venor

В эту ночь Чонгуку не спится так же, как и в сотни прошлых. Не спится не то из-за холода, которым пронизана вся Цитадель, не то из-за собственных нескончаемых размышлений, сводящихся к родителям кровным и его воспитавшим, к бабушке и роду отца, к Тэхену как брату и Тэхену, который одним таковым для него давно не является. Передернув озябшими плечами, он приподнимается с жесткой койки, выше натягивает край одеяла, в которое закутался, словно иссякающее ночное светило — в горизонт, и проходит на выход из темной безжизненной комнаты, в которой пусто настолько, что и в голове образуется пропасть. Блуждание по незнакомым коридорам не самая лучшая затея, однако Чонгук не поддается собственным сомнениям, упрямо ища хоть один уголок в Цитадели, где света и звуков будет больше, чем совсем никаких. И он находит. Небольшое пространство между коридорами, напоминающее зал, освещено парой искусственных источников света и лишено как такового убранства, но вместе с тем пронизано десятками деталей в исписанных извилистыми линиями стенах, что делает его куда уютнее, чем любое из посещенных здесь Чонгуком мест. Журчащая живительная влага в небольших водоемах, что стоят прямо подле стен, из которых льются небольшие потоки, вызывает приятное напряжение в ушах, за последние часы нахождения на Сахвокуме привыкших к абсолютной тишине. Ступив ближе, Чонгук разглядывает древние рисунки. Некоторым из них лет больше, чем самой Саруимской империи. — Опасно одному бродить в Цитадели, будучи чужаком. Чонгук не пугается внезапно раздавшегося голоса — лишь оборачивается, внимательно наблюдая за тем, как настоятельница, сложив руки за спиной, неторопливо рядом встает. — Здесь скрывается нечто, что может нести угрозу моей жизни? — С самого твоего рождения на свете нет ничего, что было бы для тебя безопасным, Чонгук Чон Лайнарт. Принц вздрагивает от этого обращения, словно оно пронзило его сталью, а затем, вздернув подбородок, смело заглядывает женщине в глаза. — С первого своего вздоха я принадлежал роду Ким Аверваль и его верным сыном останусь до конца. — Но ты все же не сможешь отрицать того, кто ты есть. Чонгук поджимает губы, давя в горле ростки гнетущего чувства, разъедающего внутренности, и корит себя за то, как эмоционально звучит в сравнении с этой женщиной, что отречено взирает не только на него, но и на все вокруг, будто ни до чего ей нет дела как такового. Несмотря на позднее время суток, во время которого, согласно строгому распорядку будней, сестры давно должны придерживаться крепкого сна, Вирсавия выглядит так, словно и вовсе ни на миг не сомкнула глаз. — Почему вы здесь? Пришли унизить меня напоминанием о моем настоящем происхождении? — Твоей матери тоже вечно не спалось, — вдруг говорит она совсем невпопад, вынудив Чонгука резко притихнуть. — И почему-то всегда приходила именно сюда, подолгу разглядывая стены. Я подумала, что в этом ты можешь походить на нее. — Отчего же вы озаботились тем, чтобы это проверить? — руки находят края одеяла, затеребив их в попытке заглушить горечь от последующих слов. — Вам ведь противно одно лишь мое существование. — Меня не прельщает лишь то, как и кем ты родился, кто твои родители и кем ты можешь стать в дальнейшем. — Но это ведь и есть весь я, настоятельница. Вирсавия отводит взгляд — впервые отводит взгляд, и это творит с Чонгуком нечто странное, потому как он не видит ни тени вины на ее лице, но чувствует, как на секунду дрогнет тщательно выстроенный в ней лед. — Знаешь ли ты историю становления сестринства? — снова внезапно вопрошает она. — Не ту, что рассказывают тебе наставники или переписанные книги, а настоящую и беспредельно честную. Чонгук нахмуривается. — О чем вы?.. — Сахвокум прежде был такой же выжженной пустыней, как и Прайдера, — настоящей тюрьмой для любой случайной жизни, которая неведомым образом могла возникнуть здесь. Годив Миде пришли на эту планету задолго до того, как образовалась империя, но недостаточно задолго до того момента, как предок твоего так называемого рода, — уста ее кривятся в усмешке, — восстал против собственного правителя, положив конец единовластию в Новом Человечестве на целые три века. Если, конечно, не говорить о том, что после взял все исключительно под свой контроль. — Все это я знаю, — говорит Чонгук в подчеркнуто вежливом тоне. — В сказанном вами нет ничего нового. — А в том, что первые сестры взбунтовались неспроста? — взгляд ее — лукавый. — Поведал ли тебе хоть кто-нибудь, младший принц, что уход женщин на другую планету был вызван не сумасбродным решением, но вполне оправданным следствием той жестокости, которой мы подвергались ежедневно? Чонгуку не нравится, с какой снисходительностью говорит она с ним. — Я прекрасно в курсе того, сколь жестокими были те времена. — Жестокими? — Вирсавия вскидывает брови. — Ваше Высочество, альфы тех времен и нынешних творили с нами страшнейшие вещи. Пока твой вторичный пол вымирал, подвергаясь гноению в стенах богачей, перекупавших вас друг у друга ради чувства экзотики и лучшего из возможных потомств, мы доставались им на растерзание, словно скот. Женщинам нигде не было покоя — на Голтлисе мы с самого становления Нарлы считались не более чем придатком к супругу, у которого не было права  на существование даже в документах, а на Прайдере твой предок самолично дозволил мужчинам творить, что им в голову взбредет, лишь бы они продолжали яростно отвоевывать его право на нераздельный трон. Мы были теми рабами на Крифранских играх, которых вы ежегодно сталкиваете друг с другом лбами, а затем отдаете диким зверям на растерзание. Каждый день мы боялись выходить на улицу, потому как знали — нас не спасет никто, если прошедший мимо возжелает наше тело. Повсюду были гонения и казни тех, кто сопротивлялся. К нам не относились серьезно. Мы были не то, что продолжательницами рода — одним пустым местом, о которое можно было вытереть ноги, когда тебе вздумается. Бесчисленные законы, воспрещавшие нам получать помощь, слишком громко ходить или даже говорить, покупать еду и открывать больше одной полоски кожи, чтобы ненароком не спровоцировать мужчин, — все было невыносимым. Нас наказывали вместе с нашими мужьями и сыновьями за их проступки, предавали огню после их смерти, чтобы мы не занимали слишком много места, а в течение жизни заставляли беспрерывно рожать и работать, чтобы ни в коем случае не разозлить супруга, привыкшего воевать, брать и