Red Silk of Destiny【Красный шёлк судьбы】

Хуа Чэн вернулся в свои покои глубокой ночью. Он тихо закрыл за собой дверь и на мгновение прислонился спиной к тяжёлому дереву. Красные одежды были холодными от зимнего воздуха, но внутри него самого бушевал настоящий пожар. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть следы усталости и напряжения, но это не помогло. В комнате было темно. Только лунный свет пробивался сквозь высокие окна, падая серебристыми полосами на пол. И в одной из этих полос света, на коленях посреди комнаты, сидел Се Лянь. Он был бледен. Глаза красные от слёз. Руки судорожно сжимали край красного шёлка, лежащего на кровати. Хуа Чэн замер. На одно короткое, страшное мгновение ему показалось, что сердце перестало биться. — Се Лянь… — Почти шёпотом произнёс он. Тот медленно поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот момент всё рухнуло. — Ты… — голос Се Ляня дрогнул, сорвался. Он встал на ноги, пошатнувшись. — Это был ты. Всё это время. Хуа Чэн не двигался. Он стоял в дверях, высокий, в своей красной одежде, и смотрел на Се Ляня так, будто боялся, что тот исчезнет, если он моргнёт. — Да, — ответил он наконец. Голос был низким, хриплым. — Это был я. Се Лянь сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги дрожали, но он продолжал идти, пока не остановился прямо перед Хуа Чэном. Руки сжались в кулаки. — Ты… ты был тем мальчиком в красном, — прошептал он. — Тем, кто вытащил меня из-под завалов, когда мне было восемь. Тем, о ком говорило пророчество… — Да. Я был им, — Хуа Чэн медленно кивнул. Его единственный алый глаз блестел в лунном свете. Се Лянь издал короткий, болезненный звук — не то смех, не то всхлип. — Ты стал кровавым генералом… чтобы иметь силу защитить меня и моё княжество? — Да. — Ты женился на мне… даже зная, что я буду тебя ненавидеть? — Я был готов ко всему. Лишь бы быть рядом с тобой. Даже если ты никогда не посмотришь на меня с теплом. — Хуа Чэн опустил взгляд, его голос стал ещё тише. Се Лянь стоял совсем близко. Его дыхание было прерывистым. Слёзы снова текли по щекам, но теперь в них смешались ярость, боль, отчаяние и что-то ещё — очень светлое и очень страшное. — Так это всё время был ты?! — выкрикнул он внезапно, голос сорвался. — Ты — тот самый человек из пророчества?! Ты — Сан Лан?! Ты обманывал меня все эти месяцы?! Ты смотрел мне в глаза и молчал, пока я рассказывал тебе, как боюсь своего мужа?! Хуа Чэн не отводил взгляда. Он стоял неподвижно, принимая каждое слово как удар. — Да, — спокойно ответил он. — Я обманывал тебя. Потому что боялся, что если скажу правду сразу… ты никогда не дашь мне шанса. Се Лянь всхлипнул. Он сделал ещё шаг и ударил Хуа Чэна кулаками в грудь — слабо, но с отчаянием. — Ты идиот… — прошептал он, продолжая бить, уже почти без силы. — Ты проклятый идиот… Как ты мог… Как ты посмел… Хуа Чэн не защищался. Он просто стоял и позволял Се Ляню выплёскивать всё, что накопилось. А когда силы у Се Ляня закончились, и он просто прижался лбом к его груди, Хуа Чэн осторожно, очень осторожно попытался обнять его. Се Лянь резко оттолкнул его. — Не трогай меня, — выдохнул он, отступая на шаг. — Не смей меня сейчас трогать. Хуа Чэн замер, опустив руки. В его глазах была только боль — глубокая, тихая, почти невыносимая. Се Лянь отвернулся, обхватил себя руками, словно пытался удержать то, что внутри разрывалось на части. Он не мог позволить Хуа Чэну увидеть его лицо. — Всё это время… — прошептал