Red Silk of Destiny【Красный шёлк судьбы】

Прошел уже двадцать один день с того момента, как в главном зале Чёрного Ветра алые шелка переплелись с белыми, а золотые печати скрепили брачный контракт. Двадцать один день, за который величественное поместье, обычно окутанное сдержанным, почти ледяным величием, превратилось в поле тихой, но отчаянной битвы. Тишина здесь стала тяжёлой, как грозовые тучи перед ливнем, а каждый взгляд слуг — осторожным и полным тревоги. Се Лянь сидел в павильоне «Осенний иней» — самом дальнем и неприметном из всех боковых строений. Когда-то здесь селили второстепенных гостей, которых Хуа Чэн едва удостаивал внимания. Теперь это стало его собственным убежищем. Павильон был намеренно скромным, почти аскетичным. Се Лянь сам выбрал его именно таким, отказавшись от роскошных покоев, которые предлагал Хуа Чэн. Никаких ширм с вышитыми золотом пионами, никаких нефритовых курильниц, источающих сладкий дым, никаких тяжёлых парчовых занавесей. Только простая бамбуковая мебель, светлые стены, слегка потемневшие от времени, и лёгкий, чистый запах старого дерева и влажной земли после дождя. Именно к такой простоте он привык за долгие годы странствий — в скромности, граничащей с самоотречением. Служанка, молодая девушка с бледным лицом, осторожно поставила поднос на низкий столик. Её руки едва заметно дрожали. — Ваше Высочество… — произнесла она тихо, почти умоляюще, — Господин снова приказал передать, что ужин будет подан в главном зале. Он… ждёт вас уже давно. Се Лянь даже не поднял глаз от старой книги, которую держал на коленях. Его пальцы медленно переворачивали хрупкую страницу. — Передай ему, что я уже поел. На подносе лежал всего один холодный пампушек и миска едва тёплого пресного супа. Он действительно поел час назад — в полном одиночестве, сидя у окна и глядя на покачивающийся бамбук. Еда была простой, почти безвкусной, но именно такой он и хотел. Служанка побледнела ещё сильнее. За последние три недели все в поместье уже привыкли к таким ответам, но каждый раз это отзывалось болью. «Принцесса», как за спиной шептались слуги, вёл себя не просто холодно. Он вёл себя так, будто весь этот брак был досадной, неприятной ошибкой, которую можно исправить, просто отказываясь замечать её существование. Ни улыбки, ни единого тёплого слова. Только вежливая, но непробиваемая стена. *** В это же время в главном зале Хуа Чэн сидел во главе длинного лакированного стола совершенно один. Свечи горели ровно и торжественно, отбрасывая длинные тени на резные колонны. Серебряные приборы блестели холодным светом, вино в нефритовом кувшине было самым лучшим — выдержанным столетиями, с глубоким, бархатным ароматом. Перед ним стояла нетронутая посуда на две персоны: тончайший фарфор, палочки из слоновой кости, выложенные с безупречной симметрией. Уже двадцать первый вечер подряд. Хуа Чэн медленно провёл кончиком пальца по краю пустого бокала. Его лицо оставалось спокойно-величественным, почти скучающим. Красный глаз полуприкрыт длинными чёрными ресницами. Ни один мускул не дрогнул. Только те, кто знал его по-настоящему давно, могли бы заметить, как слегка побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник резного кресла. Внутри же всё кипело, словно вулкан, готовый прорваться наружу. Он снова отказался. Хуа Чэн закрыл глаз и медленно, очень медленно выдохнул, пытаясь удержать контроль. Он был готов к сопротивлению. Готов к гордости, к холодности, даже к открытой ненависти. Но он не был готов к тому, насколько это окажется… больно. Каждая отсылка, каждый отказ вонзался острее любого клинка. Каждое утро ему возвращали его письма — аккуратно запечатанные, нетронутые, с той же самой красной лентой. Каждый подарок возвращался в идеальном состоянии: драгоценные ткани, редчайшие благовония, древние свитки с утраченными знаниями, даже простая