Связанные песней

Немцы и русский жили вместе. Ели, читали, гуляли и даже подтянули языки, на которых говорят. Подружились они достаточно хорошо, даже Рейх часто присоединялся к ним за приемом пищи и иногда в библиотеке. Он выполнил свое обещание и блондину купили вещи. Он ходил вместе с младшими немцами везде, помогал им и время от времени обучал чему-нибудь, то русскому, то математике, а они его немецкому. Было смешно наблюдать как ФРГ пытался выговорить некоторые русские слова, которые звучали не так как написаны. - Зачем вам такой сложный язык? - спросил он с измученным видом на русском с легким акцентом, который стал уже менее выраженным, чем до этого, а вот ГДР говорил уже почти без акцента вообще. - Наш немецкий для них наверное тоже сложный, так что не ной, брат. - Ваш русский уже даже лучше моего немецкого. - посмеялся РСФСР, сидя в штанах и футболке. - Да ты на немецком как на родном говоришь! - возмутился первый немец. - Правильно говорить не говоришь, а шпаришь, - поправил голубоглазый. - Herr, warum hat ein Wort im Russischen viele Bedeutungen und hat viele Wörter?! - взмолился он откинувшись на пол. Остальные мальчишки лишь посмеялись над реакцией третьего. Через несколько минут к ним постучался и после разрешения зашел Рейх. Он был одет в идеально белую рубашку и чёрные штаны. Волосы зачесаны, а на руке были самодельные браслетики. Их сделали дети, когда русский показывал им, чему его научил отец. Это были бусынки и небольшие фигурки, коряво вырезанные из дерева в разные формы и окрашенные в разные цвета. - Papa! - воскликнули младшие на родном языке. - Здравствуйте, дядя Рейх, - сказал Россия. - Ну чтож, как вы тут? - подошел к ним и потрепал по головам своих сыновей. - Die RSFSR, unterrichtet uns Russisch, und die Bundesrepublik beklagt sich über ihre Komplexität - произнес ГДР, посмотрев на отца и поправив волосы. - Das ist eine Lüge! - возразил близнец. Старший немец посмеялся и сел рядом с ними на пол. - РСФСР, как тебе тут? -поинтересовался мужчина. - Все хорошо, а батя так и не ответил вам? - Нет, не ответил, что странно. - ответил слегка задумавшись. - Он может быть сейчас не на основной территории, а набример на территории БССР или УССР, все же у него ещё 14 детей кроме меня, да и территории большие. - Да, ты, прав. - согласился Рейх. - Пап, а давай ты нам почитаешь что-нибудь, - с надеждой попросил ГДР. - Хорошо, на русском или немецком? - Давай на русском, может еще что-то узнаем. - Хорошо. Сейчас что-нибудь достану. Под руку попался рассказ Тургенева "перепелка" в итоге он решил прочитать его: Мне было лет десять, когда со мной случилось то, что я вам сейчас расскажу. Дело было летом. Я жил тогда с отцом на хуторе, в южной России. Кругом хутора на несколько верст тянулись степные места. Ни лесу, ни реки близко не было; неглубокие овраги, заросшие кустарником, точно длинные зеленые змеи, прорезали там и сям ровную степь. Ручейки сочились по дну этих оврагов; кой-где, под самой кручью, виднелись роднички с чистой, как слеза, водою; к ним вели протоптанные тропинки -- и возле воды, на сырой грязце, перекрещивались следы птиц и мелких зверков. Им хорошая вода так же нужна, как и людям. Отец мой был страстным охотником; и как только не был занят по хозяйству -- и погода стояла хорошая, -- он брал ружье, надевал ягдташ, звал своего старого Трезора и отправлялся стрелять куропаток и перепелов. Зайцами он пренебрегал, предоставляя их псовым охотникам, которых величал борзятниками. Другой дичи у нас не водилось, разве вот осенью налетали вальдшнепы. Но перепелов и куропаток было много, особенно куропаток. По опушкам оврагов то и дело попадались разрытые кружки сухой пыли, местечки, где они копались. Старый Трезор тотчас делал стойку, причем его хвост дрожал и кожа на лбу сдвигалась складками; а у отца лицо бледнело -- и он осторожно взводил курки. Он часто брал меня с собою... большое это было для меня удовольствие! Я засовывал штаны в голенища, надевал через плечо фляжку -- и сам воображал себя охотником! Пот лил с меня градом, мелкие камешки забивались мне в сапоги; но я не чувствовал усталости и не отставал от отца. Когда же раздавался выстрел и птица падала, я всякий раз подпрыгивал на месте и даже кричал -- так мне было весело! Раненая птица билась и хлопала крыльями то на траве, то в зубах Трезора -- с нее текла кровь, а мне все-таки было весело, и никакой жалости я не ощущал. Чего бы я не дал, чтобы