он, глядя в пол. — Я рассказывал тебе, как боюсь своего мужа. Как ненавижу этот брак. Как мечтаю быть свободным. А ты… ты сидел рядом и улыбался. И любил меня, и молчал. Он закрыл глаза и снова заплакал. — Я такой дурак… Я предал тебя, пророчество, предал всё. Хуа Чэн сделал осторожный шаг ближе, но Се Лянь снова отступил. — Не подходи, — резко сказал он. Голос сорвался. — Я… я не знаю, что сейчас чувствую. Я злюсь. Я в ярости. Я… я люблю тебя и ненавижу одновременно. Как ты мог так со мной поступить? Хуа Чэн стоял неподвижно, он не пытался приблизиться снова. Только смотрел на Се Ляня с такой любовью и виной, что это было почти физически больно. — Прости меня, — спокойно сказал он. — Я был готов к твоей ненависти. Но я не был готов к тому, что ты… полюбишь меня как Сан Лана. Се Лянь отвернулся, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать новый всхлип. — Уйди, — прошептал он. — Пожалуйста… просто уйди сейчас. Хуа Чэн долго стоял на месте. Потом медленно, очень тяжело кивнул. — Хорошо, — ответил он. — Я уйду. Он развернулся и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Се Лянь остался один. Он медленно опустился на пол, прижавшись спиной к кровати. Красный шёлк лежал рядом — яркий, обвиняющий, невыносимый. Се Лянь обхватил колени руками и тихо, беззвучно заплакал. Внутри него всё ещё бушевала буря. И конца ей пока не было видно. *** Рано утром следующего дня Хуа Чэн стоял в одном из пустых залов дворца, глядя в большое окно на заснеженный сад. Руки были сцеплены за спиной, лицо — непривычно напряжённым. Он почти не спал этой ночью. За спиной послышались шаги. Хэ Сюань вошёл, как всегда, с лёгкой, но ехидной ухмылкой. — Ну что, генерал? — начал он, скрестив руки на груди. — Как прошла ночь «исполнения долга»? Хуа Чэн не обернулся. Только плечи слегка напряглись. Хэ Сюань закатил глаза и тяжело вздохнул. — А я говорил. Я же предупреждал тебя. «Она возненавидит тебя». «Ты играешь с огнём». А ты — «я готов ко всему». Ну и как? Готов? Хуа Чэн наконец повернулся. В его единственном глазу была усталость и тихая боль. — Он плакал, — ответил он. — Очень сильно и сказал, чтобы я ушёл. Хэ Сюань помолчал. — Ну конечно. А ты думал, он сразу бросится тебе на шею и скажет «я тебя тоже люблю, мой дорогой муж»? Ты четыре месяца водил его за нос. Дал ему влюбиться в «Сан Лана», а потом оказалось, что это ты. Конечно же любой бы взбесился, — его ехидная ухмылка медленно сползла с лица. Он провёл рукой по волосам и устало выдохнул. — Я знаю, — ответил он. — Я просто… надеялся, — Хуа Чэн отвернулся обратно к окну. Хэ Сюань закатил глаза ещё раз, но уже без прежнего ехидства. — Идиот. Большой, влюблённый идиот. Ладно. Дай ему время. Он сейчас в ярости, в стыде и в шоке одновременно. Пусть переварит. А ты пока не лезь. Иначе будет только хуже. Хуа Чэн молча кивнул. *** Прошло три дня с тех пор, как Се Лянь сказал ему уйти. И Хуа Чэн ушёл. Вот только Се Лянь почему-то не был готов к тому, насколько больно окажется исполнение собственного желания. Первые часы после их ссоры он чувствовал только злость. Она кипела внутри, как раскалённое железо, не давая ни есть, ни спать, ни думать ни о чём другом: ложь, обман, который окружал его с самого начала. А каждая улыбка Сан Лана теперь казалась ему ложью, хотя какая-то жестокая часть его сердца отказывалась в это верить. Каждое «гэгэ», сказанное мягким голосом, теперь звучало в голове как насмешка. И прогулка по рынку, и история про