воспитывать силой — пусть даже той, что сделает из женщины призрака. Не говори мне, что ты знал об этой жестокости — не думаю, что правители хоть когда-то захотят вспомнить, чьей ценой далась им та победа, которая, как они думали, была взята исключительно мечом, а не чужим рабским трудом, повиновением и многолетним унижением. Чонгук не знает, что сказать. На такое не найдется слов. О таком действительно не расскажут потомкам. Впрочем, как и о боли, что все еще горит в глазах тех, кто помнит о ней и верно следует пути отречения. — Мы могли существовать так вплоть до сегодняшнего дня, если бы Рамида, — жена первого советника твоего некровного предка, — не объединила под собой сотни женщин по всему Каструму, когда-то бывшему лишь военной базой, и бежала под покровом ночи, угнав давно сворованные отступниками корабли. Она объединила мучениц двух государств, долгие годы ведя переписку с теми, кто остался на Голтлисе, и благодаря своему острому уму, признание которого воспрещалось Новым Человечеством, отрицавшим разумную природу женщин, вывела точные координаты звезды, на которой они могли бы укрыться, — настоятельница склоняется перед величественным ликом, изображенным на стене. — Мы называем ее спасительницей, потому как в ту ночь Рамида забрала с собой женщин, которые рано или поздно погибли бы от рук ненавидевших их мужчин, до этого, возможно, успев породить еще целое поколение таких же жертв, которые не знали бы ничего, кроме страданий и надругательств. Младший принц тихо говорит: — Ваша обида оправдана… Но она принадлежит не только вам. Чонгуку ли, до сих пор скрывающему свой вторичный пол, того не знать. — Только благодаря нашей защитнице женщины смогли вернуться к истокам, став теми, кем всегда были — независимыми, сильными и незаменимыми. Только благодаря блестящим способностями Рамиды, Всевидящему Року, нашедшему ее, чтобы дать подсказку к спасению, и бесконечному труду всех последующих поколений освободившихся мы смогли отвоевать наше место в этой бесконечной и беспрерывно расширяющейся Вселенной, на которой когда-то нам попросту могло не остаться места. Те права, которыми обладала твоя кровная мать и которыми обладает некровная нынешняя и все остальные, живущие на этом свете, были достигнуты благодаря нашему существованию, нашему кодексу и нашему следованию пути Всевидящего Рока. Мы не верим в него символически, как это делаете вы, имперцы. Мы знаем, что он есть. Мы говорим с ним каждый день. И даже с ним мы отстаиваем свое право быть, — Вирсавия словно знает, о чем он думает. — Мы расцвели, но все еще остаемся зависимыми от безжалостных нравов. Одна угнетаемая группа не сможет спасти другую, если она разрознена и распадается на части сама по себе. Вам действительно не повезло не найти своего защитника и установить связь с Всевидящим Роком, — следующие ее слова оказываются безжалостными. — Хотя ты, наверное, как и я, давно пришел к мысли, что он и сам вашего исчезновения возжелал. Впрочем, как и истребления женщин-альф, которых за свои грехи перед нами уже давно наказали. Чонгук вздрагивает от жестокости в ее словах. — Вы понимаете, что сейчас звучите как те, кого ненавидите до сих пор? — Считаешь, мы должны простить их? Думаешь, они изменились? Отчего же тогда Ровена все еще велит тебе скрываться — в том числе от собственного отца и брата, что приходятся тебе семьей? Чонгук позволяет резкой правде слететь с уст: — Вероятно, теперь я понимаю, почему Мелек выбрала сбежать от вас. Уголок губ Вирсавии дрогнет. — Твоя мать умерла, потому что Всевидящий Рок ее больше не слышал. Она самостоятельно предала забвению всю ту боль, которой жили ее предки, и бежала к мужчине, что даже не мог раскрыть ее миру, боясь дать кому-либо узнать, что он выбрал в возлюбленные не ту идеальную женщину, какой должна быть каждая живущая на этом свете. Я же всю свою жизнь пыталась уберечь ее от этого, — настоятельница отводит черствый взгляд. — Иногда любовь бывает очень жестока, Ваше Высочество. Важно лишь помнить, что часто наша строгость и требовательность проистекает из того, что мы боимся за того, над кем удерживаем контроль. Я тоже боялась за свою дочь. После — она боялась за тебя. Это замкнутый круг, существующий из-за чувств, которые привязывают нас друг к другу. Ты поймешь, когда тебя полюбят или когда ты полюбишь сам — будь то другого или же свое дитя. Есть оковы, которые мы не можем разорвать. Моя любовь к ней — слабость. Ее к тебе — ошибка, на которую она осознанно пошла, родив в этих священных стенах мальчика-омегу, предсказание о котором сама же получила в юности, а затем скрыв твой вторичный пол ото всех. Любовь матери привела тебя к тому, чтобы быть отданным в руки другой женщины, которая так же верила в то, что это отравляющее душу чувство должно быть мягким, и согласилась утопить собственную печаль в том, чтобы подарить тебе радость жизни, — Вирсавия качает головой. — Всевидящий Рок предупреждал Мелек ни единожды, но она не послушала, и теперь весь наш мир стоит на грани разлома. — Я могу не быть тем омегой, которого вы так боитесь. Настоятельница ухмыляется. — Хотя бы самому себе не лги. Веришь ли ты в это теперь? — А вы? Почему так уверены? — Мне много лет, а Всевидящему Року, с которым я говорю большую часть своей жизни, — еще больше. Думаешь, на закате моей жизни нам все еще есть, что друг от друга скрывать? — Вирсавия прикрывает глаза. — Я не ненавижу тебя, Чонгук, как бы ты себе ни думал. Все потому, что я к тебе ничего не чувствую. Однако признайся — сделай твоя мать верный выбор, ты никогда не познал бы горечи, тьмы и запретности, что живет в твоем мире. Вирсавия отворачивается, чтобы уйти, словно не оставляет после себя сметающий все на своем пути пожар. — Надеюсь, когда-нибудь вы почувствуете сожаление за ту жестокость, которую выдаете за попытку быть предельно честной, — говорит Чонгук ей вслед. Настоятельница останавливается, обернувшись, чтобы взглянуть на Чонгука с тем выражением, что на лице родителей принц воспринял бы за отеческую нежность, но которое, очевидно, для этой женщины не является таковым. — Ты поймешь меня, если поведешь за собой множество людей, которые ожидают от тебя силы, способной удержать мир. Тогда, возможно, и я испытаю то, чего ты пожелал мне в своем предельно честном, но при этом столь же жестоком порыве. Иногда мы забываем, какая это для нас пытка, — чувствовать, что мы не всегда правы или всесильны.