самому стрелять из ружья и убивать куропаток и перепелов! Но отец объявил мне, что раньше двенадцати лет у меня ружья не будет; и ружье он мне даст одноствольное и стрелять позволит только жаворонков. Этих жаворонков в наших местах водилось множество; бывало, в хороший солнечный день целые десятки их вились на ясном небе, поднимаясь всё выше и выше и звеня, как колокольчики. Я глядел на них как на свою будущую добычу и прицеливался в них палочкой, которую носил на плече заместо ружья. Попасть в них очень легко, когда они в двух, трех аршинах от земли останавливаются в воздухе и трепещутся, прежде чем вдруг плюхнуть в траву. Иногда далеко в поле, на жнивье или на зеленях, торчали драхвы; вот, думалось мне, такую большую штуку убить -- да после этого и жить не надо! Я указывал на них отцу; но он всякий раз говорил мне, что драхва -- птица осторожная и человека близко не подпускает. Однако раз он попытался подкрасться к одинокой драхве, полагая, что она подстреленная и отстала от своего стада. Велел Трезору идти за ним следом -- а мне так и вовсе остаться на месте; зарядил ружье картечью, еще раз обернулся к Трезору, даже пригрозился ему, шёпотом скомандовал: "Аррьер! аррьер!", скорчился в три погибели и пошел -- не прямо к драхве, а стороною. Трезор хоть и не скорчился, но выступал тоже очень удивительно: раскорякой -- и хвост поджал и одну губу закусил. Я не вытерпел и чуть не ползком отправился за отцом и за Трезором. Однако драхва и на триста шагов нас не подпустила; сперва побежала, потом замахала крыльями н полетела. Отец выстрелил и только вслед ей посмотрел... Трезор выскочил вперед и тоже посмотрел. Посмотрел и я... и так мне обидно стало! Что бы, кажется, ей еще немного подождать! Картечь непременно бы ее достала! Вот однажды мы с отцом отправились на охоту -- под еамый Петров день. В то время молодые куропатки еще малы бывают, отец не хотел их стрелять и пошел в мелкие дубовые кустики, возле ржаного поля, где всегда попадались перепела. Косить там было неудобно -- и трава долго стояла нетронутой. Цветов росло там много: журавлиного горошку, кашки, колокольчиков, незабудок, полевых гвоздик. Когда я ходил туда с сестрой или с горничной, то всегда набирал их целую охапку; но когда я ходил с отцом, то цветов не рвал: я находил это занятие недостойным охотника. Вдруг Трезор сделал стойку; отец мой закричал: "Пиль!" -- и из-под самого носа Трезора вскочила перепелка -- и полетела. Только полетела она очень странно: кувыркалась, вертелась, падала на землю -- точно она была раненая или крыло у ней надломилось. Трезор со всех ног бросился за нею... он этого не делал, когда птица летела как следует. Отец даже выстрелить не мог, он боялся, что зацепит дробью собаку. И вдруг смотрю: Трезор наддал, -- и цап! Схватил перепелку, принес и подал ее отцу. Отец взял ее и положил себе на ладонь, брюшком кверху. Я подскочил. "Что это, говорю, она раненая была?" -- "Нет, -- ответил мне отец, -- она не была раненая; а у ней, должно быть, здесь близко гнездо с маленькими, и она нарочно притворилась раненой, чтобы собака могла подумать, что ее легко поймать". -- "Для чего же она это делает?" -- спросил я. "А для того, чтобы отвести собаку от своих маленьких. Потом бы она хорошо полетела. Только на этот раз она не разочла; уж слишком притворилась -- и Трезор ее поймал". -- "Так она не раненая?" -- спросил я опять. "Нет... но живой ей не быть... Трезор ее, должно быть, даванул зубом". Я пододвинулся ближе к перепелке. Она неподвижно лежала на ладони отца, свесив головку, -- и глядела на меня сбоку своим карим глазком. И мне вдруг так жаль ее стало! Мне показалось, она глядит на меня и думает: "За что же я умирать должна? За что? Ведь я свой долг исполняла; маленьких своих старалась спасти, отвести собаку подальше -- и вот попалась! Бедняжка я! бедняжка! Несправедливо это! Несправедливо!" "Папаша! -- сказал я, -- да, может быть, она не умрет..." -- и хотел погладить перепелочку по головке. Но отец сказал мне: "Нет! Вот посмотри; у ней сейчас лапки вытянутся, она вся затрепещется, и закроются ее глаза". Так оно точно и случилось. Как только у ней закрылись глаза -- я заплакал. "Чему ты?" -- спросил отец и засмеялся. "Жаль мне ее, -- сказал я. -- Она долг свой исполняла -- а ее убили! Это несправедливо!" -- "Она схитрить хотела, -- ответил мне отец. -- Только Трезор ее перехитрил". "Злой Трезор! -- подумал я... да и сам отец показался мне на этот