лису. Каждый осторожный взгляд. Особенно — деревянная заколка в форме бабочки. Се Лянь долго стоял перед своей шкатулкой, прежде чем решился открыть её. Пальцы тряслись, когда он достал маленькую, простую вещь из тёмного дерева. Не нефрит и не золото. Не драгоценность, достойная наследного принца. Просто грубоватая резьба, чуть шершавые края крыльев и лёгкий запах дерева. И всё же она была дороже всего, что когда-либо лежало в его сокровищнице. Потому что её подарили ему не из долга, не ради союза княжеств, не потому что так велела судьба. А просто потому что Сан Лан увидел, что ему идут распущенные волосы, и сказал с той самой лёгкой, чуть смущённой улыбкой: «А то ты всё время прячешь их под капюшоном. Жалко». Се Лянь сжал заколку в кулаке так сильно, что края врезались в ладонь. — Проклятый лжец… — прошептал он взволнованным голосом. Но пальцы, сжимающие её, были удивительно бережными. Он не мог заставить себя разжать руку. Не мог выбросить. Не мог даже положить обратно в шкатулку. Он просто стоял посреди комнаты, глядя на маленькую деревянную бабочку, и чувствовал, как злость медленно, но неизбежно сменяется чем-то гораздо более тяжёлым и болезненным. Горькой, щемящей тоской. *** А потом, глубокой ночью, когда дворец уже спал, воспоминание сквозь сон пришло само. Ему было восемь лет. Обрушились балки старой галереи. Он оказался под завалами — маленький, испуганный, в пыли и темноте. Он кричал, звал мать, но никто не приходил. А потом появился он. Мальчик в красном. Старше него всего на пару лет, но уже с таким серьёзным взглядом. Он разгребал обломки руками, не жалея себя. Когда вытащил Се Ляня, сам был тяжело ранен — кровь текла из глубокой раны на боку. Маленький Се Лянь в панике схватил его за руку. Ладошки сразу стали липкими от крови. — Не умирай… — плакал он, содрагаясь всем телом. — Пожалуйста, не умирай… Мальчик улыбнулся через боль — слабой, но удивительно тёплой улыбкой. — Я всего лишь слуга, — прошептал он. — Ваше Высочество не должен плакать из-за меня. И тогда ребёнок-Се Лянь сделал что-то абсолютно наивное. Он сжал его окровавленную ладонь своими маленькими руками — так крепко, как только мог. — Если ты спас меня, то я тоже спасу тебя, — сказал он сквозь слёзы. — Обещаю. Когда-нибудь я обязательно отплачу тебе. Кровь смешалась. Маленькая ладошка принца и ладонь неизвестного мальчика в красном. В древних легендах Сяньлэ это считалось клятвой двух душ. Не брак. Не собственность. А связь. Тот, кто разделил с тобой кровь в момент между жизнью и смертью, навсегда оставляет след в твоей судьбе. Се Лянь резко проснулся, как от страшного кошмара и сел на край кровати, сжимая деревянную заколку-бабочку в руке, и смотрел в пустоту. Теперь он понимал, что пророчество никогда не было проклятием, он сам связал их много лет назад. И всё это время человек в красном никогда его не находил, просто никогда его не покидал. *** На следующий день дворец был странно тихим. Слуги разговаривали шёпотом. Опускали глаза при встрече. Замолкали, едва завидев его силуэт в коридоре. Сначала Се Лянь не обращал на это внимания — думал, что просто устал и ему мерещится. Но когда он проходил мимо одной из боковых галерей, случайно услышал приглушённый разговор за ширмой. — Генерал опять заперся на тренировочной площадке. — Уже второй день. — Лекари сказали, что его духовная энергия нестабильна. Он подавляет её слишком сильно. — Если он продолжит в том же духе…Ох, наш генерал запретил