***

Вылетают в самый разгар дня, о чем сами не подозревают вплоть до момента, пока двери Цитадели не закрываются прямо перед ними, отрезав от сестринства и предоставив беспроглядной пустыне. Вглядываясь в обломы, извивающие поверхность земли, Чонгук присаживается, чтобы мимолетно коснуться одной из них, прежде чем ступить на трап корабля. Внезапно ему приходится приложить неимоверные усилия для того, чтобы подняться наверх, потому как все его существо тянется к тому, чтобы обернуться, взглянув на это бесконечное укрепление с той тщательностью, что оставит воспоминание о Цитадели и Сахвокуме на сетчатке его глаз. Крепкая рука матери, однако, служит напоминанием, не позволяющим поддаться невольной слабости. Бросая косые взгляды в огромные панорамные окна перед панелью управления и сидящими за ней пилотами, Чонгук душит в себе слабое стенание о том, что визит его на эту планету может быть последним. Едва ли скоро у младшего принца найдется достойная причина вновь запросить приезда. К тому же, он не лишился зрения и слуха, чтобы не понять, насколько ему тут не рады. Но что-то все же его сюда тянет. Может, эфемерное присутствие женщины, отдавшей жизнь за его рождение. Женщины, которую он не знал, но которую отчаянно жаждет догнать хотя бы в своих снах. Мелек и Луциан бесконечно ускользают из его рук, становясь лишь именем на чужих устах, скрывающих историю, частью которой Чонгук никогда не был и не станет. Их существование становится чем-то быстро растворившимся и невидимым, отдельным от их сына, которого они так любили, но который так и не узнал, как выглядят их лица, как звучит их голос, о чем они думали каждый день и над чем смеялись. Силясь поспеть за ними, Чонгук словно преследует часть чего-то важного, без чего не сможет кем-то стать. Хотя он уже и не знает даже, кем именно. С самого рождения младший принц был обречен на скитания и отчуждение. — Говорят, на рассвете ты беседовал с Вирсавией, — говорит Ровена. — Недолго. — И ты?.. — Все в порядке, если ты интересуешься этим. Беспокоиться не о чем. Ровена вздыхает: — Я ведь знаю, какой она может быть. Тебе не стоит замалчивать свои чувства… — Я действительно не испытываю ничего, что было бы нужно скрывать. Меня не пугает, что я ей не нужен — это было очевидно с первого ее взгляда. — Но она твоя кровь. — И разве это определяет семью? Вирсавия не считает меня своей семьей, несмотря на нашу родственную связь, так отчего должен я? Любовь не определяется только кровными узами — ты сама говорила мне об этом. Почему мы вообще постоянно говорим об этом? У меня уже есть те, ради кого мне стоит стараться и чье внимание мне важнее всего в первую очередь, — он признается честно. — Даже если бы все было иначе, первым, к кому я бросился бы за помощью, была бы ты. Даже если… — он запинается, — Луциан и Мелек были бы живы. Назвать их родителями у Чонгука не выходит. Они в его голове лишь образ. Тот, по которому он тоскует до боли в сердце, тот, о котором он не перестанет думать даже на смертном одре, но все еще тот, который навсегда останется лишь его расплывчатой мечтой, за которой скрывается реальность, в которой у Чонгука уже есть семья. Ровена и Талган всегда были и будут его родителями. Это неизменно. Может, в их число даже входит Эдит, несмотря на все, что было в прошлом. Ему не стоит жить тем, что было до него. — Мой мальчик, — шепчет Ровена с нежностью, лицо его накрывая своими ладонями. — Мой сын. Они прислоняют лбы, заглядывая друг другу в глаза. Чонгук навсегда запоминает этот миг и каждую деталь — улыбку, что углубляет морщины, собравшиеся у блестящих глаз, тихий смех, тепло кожи и нежный запах цветов, почти неуловимый им, потому как из-за подавителей феромона он давно не имеет положенного ему острого нюха. — Я люблю тебя. — И я тебя, Эмир. Помни, что ты моя жизнь.

***

Чонгук чувствует это раньше, чем может увидеть, но не позже, чем слышит: — Что-то не так. Голос капитана корабля, громко пронесшийся по кораблю благодаря звуковым усилителям, вынуждает Чонгука встрепенуться, вместе с матерью поднявшись с места, чтобы пройти ближе к панели управления. Огромные окна на всю переднюю часть корабля открывают вид на Мулейк сверху — неожиданно чистый и ясный, настолько спокойный, что становится боязно. В глаза бросаются пустующие проулки и широко пролегающие улицы. Ни единой души не виднеется между песчаных стен, как если бы город вымер. — В последний раз я видел такое, только когда на Прайдере был введен карантин. — Мы о чем-то не знаем? — нахмурившись, интересуется у Ровены Чонгук. Женщина качает головой. — Талган не говорил мне ни о какой запланированной изоляции. — Тогда что происходит? — Приземлимся и узнаем. Всю посадку во двор Каструма Чонгук проводит в напряженных размышлениях о том, что случилось. Обострившийся слух улавливает встревоженный шепот помощника капитана: — На стенах никого нет. — Увеличьте защиту вокруг супруги императора и принца, — тут же отдает приказ главный на корабле. — Действуем без паники. Чонгук смыкает уста в безмолвно подавленном порыве высказаться. Ладонь, несмотря на голос разума, упрямо смыкается вокруг рукояти клинка, заправленного за пояс и скрытого за слоями одежд. Мысль о том, что в столице империи могло случиться нечто, погрузившее город в абсолютную тишину, подкрадывается ужасом к затылку. Выходя, Чонгук держится в середине, прикрывая собой напряженно вытянувшуюся мать. Охрана, выделенная императором, замыкает их в круг. Двери на вход в Каструм оказываются приоткрытыми. — Что за вздор… Все движение резко прекращается, когда кто-то резко останавливается на пороге. Вытянув шею, Чонгук выглядывает из-за спин воинов и широко распахивает глаза, узрев ручейки крови, вытекающие прямиком из-за небольшой створки между дверьми. — Черт возьми! Порывисто отступив, один из стоявших впереди мужчин оборачивается, наткнувшись испуганным взглядом на Чонгука. Нахмурившийся капитан корабля, стоящий рядом с ним, негромко наставляет: — Отступаем! Немедленно! Но слова его оказываются слишком поздно сказанными, чтобы уберечь их всех. Чонгук в последний момент успевает увернуться от искрящейся стрелы, что приближается с резким свистом. Вонзившись перед ногами двух молодых воинов, она замирает всего на миг, прежде чем металлический овальный механизм на ее конце разрывается на десятки осколков. Взрыв получается коротким, чернильным и отбросившим одного из мужчин с той легкостью, словно он не более чем миниатюрная кукла. Отшатнувшись, Чонгук выхватывает кинжал из ножен. Обернувшись, он замечает, как к краю высоких стен, выстроенных вокруг Каструма, подступает множество незнакомых мужчин, направивших свои луки на них. Их черные плащи развеваются на ветру, выглядя слишком инородно на этой земле, где продолжением жителей были вуали, халаты и тоги. — Это