо-отношения на паузу. Она твёрдо верила, что всё встанет на свои места, как только Гарри станет Гарри.       Гарри никогда не встречал того Гарри, в которого она решила влюбиться. Он притворялся как мог, и в некоторые дни это удавалось.       Волдеморт, должно быть, тоже устал, потому что, когда Гарри вновь моргнул, то увидел мир его глазами — тот смотрел вниз на дневник, испещрённый знакомым почерком. Чернила были свежими. Он, должно быть, только что писал. На странице красовалось одно-единственное предложение.       «Как и все смертные, я знаю, что рождён на день. Но когда я в мыслях своих следую за стройными рядами бесчисленных звёзд в их круговом движении, мои ноги уже не касаются Земли».       — Андромеда, Водолей, Орёл, — тихо произнёс Волдеморт в тишине, не подозревая о присутствии Гарри. Его голос был ровен и тих.       — Жертвенник, Корабль Арго, Овен, Возничий, — продолжил он, и Гарри задумался: молитва ли это, заклинание или обещание?       — Волопас, Рак, Большой Пёс, Малый Пёс, — Волдеморт снова поднёс перо к дневнику.       — Козерог, Кассиопея, Центавр, Цефей, — продолжал он рассеянно, начиная чертить на бумаге пути небесных тел, вращающихся вокруг неподвижной звезды.       Гарри с каждым мгновением всё больше погружался в стылое, сонное спокойствие, пока Волдеморт перечислял созвездия, рисовал эллиптические траектории и вписывал сокращённые уравнения и числа, которых Гарри не понимал.       — Гарри!       Он вздрогнул, вынырнув из сумеречного состояния полусознания, в котором пребывал.       — Дамблдор хочет тебя видеть. Сейчас, — тихо произнесла Молли. Голос её был высок от волнения.       Гарри поспешно оделся, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Рона. Помедлив, он всё же взял куртку — он собирался после остаться в саду до рассвета, смотреть на звёзды. Интересно, сколько из созвездий Волдеморта он сумеет узнать?       — А! Вот и ты, мой мальчик! — Дамблдор был одет тепло, и глаза его не искрились. Молли нервно задержалась рядом с Гарри, не спеша возвращаться в дом.       — Спасибо, Молли, — твёрдо сказал Дамблдор. Она вздохнула и оставила их.       — Не хочешь отправиться со мной в небольшое приключение, Гарри?       — Сейчас? — удивлённо спросил Гарри. Удивляться здесь нечему, сказал он себе. У Дамблдора есть привычка держать все карты при себе и регулярно преподносить сюрпризы.       — Да, сейчас.       Что-то подсказывало Гарри, что это отличается от обычных приглашений Дамблдора. Он сглотнул и посмотрел на семейные часы Уизли. Его имя было там, и сейчас стрелка замерла на отметке «Судьба». Она стояло там очень давно, — стрелка не сдвигалась с того момента, как впервые появилась.       Снаружи раздались сирены и замерцали знакомые всполохи защитной магии. Гарри обернулся к Дамблдору. Он слышал, как в кухне активируется каминная сеть, слышал, как Уизли просыпаются и, встревоженно переговариваясь, поспешно готовятся уходить.       — Что…       — Боюсь, на это нет времени, — серьёзно сказал Дамблдор и взял Гарри за руку и аппарировал сквозь сияющие щиты и летящие вспышки заклинаний. Заклятья мракоборцев, полные ярости, слегка задели их, и Гарри неловко врезался в Дамблдора. Но в следующее мгновение Нора исчезла окончательно.       Они оказались на поляне в лесу, у замёрзшего пруда. Гарри потерял равновесие и едва не рухнул в землю, но Дамблдор крепко удержал его. Его лицо обратилось камнем.       Гарри раньше не видел — не видел по-настоящему — того волшебника, которого боялся Волдеморт. И грудь его точно сжали невидимые тиски, дыхание сорвалось; он понял, что балансирует на грани панической атаки. Он попытался сосредоточиться на дыхании, считать вдохи и выдохи, но был слишком потрясён и напуган, и быстро сбился.       — Гарри? — спросил Дамблдор, видимо, встревоженный липкостью кожи Гарри, дрожью, бьющей всё его тело, и тяжелым, надрывным дыханием.       — Андромеда, Водолей, Орёл, Жертвенник, — пробормотал Гарри, повторяя первый ритмичный мотив, какой смог вспомнить, в отчаянной попытке успокоиться.       Глаза Дамблдора расширились от шока, но он усадил Гарри на пень, наложил согревающее и умиротворяющее заклинания, и опустился перед ним на колени.       — Боюсь, я помню созвездия Птолемея не так хорошо, как следовало бы, — виновато признался он. — Вот так, Гарри, повторяй за мной. Медленно. Козерог, Кассиопея, Центавр, Цефей.       — Геркулес, Гидра, Лев, Волк, — выдохнул Гарри, повторяя каждое название вслед за Дамблдором, и наконец возвращая контроль над своим сердцем. — Птолемей?       — Птолемей был одним из первых, кто дал названия созвездиям, которые мы можем видеть невооружённым глазом. Эти созвездия — с их неподвижными звёздами — были нанесены на карту Птолемеем в его астрономической книге «Альмагест». Эта книга стала верным другом каждого морехода. Она была широко известна в Персии и Европе, среди магов и маглов, потому что, хотя они поклонялись разным богам, хотя могли или не могли творить магию, звёзды светили одинаково для всех. Впрочем, я не думал, что это входит в программу Хогвартса по астрономии.       Гарри не прокомментировал это замечание.       — Могу я взять твою палочку, Гарри?       Он поднял взгляд на Дамблдора. А, Министерство, конечно. Министерство отвергло доводы Дамблдора; они привлекли американских мастеров рун, чтобы задним числом наложить Надзор на палочки Олливандера.       Палочка Гарри создана Олливандером. Он задумался над тем, кто же сделал палочку Дамблдора. Она казалась очень старой.       — Вы в бегах, не так ли? — неуверенно спросил он, протягивая свою палочку Дамблдору, и не зная, что ещё сказать.       — Мы в бегах, — мягко поправил Дамблдор, осторожно проводя своей палочкой по длине остролиста Олливандера. Гарри поразила печаль на лице директора.       — Держи, — сказал Дамблдор, возвращая палочку Гарри.       Что он сделал?       — Профессор…       — Отправимся в приключение, Гарри?       Что мог сказать Гарри человеку, который выглядел так, будто потерял всё, за что боролся? Он поднял взгляд на звёзды, увидел созвездия Волдеморта, заметил яркого Сириуса над собой и подумал о стрелке часов, застывшей на «Судьбе».       — Ведите нас.

***

П/А: Написано и удалено в 2018 году. Опубликовано повторно в 2023 году. Вдохновлено выразительной, завораживающей поэзией Gaisang (https://archiveofourown.org/works/16452629). Написано в конце 2018 года, за три недели. «Альмагест» был написан в 2018 году, когда я столкнулась с травлей в фандоме и решила покинуть его. Изначально это должно было стать моим последним произведением, хотя у меня были и другие истории, которые я хотела рассказать. Серия «Неоконченная симфония» (Unvollendete), в которой он находится, вдохновлена «Неоконченной симфонией» Шуберта, потому что моя работа над этим пейрингом должна была остаться незавершённой. Он был удалён через три-четыре недели из-за травли в фандоме. Из всех историй, которые я с любовью писала и которые удаляла, «Альмагест» было труднее всего вернуть. В нём было так много того, что составляло саму суть меня в то время. После этого я уже никогда не была прежней. Редактировать я работу не стала. Читайте, как есть.