этим лекарям приходить. — Тише! Кто-то идёт. Се Лянь замер за ширмой. Сердце сделало тяжёлый, болезненный толчок. Ему следовало уйти. Он всё ещё был зол. Он всё ещё был обижен. Он всё ещё не простил. Но почему тогда сердце сжалось так сильно, будто кто-то схватил его ледяной рукой и медленно сдавливал? Духовная нестабильность. Он мгновенно вспомнил тот вечер: дождь, тёмный переулок. И Сан Лан, трясущийся в его руках, бледный, с кровью на губах. — Не подходи… — тогда прошептал он. А Се Лянь всё равно подошёл. Всё равно обнял. Всё равно отдал свою духовную энергию, не раздумывая. Почему тогда он не испугался? Почему рядом с человеком, которого весь мир называл кровавым чудовищем, ему было так спокойно? Се Лянь закрыл глаза и прислонился спиной к холодной стене. И внезапно понял. Он скучал. Не по Сан Лану. Не по красивой иллюзии. Не по тёплым прогулкам по рынку. Он скучал по человеку, который слушал его часами. Который подсовывал ему самые вкусные кусочки баклажанов, когда думал, что он не заметит. Который смеялся над его неуклюжими шутками. Который смотрел на него так, словно весь мир был создан только для того, чтобы Се Лянь в нём улыбался. По Хуа Чэну. И от этого осознания стало ещё больнее. — Нет… — прошептал Се Лянь, прижимая ладонь к груди. Потому что это означало, что его сердце предало его гораздо раньше, чем он сам это понял. *** Тренировочная площадка была полностью разрушена. Каменные манекены лежали разбитыми на куски, словно по ним прошёлся ураган. На земле виднелись глубокие трещины, будто кто-то бил по ней огромным молотом. В воздухе до сих пор витала тяжёлая, нестабильная духовная энергия — колючая, опасная, готовая в любой момент взорваться. И среди этого разрушения, на коленях, стоял Хуа Чэн. Красные одежды были испачканы пылью и кровью. По его рукам стекали тонкие алые дорожки. Но он даже не замечал этого. Он просто сидел, опустив голову, и тяжело, прерывисто дышал. Се Лянь остановился в нескольких шагах от него. Сердце колотилось где-то в горле. — Я сказал страже не пускать тебя сюда, — произнёс Хуа Чэн, не оборачиваясь. Его голос был слишком спокойным. — И с каких пор ты решил, что можешь мне приказывать? — Се Лянь сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Молчание. — Посмотри на меня. Ничего. — Я сказал, посмотри на меня. Очень медленно Хуа Чэн повернулся и поднял голову. И Се Лянь замер. Он ожидал увидеть боль, вину и страх смерти. Но увидел другое: страх того, что Се Лянь его ненавидит. И что-то внутри него окончательно сломалось. Он подошёл ближе. Остановился прямо перед ним. — Ты такой глупый, — сказал Се Лянь, его голос дрогнул. Уголок губ Хуа Чэна дрогнул — слабая, почти неуловимая попытка улыбнуться. — Я знаю. — Ты солгал мне. — Да. — Ты позволил мне полюбить тебя дважды. Впервые за всё время Хуа Чэн перестал дышать. Его единственный глаз расширился. Будто он не поверил услышанному. Се Лянь тоже испугался собственных слов. Но назад дороги уже не было. — Я всё ещё зол на тебя. — Хорошо. — Я всё ещё хочу ударить тебя. — Я заслужил. — Голос Хуа Чэна был тихим, без оправданий и споров. И это только делало больнее. Се Лянь опустился перед ним на колени. Его пальцы тряслись. Он хотел прикоснуться. Но остановился в нескольких сантиметрах. — Но я не хочу, чтобы ты исчез, — прошептал он. Тишина. Долгая, тяжёлая и почти невыносимая. Хуа Чэн закрыл глаза. И впервые за все годы своей жизни, полной войн, крови и смерти, не смог скрыть, как сильно тряслись его руки. Се Лянь сел на колени напротив Хуа Чэна. Между ними было всего полшага, но казалось, что целая пропасть — холодная, полная невысказанных слов и боли. Он долго молчал, собираясь с силами. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец он медленно запустил руку в широкий рукав и достал оттуда маленькую деревянную заколку в форме бабочки. Ту самую. Простую, тёмную, с чуть шершавыми краями резьбы. Хуа Чэн увидел её и замер. Его дыхание сбилось. Единственный алый глаз расширился, в нём мелькнуло что-то очень хрупкое — почти детское удивление, смешанное с болью. Се Лянь смотрел на заколку в своей ладони. Голос дрожал, когда он заговорил: — Я… не смог её выбросить. Он провёл пальцем по гладкому дереву, по вырезанным крыльям бабочки. Простая вещь. Не драгоценность. Не золото. Но она лежала в его шкатулке все эти дни, словно талисман. — Каждый раз, когда я брал её в руки, — продолжал он, — я говорил себе, что нужно избавиться. Что это напоминание о лжи. Что я не должен хранить подарок от человека, который меня обманул. Я даже подходил к окну… хотел выбросить её в сад. Он поднял взгляд на Хуа Чэна, его глаза были мокрыми. — Но каждый раз… я просто клал её обратно. Потому что когда я смотрел на неё, я вспоминал не ложь. Я вспоминал, как ты улыбнулся и сказал: «А то ты всё время прячешь волосы под капюшоном. Жалко». Се Лянь сжал заколку в кулаке. Голос стал тише, но в нём было столько боли и тепла одновременно: — Ты подарил мне не драгоценность. Не золото. Не что-то, что подобает принцу. Ты подарил мне простую вещь. Просто потому что подумал, что она мне понравится. И я… я до сих пор не могу её отпустить. Хуа Чэн смотрел на него так, будто боялся дышать. В его единственном глазу блестели слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Гэгэ… — прошептал он едва слышно. Голос сорвался на последнем слоге. Се Лянь опустил взгляд на заколку. — Я всё ещё зол на тебя, — сказал он спокойно, но уже без прежней ярости. — Я всё ещё хочу кричать. Хочу спросить, как ты мог столько месяцев смотреть мне в глаза и молчать. Но… Он сделал короткую паузу. Пальцы, сжимающие заколку, слегка дрожали. — Но я не хочу, чтобы ты исчез. Я не хочу, чтобы ты снова прятался. Я не хочу… потерять тебя. Хуа Чэн закрыл глаза. По его щеке медленно скатилась одна-единственная слеза — первая за очень долгое время. Он не вытер её. — Я думал, ты меня возненавидишь, — прошептал он. Голос был хриплым, надломленным. — Я был готов к этому. Я готов был принять любую твою ненависть. Лишь бы ты был жив и в безопасности. Се Лянь покачал головой. — Глупый… — Сказал он. — Ты всегда был готов принять мою ненависть. Но никогда не был готов принять мою любовь. Он протянул руку и осторожно, очень осторожно вложил деревянную заколку-бабочку в ладонь Хуа Чэна. — Я всё ещё не простил тебя до конца, — сказал он. — Но… я хочу попробовать. Не потому что пророчество. Не потому что долг. А потому что… я скучал. По тебе. По настоящему тебе. Хуа Чэн смотрел на заколку в своей ладони. Потом медленно поднял взгляд на Се Ляня. В его глазах было столько любви, столько боли и столько надежды, что у Се Ляня перехватило дыхание. — Я буду ждать, — ответил он. Голос был хриплым. — Сколько понадобится. Я никуда не уйду. Се Лянь кивнул. Он всё ещё не улыбался. Всё ещё был напряжён. Но впервые за эти три дня в его глазах появилось что-то тёплое. Что-то живое. — Тогда… не прячься больше, — прошептал он. — Я устал от масок.