люди Лайнартов. Прежде стиснувший кинжал в кулаке Чонгук обмирает, заслышав эти слова. — Что они здесь делают? — нахмуривается Ровена. — Именем Вергилия Чон Лайнарта мы призываем вас сложить оружие и выдать нам супругу императора и их сына, младшего принца! — громогласно молвит один из мужчин в форме, вскинувший руку. — Ни за что! — кричит в ответ помощник капитана. — Упаси Всевидящий Рок, прекратите… — начинает было Ровена. Договорить, ей, однако, не удается. За свои слова верный императорской семье человек получает стрелу, вонзившуюся ему в лоб. — Ложись! Чонгук успевает лишь прогнуться под тяжестью руки капитана, с силой надавившего на его спину, и найти локоть матери, прежде чем землю сотрясает взрывная волна, растерзавшая тело помощника на части. От вида выпотрошенных конечностей и рекой потекшей по камням крови Чонгука начинает тошнить. — Защищать семью императора! Все, что происходит дальше, для Чонгука сливается в одно большое неопределенное полотно. Вот он едва успевает подняться, как тут же приседает от проносящихся мимо шипящих стрел, безжалостно подрывающих все то, что веками стояло на этой планете. Часть экипажа корабля, сопровождающая принца и его мать, бросается к лестницам, взбираясь через трупы своих товарищей, чтобы достичь врагов, целящихся в них с высоты, другая лезет прямо по стенам, каждый отвлекая внимание от соратника, а остальная — метит в нападающих прямо со сложившегося расстояния. Сглотнув, Чонгук находит дрожащую ладонь Ровены и сжимает ту крепче, вставая впереди нее, когда их спешно отступающий круг размыкается благодаря удару всего одной стрелы, вонзившейся в плечо застонавшему воину, которого тут же отталкивает капитан. Тело его разрывается в кустах. Искусственная зелень обагряется отголосками ушедшей жизни, алыми пятнами опадающей с листвы. — Ваше Высочество, нам нужно вернуться!.. — с загнанным дыханием обращается к нему капитан, не ожидавшей столь форсированной атаки. — Как мы туда пройдем? — осаживает его Чонгук, по сторонам лихорадочно оглядевшись. — Нас обстреляют в первый же миг! — Но тут небезопасно! — Значит, мы войдем в Каструм! Капитан нахмуривается, отчего его лицо становится еще более грозным. — Ваше Высочество, мы не можем… — У тебя есть иные варианты? — уточняет Чонгук, взирая на него с тем неудовлетворением чужим неподчинением, что заставляет опытного альфу замолчать. — Мы погибнем на открытом пространстве. Среди множества перепутий же у нас будет хоть какой-то шанс. Ровена, что пятится позади него, лишь бормочет: — Только если Лайнарты не заполучили детальный план Каструма. Мысль эта обеспокоивает всех, но Чонгук не дает времени на размышления и сомнения ни себе, ни другим членам экипажа, борющимся за их существование. — Все равно они знают не все. Схватив мать, он перебежками скрывается меж извилистых троп, облагороженных небольшими кустарниками, временами выжидая, пока воины нанесут ответный удар тем, кто успевает их заметить, и упрямо пробивается к входу через сад, прекрасно осознавая, насколько не на их стороне преимущество в вопросе снаряжения и готовности к битве. Эти люди, пока они только летели обратно, уже успели захватить Каструм и подчинить простой народу страху, пока люди императора и его семья не ожидали подобного ни тогда, ни сейчас Чонгук вспоминает все предупреждения Тэхена и отца, которые прежде списывал на паранойю, присущую всем, кто сидит у трона. Он вспоминает отца и Тэхена, — снова, — и ощущает, как до болезненного спазма сжимается в груди сердце, тревожась за то, что с ними стало. Чонгук не привык молиться Всевидящему Року, но готов на все, чтобы увидеть их живыми и здоровыми. Сад практически пуст. С немногочисленными врагами воины справляются за несколько минут, повалив тех на землю и задушив. Обогнув принца, оглядывающийся по сторонам капитан первым ступает внутрь бесконечных коридоров. Чонгук не знает, чего ему ужасаться больше, — все такой же пустоте, словно скрывшей все следы человека, еще часы назад бывшего здесь, или отдаленного лязга мячей, свидетельствующего о том, что в Каструме все еще продолжается борьба за право не то, чтобы жить, но просто существовать. — Куда теперь, Ваше Высочество? — Нужно продвинуться вглубь. Ни отец, ни Тайлак не останутся в стороне в этой битве. Значит, они должны быть где-то там. — Осмелюсь возразить и прошу за это простить, но я не могу подвергнуть вас такой опасности. Главным распоряжением Его Величества было немедленно обеспечить вам безопасность в случае угрозы, невзирая на то, где находится непосредственно он. — А моим прямым распоряжением будет вспомнить вам о том, что в случае отсутствия императора или наследного принца я имею право взять на себя руководство воинами и отдавать приказы в соответствии с тем, как считаю нужным, — голос Чонгука — закаленная сталь. — Еще напомню вам, что я так же, как и все остальные члены императорской семьи, а также другие воины Саруимской империи, проходил военное обучение. Я знаю, что делаю. И только если вы не хотите быть обвиненным в попытке государственного переворота, я советую вам меня слушаться. Найти императора и наследного принца — задача первостепенной важности, — он оглядывает мужчин. — Или же вы хотите срочной инициации нового правителя, еще и вне порядка очереди на престол? Никто не решается перечить — каждый из воинов молча склоняет голову. Во взгляде капитана корабля появляется уважение, заменившее прежде сверкавшее в его глазах чувство ответственности, больше характерное в отношении беззаботного ребенка, чем человека, который может и обязан заменить своих старших членов семьи, если того потребует сложившаяся ситуация или само государство. — Никак нет, Ваше Высочество. — Так пошлите же. У нас есть несколько путей… Почти дойдя до разветвлений коридоров, они резко замирают, когда шедший впереди воин вскидывает руку, напряженно вглядевшись в темноту. — Это… Перед глазами Чонгука мелькает лишь ослепительный блеск оружия — в следующую же секунду он слышит крики и звук вонзающегося в плоть оружия. К дрогнувшим ногам младшего принца катится голова того самого воина, предупредившего об опасности. — Держись меня! — кричит он матери и напирает на врага. Страха нет, и притупился он до того сильно, что даже широкий меч в чужих руках в сравнении с его тонким кинжалом кажется Чонгуку чем-то пустяковым. Принц отбивается, насколько ему позволяют возможности, и изворачивается змеей, чтобы вонзить кинжал в горло захрипевшему мужчине, осевшему на пол вместе с тихим лязгом стали о заляпанный кровью пол. Подобрав упавшее оружие, Чонгук взмахивает головой, чтобы спавшая на лоб челка не мешала обзору. — Эмир! Обернувшись благодаря крику матери, принц вовремя успевает отбить удар, безжалостно вознеся меч над мужчиной и насмерть его пронзив. Страха снова нет, словно он