раз недобрым. -- Какая же тут хитрость? Тут любовь к детенышам, а не хитрость! Если ей приказано притворяться, чтобы детей своих спасать, -- так не. следовало Трезору ее поймать!" Отец хотел было сунуть перепелку в ягдташ, но я ее у него выпросил, положил ее бережно в обе ладони, подышал на нее... не очнется ли она? Однако она не шевелилась. "Напрасно, брат, -- сказал отец, -- ее не воскресишь. Вишь, головка у ней болтается". Я тихонько приподнял ее за носик; но только я отнял руку -- головка опять упала. "Тебе всё ее жаль?" -- спросил меня отец. "А кто же маленьких кормить будет?" -- спросил я в свою очередь. Отец пристально посмотрел на меня. "Не беспокойся, говорит, самец-перепел, отец, их выкормит. Да вот постой, -- прибавил он, -- никак Трезор опять стойку делает... уж это не гнездо ли? Гнездо и есть". И точно... в траве, в двух шагах от Трезоровой морды, тесно, рядышком лежали четыре птенчика; прижались друг к дружке, вытянули шейки -- и все так скоро, в один раз дышат... точно дрожат! А уж оперились; пуху на них нет -- только хвостики еще очень короткие. "Папа! папа! -- закричал я благим матом... -- отзови Трезора! а то он их тоже убьет!" Отец крикнул на Трезора и, отойдя немного в сторону, присел под кустик, чтобы позавтракать. А я остался возле гнезда, не захотел завтракать. Вынул чистый платок, положил на него перепелку... "Смотрите, мол, сиротки, вот ваша мать! Она собой для вас пожертвовала!" Птенчики по-прежнему дышали скоро, всем телом. Потом я подошел к отцу. "Можешь ты мне подарить эту перепелочку?" -- спросил я его. "Изволь. Но что ты хочешь с ней сделать?" -- "Я хочу ее похоронить!" -- "Похоронить?!" -- "Да; возле ее гнездышка. Дай мне твой нож; я ей могилочку вырою". Отец удивился. "Чтоб детки к ней на могилу ходили?" -- спросил он. "Нет, -- отвечал я, -- а так... мне хочется. Ей будет тут хорошо лежать, возле своего гнезда!" Отец ни слова не промолвил; достал и подал мне нож. Я тот час же вырыл ямочку; поцеловал перепелочку в грудку, положил ее в ямочку -- и засыпал землею. Потом я тем же ножом срезал две ветки, очистил их от коры, сложил их крестом, перевязал былинкой и воткнул в могилку. Скоро мы с отцом пошли дальше; но я все оглядывался... Крест был беленький -- и далеко виднелся. А ночью мне приснился сон: будто я на небе; и что же? На небольшом облачке сидит моя перепелочка, только тоже вся беленькая, как тот крестик! И на голове у ней маленький золотой венчик; и будто это ей в награду за то, что она за своих детей пострадала! Дней через пять мы с отцом пришли опять на то же место. Я и могилку нашел по кресту, который хоть и пожелтел, но не свалился. Однако гнездышко было пусто, птенчиков ни следа. Мой отец меня уверил, что старик их увел, их отец; и когда, в нескольких шагах оттуда, вылетел из-под куста старый перепел, он его стрелять не стал... И я подумал: "Нет! Папа добрый!" Но вот что удивительно: с того дня пропала моя страсть к охоте и я уже не думал о том времени, когда отец подарит мне ружье! Однако, когда я вырос, я тоже начал стрелять; но настоящим охотником никогда не сделался. Вот еще что меня отучило. Раз мы вдвоем с товарищем охотились на тетеревов. Нашли выводок. Матка вскочила, мы выстрелили и попали в нее; но она не упала, а полетела дальше, вместе с молодыми тетеревятами. Я было хотел пойти за ними; но товарищ сказал мне: "Лучше здесь присесть и подманить их... все сейчас здесь будут". Товарищ отлично умел свистать, как свищут тетеревята. Мы присели; он стал свистать. И точно: сперва один молодой откликнулся, потом другой, и вот слышим мы: сама матка квохчет да нежно так -- и близко. Я приподнял голову -- и вижу: сквозь спутанные травяные былинки идет она к нам, спешит, спешит, а у самой вся грудь в крови! Знать, не вытерпело материнское сердце! И тут я самому себе показался таким злодеем!.. Встал и захлопал в ладоши. Тетерка тотчас же улетела -- и молодые затихли. Товарищ рассердился; он за сумасшедшего меня счел... "Ты, мол, испортил всю охоту!" Но мне с того дня всё тяжелей и тяжелей стало убивать и проливать кровь. Закончил читать на русском старший немец и закрыл книжку. - Ну как вам? - Мне понравилось, то что герой одумался убивать тетерку. Все же он достаточно хороший, как мне показалось - Ага, реально хорошо, хоть они и лишились добычи, - добавил РСФСР. - вы очень хорошо говорите по русски, дядя Рейх. - Спасибо, РСФСР. Вы хотите есть? - Не откажемся. - ответил за всех ГДР.