ветка цветущей сливы, которую он лично сорвал на рассвете в дальнем саду, когда лепестки ещё были покрыты росой. Всё возвращалось. Се Лянь не ломал, не рвал, не оскорблял. Он просто отсылал: чисто и гордо. Словно сам факт принятия чего-то от него был невыносимым унижением. Хуа Чэн резко встал. Тяжёлый плащ с серебряными бабочками тихо шелестнул за спиной, словно живой. Бабочки встрепенулись, разлетевшись по залу серебристым вихрем. — Я сам отнесу ужин. Слуги в зале замерли. Один из них чуть не выронил серебряный поднос — тот опасно накренился. — Господин… «принцесса» … он очень ясно сказал, что не желает никого видеть сегодня, — осмелился выдавить старший слуга, низко склонив голову. — Я слышал, — спокойно, почти мягко ответил Хуа Чэн. Но в его голосе скользнула такая сталь, что воздух в зале будто похолодел. Он взял поднос сам. Для него тот был лёгким, почти невесомым. И направился к павильону «Осенний иней», ступая бесшумно, как тень. *** Се Лянь почувствовал его приближение ещё издали. Мощная, давящая духовная энергия Хуа Чэна была слишком яркой, чтобы её можно было полностью скрыть, даже когда он старался двигаться тихо. Она окутывала всё вокруг, как невидимый огонь. Сердце Се Ляня заколотилось неожиданно сильно. Он резко встал. Книга упала на пол с глухим стуком. Взгляд метнулся по комнате в поисках пути к отступлению. Когда шаги уже были слышны на крыльце, он сделал то, чего сам от себя не ожидал. Се Лянь ловко выскользнул через открытое окно, как нашкодивший уличный кот. Полы белого одеяния мелькнули в воздухе, и он исчез в густой бамбуковой роще за павильоном, пригибаясь и стараясь не шуметь. Хуа Чэн вошёл в комнату и остановился на пороге. Открытое окно тихо качало створками на вечернем ветру, скрипя старыми петлями. На полу валялась упавшая книга. На столе — нетронутый холодный пампушек и миска супа, уже начавшая покрываться тонкой плёнкой. Он долго стоял молча, глядя на эту картину. Воздух в павильоне казался особенно холодным. Потом Хуа Чэн медленно поставил поднос на стол. Его пальцы — длинные, изящные, но сейчас чуть напряжённые — осторожно коснулись обложки книги, которую читал Се Лянь. Это был старый сборник стихов времён давно забытой династии, имя которой почти стёрлось с потрёпанной обложки. Один из тех, что Хуа Чэн когда-то тайно собирал по всему миру, зная, что они нравятся Его Высочеству. Хуа Чэн тихо усмехнулся. Усмешка вышла горькой, почти беззвучной. — Бегаешь от меня, Ваше Высочество… — прошептал он так тихо, что даже серебряные бабочки на его плечах не шелохнулись. — Хорошо. Я подожду. Я всегда умел ждать. Но внутри уже начинало трещать. Трещины расходились по той самой броне, которую он выстраивал веками. Он был Владыкой Кровавого Дождя. Тем, кто одним взглядом мог заставить дрожать целые города и склонять головы богов. А сейчас стоял посреди скромного, почти пустого павильона и чувствовал себя потерянным ребёнком, которого снова бросили в темноте. Хуа Чэн медленно опустил руку. Серебряная бабочка спланировала ему на ладонь и замерла, словно пытаясь утешить своего господина. Вечерний ветер прошумел в бамбуковой роще, унося с собой тихий, едва слышный вздох. Холодная война только начиналась. *** Се Лянь же в это время сидел на холодном камне в самой глубине бамбуковой рощи. Вокруг него густо шелестели высокие стебли бамбука, словно живые стены, скрывающие его от всего мира. Он крепко обхватил колени руками, сжавшись в маленький комок, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Сердце всё ещё бешено стучало в груди — частыми, болезненными толчками, отдаваясь в висках. Щёки пылали жаром, хотя вечерний воздух был прохладным и влажным. Стыд обжигал сильнее, чем любое пламя. Что я делаю? — эта мысль крутилась в голове снова и снова, как надоедливый колокол. Он сам себя презирал за эту детскую, постыдную реакцию. Убежать