это уже тысячи раз проделывал. Может, он придет потом. Пока же руки Чонгука, прежде никогда не ранившие человека, дрожат вовсе не от осознания собственных действий, но от жажды расправиться со всеми, кто разрушает его дом и вредит семье. Говорят, так происходит далеко не у всех. — Там еще! — кричат с другого конца зала. — Еще люди! — Ваше Высочество, уходите отсюда! Через множество борющихся воинов, преисполненных ярости и необузданного желания пролить кровь, Чонгук видит капитана — раненного и тяжело дышащего, но упрямо взирающего на него, словно в мире нет никого, кроме младшего принца, которого он помнил еще новорожденным. — Но как же вы?.. Он уверен, что капитан его не слышит, но тут вдруг улыбается отчего-то очень широко и заносит свой меч, как если бы передавая Чонгуку силу своего духа. — Уходите, принц. Мать утягивает в сторону, и ему приходиться оступиться, а затем броситься в бега, обернувшись лишь раз. Чонгук навсегда запомнит прямую спину капитана и его решительный взгляд, устремленный на тех, кто бежит к нему с конца темного коридора, набрасываясь на заметно поредевший отряд, с самого начала не имевший шансов. Они бегут, словно загнанные в угол животные, которых безжалостно преследуют идущие по следам охотники. Пряди волос лезут на глаза и лоб. Чонгук оглядывается назад поочередно с матерью, но не перестает мчаться вперед, преодолевая один коридор за другим и уже почти не разбирая дороги. Внезапно он, не смотрящий вперед, с силой врезается во что-то, инстинктивно вскинув руки, чтобы отпрянуть ошеломленно. — Что?.. Слово его обрывается при виде матери, застывшей в ужасе, очевидном в ее позе. Из-за спины Ровены проглядывает нечто неопределенное, чему он не хочет, — или не может, — дать названия. Сердце его, однако, обливается кровью, когда он ступает в сторону, позволив залу полноценно предстать перед его глазами. У стены, опершись на нее всем телом, сидит мужчина, задумчиво склонивший голову вниз. Высокий и горделивый, несмотря на неудобную позу, он держится за окровавленный меч, что покоится в его руках смиренно, словно боясь нарушить волю хозяина, до последнего вздоха отчаянно стискивавшего рукоять в руках. От ветра, проникающего в просторный зал из-за выбитых окон, единичные седеющие пряди его волос ниспадают на лоб. Из груди Чонгука вырывается тихий загнанный вопль. На негнущихся ногах он бросается следом за зарыдавшей матерью, отчаянно повторяя себе, что видимое им неправда, и его просто обманывают. Чонгук умоляет, чтобы этот миг был лишь кошмаром, лишенным шанса на продолжение. — Отец… Он ведь даже не будет злиться, если тот сейчас встрепенется и скажет, что пошутил. Чонгук обязательно перестанет так плохо высыпаться, чтобы эти видения больше никогда к нему не являлись. — Мой Туан… Но это не сон. Его не могут видеть двое. Жена и сын зовут Туана Ким Талгана Аверваля, но он не откликается. Жизнь давно покинула мощное тело — теперь о ее следах свидетельствуют лишь проигравшие времени морщины, собравшиеся у вечно нахмуренного лба, стиснутая челюсть и зияющая рана на животе, которую наносят лишь тем, кто до последнего вздоха боролся против смерти, что должна приходить от Всевидящего Рока, а не от чужой руки. Эпоха правления нынешнего императора закончилась раньше, чем он смог по-настоящему состариться. Закрыв рот, Ровена содрогается в беззвучных рыданиях. Судорожно зажмурившись, она качается в стороны в расхлестывающем душу чувстве невосполнимой потери, лишающей ее привычного мира. С глаз уродливо скривившегося Чонгука капают первые слезы, пролившиеся на мраморный пол, когда-то знавший его первые шаги, сделанные под руку с отцом, внимательно наблюдавшим за тем, чтобы он не поранился и не сдался. Бессильно сжав кулаки, младший принц взирает на то, как мать падает, больно ударяясь коленями, чтобы подползти ближе к любимому и прижать его к себе, вдохнув слабеющий природный феромон. Ладони ее судорожно оглаживают чистую шею, на которой, согласно законам империи, никогда не должно было стоять метки, даже если душа тянется лишь к одному человеку. — Туан, ты слышишь? — голос ее — надрывный хрип. — Я здесь. Я пришла к тебе. Прости, что не успела. Отвернувшись, Чонгук с силой сжимает рукоять меча, внезапно отчетливо ощущая свалившийся на плечи многотысячный груз. В глазах горит, щиплет и ноет. Слезы не перестают литься бесконечным потоком, и он зло вытирает их до красноты. В груди медленно разрастается невообразимая дыра, которую Чонгук уже не сможет заполнить чем-то важным. Имя отца теряется в этой темноте, уходя вместе с живым умом, погасшим в усталых глазах, обжигающим теплом рук и каждым воспоминанием, оставшимся в памяти. — Мы с тобой так и не смогли поговорить до моего уезда. Так почему же ты сейчас молчишь, если хотел помириться? Отчего ничего не делаешь? Приди же в себя. Как мне справиться без тебя? Чонгук оборачивается. Заломив брови, он хрипло просит: — Мама, умоляю тебя… — Твой отец обещал мне, — голос Ровены внезапно становится злым. — Он сказал, что всегда будет рядом. Двадцать лет назад, на этом же месте, он поклялся мне никогда не уходить, какие бы песчаные бури нас не настигли. Он обещал держать меня за руку, когда мы сделаем свой последний вздох. Только вместе и никак иначе, — она взирает с него с пугающей серьезностью. — Так как он мог не сдержать своей клятвы? Мог ли он, сынок? — Мог, — Чонгук всхлипывает, протянув к ней руки, словно ребенок, отчаянно жаждущий, чтобы мать его услышала. — Если оказался тем, за кого решили, когда ему умереть. Его убили, слышишь? Ты должна помочь мне. Пожалуйста, молю тебя, не сиди здесь, мне страшно смотреть на то… Как она исчезает вместе с ним. — Мама, возьми себя в руки. Ты не можешь бросить меня одного сейчас. Я не справлюсь без твоей мудрости. Нам нужно найти Тэхена и Эдит, нужно отбить этот дворец. Нам нужно защитить то, ради чего отец отдал свою жизнь. Каждый год, каждый день и каждый миг, не зная покоя. Каждый вздох императора был посвящен этому месту, этому городу, этой империи и ее планетам. Чонгук теперь — сирота с чужим наследием на плечах. Но все, чего он хочет, так это чтобы единственный человек, который умел любить его, ругая, и поучать, шутя, вновь открыл свои глаза. — Иди, — отвернувшись, глухо говорит Ровена. — Найди брата. — Мама, послушай же… — Оставь меня наедине с ним! — затихнув после выкрика, она говорит уже отчаяннее, но осознаннее. — Пожалуйста. Я хочу побыть с ним. Со мной ничего не будет. Я сама найду тебя. Чонгук беспомощно опускает руки, понимая, что его сейчас уже не услышат. Первой супруге императора безразлично все в этом мире, пока она сжимает руки своего мужа, ради которого предала все, что имела и что ценила, склоняясь к ним с трепетным поцелуем. Попятившись, Чонгук оглядывается на двери, ведущие в зал, плотно их