через окно, как перепуганная дворовая девица, застигнутая за кражей сладостей? Пригнуться и мчаться сквозь заросли, едва не запутавшись в собственных полах белого одеяния? Се Лянь зажмурился, прижав лоб к коленям. Он — Его Высочество Се Лянь, наследный принц некогда процветающего королевства Сяньлэ. А теперь при одном приближении этого грозного, неумолимого призрачного короля бросается в кусты, словно трусливый заяц. Пальцы сильнее впились в ткань одежды. Гордость была сильнее всего — острая, как хорошо отточенный меч, и такая же неумолимая. Он не мог принять этот брак. Не мог принять, что его, как драгоценную вазу или заложника, просто продали ради спасения остатков его же государства и того, что осталось от небесного двора. Не мог принять ту мягкость, с которой Хуа Чэн обращался к нему. Не мог принять взгляд этого красного глаза — взгляд, полный такого глубокого, почти болезненного желания, что от него перехватывало дыхание. Это пугало больше всего. Потому что где-то в самой глубине души, под толстым слоем льда, который Се Лянь старательно наращивал все эти дни, уже начинало теплеть опасное, предательское чувство. Если он позволит себе хоть на секунду поверить в искренность этого взгляда, в то, что Хуа Чэн действительно хочет его, а не просто трофей или выполнение древнего долга… тогда вся его тщательно выстроенная холодная война рухнет в одно мгновение. Как карточный домик под порывом ветра. А он ещё не был готов сдаваться. Не был готов признать, что где-то внутри него уже треснула та самая стена, которую он возводил веками. Се Лянь медленно выдохнул, пытаясь успокоить дыхание. Он разжал пальцы и провёл ладонью по влажному от вечерней росы камню. Бамбук тихо поскрипывал вокруг, словно шептал ему что-то успокаивающее, но внутри всё ещё бушевала буря. Часть него хотела вернуться, сказать хоть что-то, чтобы снять это невыносимое напряжение. Другая — хотела спрятаться ещё глубже, исчезнуть, раствориться в этой роще навсегда. Вечерний ветер прошумел в бамбуке, качнув гибкие стебли. Где-то далеко, в главном зале, тихо и одиноко горели свечи. А за длинным столом, накрытым на две персоны, сидел одинокий призрачный король. Его красный глаз был устремлён на пустое место напротив. Пальцы Хуа Чэна всё так же сжимали край бокала, а серебряные бабочки кружили вокруг него в молчаливой, тревожной пляске. Холодная война продолжалась. И с каждой минутой она становилась всё мучительнее для них обоих. *** Прошло уже почти три недели с того памятного вечера. «Осенний иней» окончательно превратился в неприступную крепость Се Ляня. Он отказался от большинства слуг Хуа Чэна, оставив при себе лишь двух пожилых служанок, которые когда-то прислуживали ещё в его родном дворце Сяньлэ. Старушки тихо вздыхали, качая головами, но не осмеливались спорить. Они молча приносили простую еду, меняли воду в кувшине и уходили, оставляя его в одиночестве. По всему поместью среди слуг уже давно ходили осторожные шёпотки. «Принцесса сегодня снова не в настроении», — передавали они друг другу, пряча взгляды. Никто не произносил это вслух при Хуа Чэне, но все чувствовали напряжение, висевшее в воздухе, словно густой туман. Се Лянь ходил по поместью как бледная тень. Он носил самое простое белое одеяние без единой вышивки, волосы были собраны в небрежный, слегка растрёпанный узел на затылке, а на шее и запястьях — ни одного украшения. Он намеренно избегал главных, вымощенных камнем дорожек, предпочитая заросшие мхом тропинки и дальние, почти заброшенные сады, где дикие травы цеплялись за подол одежды, а ветви старых деревьев низко нависали над головой. Если кто-то из слуг случайно попадался ему навстречу с подносом, полным изысканных блюд, или с очередным подарком от Господина — шкатулкой с редкими благовониями, свитком древних стихов или букетом свежесрезанных цветов — Се Лянь останавливался. Его движения были мягкими, но непреклонными. Он слегка склонял голову и произносил всегда одним и тем же ровным, почти безжизненным тоном: — Передайте Его Высочеству, что я благодарен, но не нуждаюсь. Голос звучал вежливо, но в нём не было ни капли тепла. Слуги уходили, опустив глаза, а Се Лянь продолжал свой путь, сжимая пальцы в широких рукавах так сильно, что ногти впивались в ладони. Внутри него бушевала настоящая буря. По ночам, когда бамбук за окном тихо постукивал под порывами ветра, а в комнате горела лишь одна тонкая свеча, к нему возвращались голоса прошлого. Особенно часто — голос матери. Спокойный, твёрдый, как лучший нефрит императорского дворца: «Лянь-эр, долг принца — всегда выше его желаний. Если твоя жертва может спасти народ… прими её с достоинством и улыбкой». Се Лянь сидел на краю жёсткой бамбуковой кровати, закрыв глаза, и перед ним вновь и вновь вставали картины: улыбающиеся лица родителей в тронном зале, цветущие сады Сяньлэ, а потом — руины, пепел, крики голодающих на улицах, слёзы матерей, держащих на руках ослабевших детей. Чувство вины ложилось на грудь тяжёлым, холодным камнем, придавливая дыхание. Если я не смогу принять этого человека… всё рухнет. Небесный двор, остатки его народа, хрупкий мир, который он когда-то поклялся защищать своей жизнью и своей смертью… Всё это теперь зависело от него. От его способности проглотить гордость и выполнить то, что от него требовалось. Се Лянь резко сжимал пальцы до хруста суставов, глядя в непроглядную темноту за окном. Лунный свет серебрил кончики бамбуковых листьев, но внутри него царила только тьма. Он не имел права быть слабым. Не имел права желать покоя или… чего-то большего. Не имел права верить в искренность взгляда того, кто теперь носил титул его супруга. Он медленно разжал кулак и провёл дрожащей ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы усталости и сомнений. Но они не исчезали. Они только глубже въедались в душу. *** А Хуа Чэн тем временем медленно угасал. Сначала это было почти незаметно даже для самых внимательных слуг. Лёгкая, едва уловимая дрожь в длинных пальцах, когда он подписывал свитки приказов в своём кабинете. Чернила иногда расплывались под кистью, оставляя неровные следы на дорогой бумаге. Тени в его единственном красном глазу становились глубже, темнее, словно внутри разгорался невидимый, пожирающий пожар, который он всеми силами пытался сдержать. Он стал реже покидать свои покои. Часами сидел в огромном тёмном зале, где свет едва пробивался сквозь тяжёлые алые занавеси. Серебряные бабочки — его верные спутники — кружили вокруг него в молчаливом, тревожном хороводе, иногда садясь на плечи и руки, словно пытаясь утешить своего господина своей прохладной, призрачной нежностью. Но даже они не могли скрыть, как с каждым днём его духовная энергия становилась чуть более нестабильной, чуть более острой. Слуги перешёптывались по углам, низко склоняя головы: — Господин стал молчаливее… Жестче и опаснее. — Вчера он одним взглядом заставил стражника упасть на колени, хотя тот ничего не сделал. — Всё из-за «принцессы» … Никто не осмеливался сказать это вслух при Хуа Чэне, но все понимали: причина в том, кто заперся в скромном павильоне «Осенний иней» и отказывался даже смотреть в сторону главного зала. Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-алые и багровые тона, а длинные тени деревьев ложились на землю словно чёрные раны, Се Лянь решил пройтись по дальней, почти забытой тропинке, ведущей к задним садам. Он не планировал приближаться к тренировочной площадке. Наоборот — он всеми силами старался держаться подальше от тех мест, где чаще всего бывал Хуа Чэн. Но ветер, пропитанный запахом сосен и влажной земли, внезапно принёс ему звук. Глухой, яростный удар. Треск ломающегося камня. Ещё один. И ещё — резче, тяжелее. Се Лянь замер на месте, словно прикованный. Сердце пропустило удар. Ноги сами, против его воли, понесли его вперёд — тихо, осторожно, сквозь густые заросли кустарника и низко висящие ветви. Он затаил дыхание, раздвинул прохладные листья дрожащими пальцами и выглянул. На широкой каменной площадке, окружённой высокими стенами из чёрного камня, стоял Хуа Чэн. Его верхняя одежда была распахнута на груди, открывая бледную кожу и чёткие линии мускулов, чёрные волосы растрёпаны и прилипли ко лбу от пота. На лице — непривычная, дикая, почти звериная ярость, которая делала его ещё более красивым и страшным одновременно. В правой руке он держал саблю, полностью сотканную из чистой, пульсирующей духовной энергии — кроваво-красную, с острыми, словно живыми, краями. С резким, полным боли выкриком Хуа Чэн обрушил оружие на ряд тяжёлых каменных манекенов. БАМ! Первый манекен разлетелся в мелкую пыль и каменное крошево. Второй треснул пополам с оглушительным треском. Третий он просто разрубил одним мощным, горизонтальным ударом — осколки камня разлетелись во все стороны, словно шрапнель, ударяясь о стены и оставляя глубокие выбоины. — Почему… — процедил Хуа Чэн сквозь стиснутые зубы, нанося следующий удар с такой силой, что воздух загудел. — Почему ты не смотришь на меня?! Его голос был низким, хриплым, полным невысказанной боли и гнева. Духовная энергия вокруг него дрожала и искажалась, нестабильная, опасная, готовая вырваться из-под контроля. На миг Се Ляню показалось, что даже воздух над площадкой потемнел, а температура упала на несколько градусов. Хуа Чэн замер, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Он резко бросил саблю — она растворилась в воздухе красными искрами. Потом медленно опустил голову. Се Лянь увидел, как сильно дрожат его широкие плечи. Как пальцы правой руки сжимаются в кулак так сильно, что костяшки белеют, а по запястью пробегает тонкая трещина духовной энергии, тут же затянувшаяся. На один короткий, мучительный миг грозный призрачный король, владыка Кровавого Дождя выглядел… совершенно сломленным. Сердце Се Ляня сжалось так сильно, что стало больно дышать. Страх и чувство долга схлестнулись внутри него, словно два острых клинка, впиваясь в душу. Он страдает из-за меня. Эта мысль обожгла, как раскалённое железо, прижатое к коже. Се Лянь невольно отступил на шаг назад. Под ногой предательски хрустнула сухая ветка. Хуа Чэн резко вскинул голову. Красный глаз вспыхнул ярким, пронзительным светом, мгновенно выхватывая его фигуру в зарослях. — Гегe…? Голос прозвучал тихо, почти растерянно. Се Лянь не стал ждать ни секунды. Он резко развернулся и бросился прочь — обратно по узкой тропинке, сквозь бамбуковую рощу, не разбирая дороги. Полы белого одеяния цеплялись за ветки, волосы растрепались, сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Стыд, вина, страх и какое-то странное, тёплое, пугающее чувство, которому он пока не мог дать названия, смешались внутри в одну неуправляемую бурю. Он добежал до павильона «Осенний иней», буквально влетел внутрь, захлопнул дверь за собой и тяжело прижался к ней спиной, сползая по дереву на пол. Грудь вздымалась, дыхание было прерывистым. Я не могу. Ещё не могу… *** А в это время на тренировочной площадке Хуа Чэн стоял неподвижно среди обломков камня. Ветер трепал его распахнутую одежду. Он смотрел в ту сторону, где только что скрылся его супруг, и на его губах медленно появилась слабая, почти безнадёжная улыбка — горькая и нежная одновременно. — Беги, гегe… — прошептал он едва слышно, обращаясь к пустому воздуху. — Я всё равно найду тебя. Даже если придётся ждать ещё много лет… Я привык. Ветер подхватил его слова и разнёс их по пустой площадке, усыпанной острыми обломками камня. Холодный дворец продолжал свою тихую, мучительную войну. Но первые трещины в неприступных стенах уже начали появляться.