запахивает и лишь тогда направляется в другую сторону, где стоит одинокий выход, ощущающийся пропастью. Перед глазами его навсегда застывает роскошно одетая женщина, чьи волосы переливаются золотом, пока она обвивает руками могучие плечи неподвижного мужчины, беспрестанно повторяя его имя. В их чистых шеях, лишенных меток, скрывается отчаянная верность, которую они сохранили друг перед другом, несмотря на все разногласия и невзгоды. Так бывает, когда кого-то сильно любишь. Иногда ты остаешься ему преданным даже в самый плохой день, даже в самой сложной ситуации, когда перед тобой стоит безвозвратный выбор. Ровена сделала свой, когда пошла под венец с человеком, чей род воспринимался ее окружением, как опороченный и проклятый. Талган сделал свой, когда впервые увидел ту, что заменит ему каждую обязанность, каждую серость и безысходность, став ему воздухом. Перед глазами Чонгука навсегда застывает эта безвозмездная любовь, сплетшая два тела, разъединенных статусами, обстоятельствами и временем, воедино. Отвернувшись, он сбегает в темный проход, петляя по самым неприметным углам Каструма, кажется, целую вечность. Он теряется среди изрезанных картин, перевернутых ваз и сломанной мебели, протянувшихся по полу следов крови и остатков униформы стражников, лишавшихся конечностей раньше, чем одежды. В воздухе пахнет смертью — могильником, от которого истории уже никогда не отмыться. Сердце Чонгука сжимается при виде истерзанных нечеловеческими методами слуг, что упали замертво после безжалостных ударов, которым безразлично, на кого они направлены — тех ли, у кого есть семья, мечта или своя рутина, или тех, кто в чем-то виновен, по чужому мнению. Чонгук хочет отвернуться после каждого трупа, но заставляет себя смотреть. Заставляет себя запомнить, чтобы память эта послужила ему оплотом до последнего его вздоха. Он никогда не забудет. Ни за что и никому он не простит такую подлость. Будь то Чон Лайнарты, чью кровь он носит в себе благодаря отцу, или еще кто другой — каждый виновный понесет наказание. Это Чонгук себе обещает. Бесцельно слоняющегося, словно призрака, принца оглушает шум сражения, ведущегося неподалеку, заставляя встрепенуться. На мгновение вспыхнувшая от этого звука тревога тут же сменяется ожесточенностью, когда перед Чонгуком встает иллюзорный образ обессиленно сморившего веки отца. Сжав меч, он останавливается у самой арки, выглядывая из-за стены, чтобы проследить за тем, что происходит. И тут же выходит вперед, едва понимает, кто в одиночку выступает против нескольких внушительно снаряженных противников. В просвете, что сияет из-за жарких светил, обжигающих пол и стены Каструма, Чонгук бросается к Тэхену, что напряженно оглядывает воинов, взявших его в круг. Рукав рубашки наследного принца изрезан внушительной полосой, достигающей локтя, что оголяет кожу, награжденную кровоточащими царапинами. Взгляд его — сотня острейших ножей, которыми он кровожадно мечет в воинов, чередующихся друг с другом, чтобы наносить ему беспрерывные удары. Не замечая ничего вокруг, Его Высочество, еще, вероятно, даже не ведающий о том, что стал сиротой, отражает удар, противопоставляя собственный меч чужому, и напором всего в несколько шагов выталкивает одного из нападавших из круга. В движениях его, Чонгук, однако, видит слабость, стремительно Тэхена одолевающую — сильные руки дрожат, пока он выдерживает давление, а нерасторопность становится куда заметнее. И это, конечно, играет на руку опытным воинам, пришедшим явно не за тем, чтобы просто развлечь императора и его семью. Шаг Чонгука из наплывающей бури перерастает в стремительное сокрушение, когда он хладнокровно нападает на одного из врагов сзади и, обхватив за шею, наносит незнакомцу удар, протянувшийся глубоко по коже. Не размениваясь на передышку, он вонзает меч в живот воину подле и едва успевает вихрем отклониться от удара, что спешит на него обрушиться от мужчин, замыкавших круг с другой стороны. Движения Чонгука напоминают смертельный танец, когда он методично прокручивается вокруг себя, лишь на одну секунду оборачиваясь, чтобы воззриться на Тэхена, что замер, приоткрыв рот, с тем выражением на лице, словно впервые по-настоящему его видит. Время, кажется, замирает на мгновение. Дыхание Чонгука спирает от того, сколь устало выглядит наследный принц, растрепанный и измазанный не то в своей, не то в чужой крови, и вместе с тем продолжается от осознания, что он здесь. Тэхен жив, и Чонгук может его коснуться, может найти пульс, если того возжелает. Он не отец. Тэхен не его фантом — он реальность. Воспоминания о неподвижном теле императора накатывают с новой силой, и он сбивается с собственного решительного порыва, что стоит ему собственной непобедимости. Чонгук не успевает обернуться, прежде чем сзади на него пытаются напасть. Он не успевает даже осознать, когда прежде лишившийся сил Тэхен вдруг с яростью бросается вперед, проносясь мимо него. Лица их на секунду оказываются в чрезвычайной близости друг от друга, отчего щеку Чонгука бередит чужое холодное дыхание, прежде чем над ухом проносится странный, сюрреалистичный звук, пронзающий насквозь. Обернувшись, побледневший Чонгук устремляет взор на широкую спину Тэхена, скрывающую его от врагов, рушащегося Каструма и самого мира. Он не видит ни перекошенных в гневе лиц, ни собственных дрожащих рук. Перед глазами остается лишь перехваченный наследным принцем меч, занесенный над Чонгуком, но нанесший удар другому, добровольно защитившему его собой. Оружие Тэхена оказывается под ногами, изнеможенное и стенающее, пока сам он стоит неподвижно между ним и всем миром, обхватив сталь обеими руками. Кровь между его пальцев струями устремляется вниз, проливаясь по ладоням и методично капая на пол. С уст Чонгука срывается тихий болезненный звук, когда он понимает, как мучительно чувствует себя Тэхен, не дрогнувший лицом, чтобы спасти его. Даже если для этого пришлось бы пожертвовать собой. — Сдохни, ублюдок! С гневным выкриком один из двух оставшихся воинов ныряет под соратника, намереваясь пронзить не сдвигающегося с места наследного принца. Для Чонгука мгновение сливается в бесконечность. Словно замедлившись, оно мучительно растягивает момент, в котором он беспомощно наблюдает за тем, как самого дорогого ему человека на свете собираются уничтожить, стерев в пыль его дыхание, кровь и рвение, его неуемный нрав и благородные цели. Один удар собирается стереть Тэхена, уничтожив единственное, что служило Чонгуку опорой на пути вглубь Каструма. Он не может позволить этому случиться. Чонгук больше не думает, не мечется и не тревожится — всякие недомолвки, ссоры и трудности меркнут перед реальностью, в которой жизнь Тэхена оказывается выше его тайн, принципов и самого существования. В голове сплетаются все наставления Дария, собственные познания и решительная твердость, с которой он произносит громко и хрипло — так, словно дикость — его второе имя: — Умрите немедленно! Любовь Чонгука к Тэхену приобретает ту форму, которая заставляет его испытывать ненависть ко всему, что способно навредить ему. Меч так никогда и не доходит до израненного наследного принца — схватившись за горло, нападающий, как и его соратник, заходится в судорогах. Глаза мужчин закатываются, обнажая белки, прежде чем из их ртов фонтаном выплескивается кровь, стекая по сильным шеям и обнажая уязвимость тела, что дрогнет в предсмертной песни. Оба замертво падают на землю. Чонгук прерывает их следующий выдох. В зале устанавливается мертвенная тишина. Тяжело дыша, он поджимает губы от ощущения усталости, скопившейся влагой у висков. Его мутит, сознание и зрение плывут, но внутри разливается пронизанное испугом и вместе с тем опасно терпкой сладостью послевкусие. Сегодня он впервые действительно осознанно применил свои способности. И нет ничего страшнее того, что Чонгук знает, что смог убить бы так снова. Только ради Тэхена. А тот взирает на него пораженно. Чонгук уязвленно прослеживает за стремительно меняющимися на чужом лице эмоциями, обнажившими все смятение, что испытывает их владелец. Тэхен оглядывает его с ног до головы, словно видя впервые, и сглатывает гулко, с отчетливым осознанием признавая вслух теперь очевидную правду: — Ты омега… Чонгук пожертвовал главной тайной своей жизни и всем будущим, чтобы спасти человека, без которого ничего из этого не имеет смысла. — Действительно омега… Тэхен делает шаг вперед. Он — все два назад. Они похожи на хищника и его добычу, по несчастливой случайности оставшихся запертых в замкнутом круге. — Не говори ничего, — голос Чонгука дрогнет, как бы твердо он ни пытался звучать. — Просто молчи. — Эмир, я… — усмехнувшись, Тэхен закрывает лицо окровавленной ладонью, заходясь в недоверчивом и вместе с тем почти безумном смехе. — Черт возьми, все это время ты скрывался и… — Это ничего не меняет. — Ничего? — Ты видишь, где мы находимся? Сейчас нет дела до того, кто я есть, — Чонгук продолжает хриплым шепотом. — Наш отец мертв, Тэхен. Прежде хотевший перебить его Тайлак замирает, и младший принц видит в его глазах то же самое, что испытал и испытывает сам — боль, неверие, потерю. — Ты теперь главный, — Чонгук не удерживает всхлипа. — Тэхен, ты теперь император. Замотав головой, наследный принц отступает на шаг и тут же сгибается пополам, заходясь в судорожном кашле. Рука его находит бок, который пульсирует и жжет. С ужасом Чонгук осознает, что это пятно крови — его. Прежде скрытое, но его. — Ваше Высочество! В зал вбегают стражи. Удивленно воззрившись на Чонгука, обезображенного после изнурительной битвы, они бросаются к Тэхену, бережно его подхватив, едва младший принц громким окриком велит им заняться делом. Сдержав в себе порыв самому позаботиться о Тайлаке, Чонгук дрожащей рукой тянется к чужой щеке и выдавливает из себя вымученную улыбку. С потолка вдруг начинают сыпаться камни, которых с каждым прошедшим мигом становится все больше, как если бы на Прайдере впервые за всю историю ее существования пошли осадки. Взглянув на дрожащие своды, Чонгук вслушивается в протяжный гул Каструма, которого подводят собственные своды и колонны. Внутри него все обмирает от страха за жизнь матери, потерявшейся где-то в его глубинах. — Где Эдит? — Ее Величество уже была выведена из дворца в безопасное место. Кивнув, Чонгук бегло оглядывает Тэхена, обессилено сложившего голову на плечо одному из стражей, и отдает приказ: — Позаботьтесь о нем. А затем, не медля более, бросается в сторону выхода, из которого пришел. — Ваше Высочество, подождите! Но Чонгук не останавливается — не слышит и уже не желает. Он мчится вдоль коридоров, петляя из стороны в сторону, а следом за ним гонится стремительное разрушение, обрушивающееся на стерпевший десятки ударов дворец, служивший военной крепостью лишь при самом начале колонизации Прайдеры, но все же теперь уже не готовый к таким потрясениям. Сердце в груди громко клокочет, а внутри пульсирует лишь отчаянная мольба Всевидящему Року не дать случиться ничему плохому. Он бежит так, как никогда не бежал прежде, и уже не будет бежать никогда. Как тот, кому есть что терять. — Мама! Чонгук успевает лишь позвать Ровену, вскочившую с пола при виде него, прежде чем потолок зала начинает стремительно рушиться. У Чонгука есть считанные минуты, чтобы помочь им выбраться отсюда. Вздрогнув от силы, с которой дрогнула земля под ними, младший принц бросается в сторону матери, силясь достичь ее раньше, чем смогут обрушивающиеся стены. Вот только та неожиданно громко ему кричит: — Уходи! — Ни за что! Чонгука не останавливают ни обрушивающиеся куски крыши, прежде возвышавшейся высоко над их головами, ни любые обломки. Он пробирается снова и снова, игнорируя боль и порезы, и почти достигает матери, когда прямо над ним раздается громкий гул. Подняв голову, Чонгук видит, как одна из колонн, удерживающих потолок, ростом сравнимая с кораблем, начинает стремительно падать вниз, разламываясь. — Беги! Истошный крик Ровены отрезвляет — Чонгук спешно отскакивает прежде, чем колонна может раздавить его намертво. На полу разверзаются трещины, протянувшиеся от провалившихся глубоко в песок вместе с мрамором частей колонны. Впервые младший принц понимает, сколь огромна каждая деталь в Каструме — она больше чем все, что он может себе представить. Сердце заходится в груди так сильно, словно вот-вот остановится от ужаса, захватившего его. Вздрогнув, Чонгук безумно взирает вперед, на образ матери, скрытый за колонной. В следующую минуту, — он знает, — потолок начнет стремительно обрушаться прямо над ними, и в конечном итоге похоронит под собой все, что было. — Лезь ко мне! Давай же! Он отчаянно кричит, ее не видя. Рука его тянется вверх, чтобы всеми невозможными способами найти материнскую. Внутри то же отчаяние, с каким он бежал к ней, когда ему было страшно. Теперь же, однако, их навсегда разделила всего одна проклятая колонна. Словно символ настоящего и прошлого. — Уходи, Чонгук! — кричит ему Ровена. — Уходи, слышишь? — Мама, пожалуйста! Чонгук порывается было броситься в сторону, чтобы найти путь, — найти место среди развалов, откуда можно было бы до нее добраться, — но Ровена его останавливает. — Не надо, Эмир, — голос ее ласков, и Чонгук может поклясться своими слезами — она улыбается. — Не стоит, сынок. Я не пойду. — Почему? Это из-за отца? Послушай же, я… — Чонгук, — она звучит строже. — Как ты думаешь, есть ли у нас шансы выбраться вдвоем, если я куда медленнее тебя, повсюду опасность, и все, что ты сможешь сделать, — беспокоиться лишь обо мне вместо того, чтобы пробивать пусть себе? Это бессмысленно. — В твоих устах глупость, — он повышает содрогнувшийся голос. — Глупость, слышишь? — Я слышу, что в зал вот-вот прибудет кто-то. Их топот слышен даже отсюда. Скорее всего, они хотят убедиться в смерти императора, а затем продвинуться вперед и спастись. Они пройдут через тебя, Чонгук, — в голосе ее звучит странная терпеливость, внушающая лишь больший ужас младшему принцу, что начинает бесконтрольно трястись. — Я смогу задержать их, но тебе нужно идти. — Я не пойду без тебя. Я не смогу. Пожалуйста, не оставляй меня… — У тебя есть Тэхен. У тебя есть Эдит. Ты справишься. Ты восстановишь все, что мы утратили. Разберись в случившемся и накажи всех. Выиграй эту войну, сынок. Даже если ее нет. Даже если она только будет. Я в тебя верю. — Мы разберемся вместе, если ты согласишься пойти со мной. Мы придумаем что-нибудь, чтобы успеть. Умоляю, мама… — Двадцать лет назад у меня возникло видение, — вдруг говорит Ровена. — Первое и последнее за всю мою жизнь, что подарил мне Всевидящий Рок. В нем я бежала вместе с прекрасным юношей со смоляными волосами и большими, по-детски наивными глазами. Бежала долго, изнемогая вместе с ним, оставаясь в опасности столько, что это начало становиться нормой. В том сне, Чонгук, мы оба погибли. В том сне мы пытались выбраться из Мулейка после того, как ты вытащил меня из этого зала. Тебе когда-нибудь говорили, насколько опасно то будущее, которое сестры Годив Миде видят лишь единожды? — Эти видения… — Правдивы, — отрезает Ровена. — Их нельзя игнорировать. Впрочем, как и о пророчество о тебе. — Зачем ты сейчас говоришь об этом… — хрипит Чонгук, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Потому что понимаю, что после не успею наставить тебя на правильный путь. Я вижу, как Тэхен на тебя смотрит. Влюбленный не обманет другого влюбленного. В остальном же… — голос ее становится мягким, — ты всегда был похож на того омегу, которого описывали в предсказании. Это твоя судьба. И я не могу позволить тебе погибнуть, пытаясь спасти меня. Но если тебе нужна еще одна правда… — Чонгук жмурится от ее судорожного выдоха, — я действительно не хочу отсюда выбираться. Да, из-за твоего отца. Но поверь, — Ровена снова улыбается — он отчетливо слышит это в ее голосе, — когда ты полюбишь так же сильно, ты поймешь меня. Конечно, если не уже. Чонгук плачет. Слезы размываются по его щекам, а сердце кровоточит так сильно, словно еще немного, и оно окончательно иссохнет, явив уродливую выжженную пустыню, в которой нет смысла искать глубину и спасение. Он ненавидит этот проклятый день. — Я не хочу уходить. — Никто не говорит, что мы не встретимся снова. Только не сейчас — когда-нибудь после. Чонгук прислоняет ладонь к обвалившемуся столбу. Он знает — по ту сторону мать проделала то же, что и он. Их руки снова касаются, — обнимают, — друг друга. — Иди, — голос ее становится громче и строже. — Они близко! Иди же! И Чонгук, как самый послушный сын, которого видело Новое Человечество, убегает, не смея ослушаться своей матери. Спотыкаясь и оборачиваясь через каждый шаг, он отчаянно жаждет увидеть хрупкий силуэт Ровены позади. Чонгук хочет, но не может достать до нее. Позади него раздаются крики и лязги стали. Сам того не зная, он столкнулся с последним днем, в котором знал свою мать. Чонгук мчится через обходные пути и выбегает на улицу, оказываясь в неприметном местечке, ведущим в тайный выход из дворца — самый трудный из всех, которого он прежде избегал за нежеланием тратить множество усилий. Перебравшись через высокие стены и зацепившись руками за кусты, украсившие его бледные руки царапинами, он практически падает на землю, спешно поднимается и сбегает по крутому холму. Сзади слышится бесконечный в своей длительности гул, взвивший клубы пыли и серости наверх. Шум этот навсегда остается у него в ушах. Так падает Каструм. Не разбирая дороги, он пересекает пустующий рынок, теряется в водовороте однотипных домов, с каждым новым переулком становящихся все беднее, и огибает широкую лестницу, ведущую от границ купола к поглощающей все на своем пути пустыне. Споткнувшись о камень, Чонгук падает, скатываясь вниз по склону, встает через силу и кровь, смешивающуюся с песком, забравшимся под кожу, и снова бежит, отчаянно хватаясь за сердце и ноющий бок. Воздуха не хватает. Не помня себя, он круто сворачивает в сторону узких врат, расположенных прямиком по центру от широкой лестницы и города, лежащего на ладони. В ушах пульсирует и звенит, а зрение становится мутным, отчего расплывается все, что лежит на его спиной. Чонгук знает, что его уже преследуют взявшие след враги. Но позволить себе так глупо погибнуть, преподнеся им то, против чего так отчаянно бились его теперь уже мертвые родители, он попросту не может. А потому, игнорируя боль и отчаянное желание упасть замертво, Чонгук выбегает за пределы купола, безразличный к переливам его света на коже, и вновь сворачивает, пробегая в опасной близости от границ и близлежащих домов, прямо впритык к невидимой линии. Ноги будто мчатся по раскаленному металлу, а не обжигающим песчинкам. Краем уха до него доносится чей-то крик из окна: — Каструм пал! Вы видите! Спаси Всевидящий Рок, Каструм уничтожен! Чонгук поворачивает голову лишь раз. И навсегда запоминает вид наполовину обрушившегося дворца, всю жизнь бывшего ему домом. То, что прежде казалось тюрьмой, теперь неприкосновенно мертво, как и все его прошлое. Внутри горит так сильно, что Чонгуку кажется, будто он уже не выдержит. Игнорируя соленые слезы, льющиеся по лицу, младший принц с полным опустошением достигает дюн, ныряя за них и теряясь в бесчисленных расстояниях Прайдеры. Он не знает, сколько бежит, — лишь в один момент падает, споткнувшись о нечто, чего не видит, и падает, ладони выставив вперед в отчаянной попытке не сдаться. Сил подняться у него уже не остается — руки Чонгука подкашиваются, и с болезненным стоном, сорванным с уст, он обессиленно распластывается по земле окончательно. Плечи его содрогаются от палящего жара, уничтожающего заживо, запаха смерти, все еще острящего на языке, и унизительной никчемности, с которой он становится пустым местом, прямым продолжением пустыни, самим обречением. Ветер трепещет волосы, но Чонгук уже не может пошевелить даже пальцем. Веки устало смыкаются, и он слишком спешно, чтобы спастись, уплывает в темноту, из которой нет выхода. Светила продолжают гореть, словно сегодня не пало все, что было у Нового Человечества. Последним, что он вспоминает перед тем, как утонуть в небытие, становятся лица его родителей, стоящих подле друг друга и улыбающихся ему широко. Фигуры их растворяются, оставляя после себя пустошь и разводы пролитой крови, цена за которую никогда не восполнится. В последний день правления императора Туана Ким Талгана Аверваля Чонгук становится скитальцем и круглой сиротой. А может, даже принцем без самой империи.