Реакции Ниндзяго

Десятый день тишины. Тебе уже начало казаться, что всё идёт на свои места. Конечно,было грустно, но.. ты начала привыкать заново. Гроза, ушедшая в начале недели на север, вернулась в долину Ниндзяго-Сити. К двум часам ночи воздух в гараже «Шестерня и Поршень» стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножовкой по металлу. Было видно, что в городе был туман. Ты слишком часто стала выходить да бы покурить. Ты сидела на перевернутом деревянном ящике из-под трансмиссионного масла, бессмысленно вращая в пальцах ту самую золотую чешуйку, отколовшуюся от его гарды в ночь ссоры. Она давно остыла, превратившись в обычный кусочек цветного сплава, лишенный всякой магии, но твоя кожа, казалось, до сих пор помнила тот сухой, почти электрический жар, который исходил от Кая. Часы над умывальником щелкнули, переводя стрелку. Двадцать минут третьего. Ты медленно поднялась на ноги, чувствуя, как затекли суставы, и направилась к главному распределительному щитку. Пальцы уже легли на холодный пластиковый рубильник, чтобы полностью обесточить бокс и запереть ворота на тяжелый внутренний засов, впервые за эти десять суток решив, что ждать больше нечего и пора признать поражение, как вдруг тишину переулка прошил звук. Это не был привычный рёв мотора, от которого закладывало уши, звенели ключи на стеллажах и дрожали стекла в рамах. Это был прерывистый, хриплый стук, словно в цилиндры вместо высокооктанового бензина залили болотную жижу вперемешку с грязью. Мотоцикл шел по инерции, тяжело переваливаясь на разбитом асфальте, колеса шуршали по лужам, и, наконец, двигатель окончательно заглох, чихнув густым облаком гари всего за три метра до въезда в гараж. Ты замерла, не донеся руку до рубильника. Сердце сделало короткий, болезненный толчок куда-то в ребра и застряло где-то в основании горла, мешая сделать выдох. Шорох. Тяжелый шаг, сопровождающийся тихим шарканьем металла по бетону. Металлический засов ворот коротко и жалобно звякнул, когда в него снаружи кто-то врезался плечом, потеряв равновесие. Нижняя створка с трудом, со скрежетом поползла в сторону, впуская внутрь бокса сырой ночной воздух. Кай стоял в проеме, судорожно держась рукой за косяк. На нем не было шлема.. тот, видимо, остался где-то на месте боя, разбился или был брошен. Его знаменитая красная кожаная куртка была разорвана на левом плече, обнажая обгоревшие, рваные края ткани, сквозь которые проступала потемневшая, липкая кровь. Но хуже всего было его лицо. Без привычной дерзкой ухмылки, оно было серым от усталости, покрытое слоем копоти, вьевшейся пыли и засохшей грязи. Глаза, обычно горевшие ярким янтарным пламенем, сейчас казались двумя тусклыми угольками. Он сделал один шаг вперед, тяжело волоча левую ногу, и ворота за его спиной под собственным весом с тихим стуком вернулись на место, отсекая их обоих от внешнего мира, от шумящего города. — Т/И... — его голос прозвучал как шелест наждачной бумаги по сухому дереву. В нем не было ни капли прежней силы. Никаких шуток. Никакого «привет, мастер, соскучилась?». Твой гнев, твоя гордость, твоя глубокая обида, все те манифесты одиночества, которые ты усердно сочиняла последние десять дней, испарились в одну секунду. Ты перехватила его у самого края верстака, когда его колени начали подламываться, а пальцы соскользнули с деревянной столешницы. Кай был тяжелым намного тяжелее, чем казался со стороны, из-за плотной, напитанной влагой, грязью и чужой гарью одежды. Его обжигающее дыхание коснулось твоей шеи, когда он невольно опустил голову тебе на плечо, судорожно пытаясь удержать равновесие и не потянуть тебя за собой на пол. Конечно, ты и сама пошатнулась, ведь его рука слишком давила на плечо. — Тихо, тихо... Держу, — выдохнула ты, чувствуя, как под твоими пальцами сквозь разорванную кожу куртки проступает неестественный, пугающий, лихорадочный жар его тела. — Идем к дивану. Давай, Кай, сделай еще один шаг. Ну же. Он не спорил. И это было самым страшным, самым жутким подтверждением того, насколько ему плохо. Тот Кай, которого ты знала, до последнего хрипел бы о том, что это «просто царапина», отшучивался бы и пытался бы неловко ущипнуть тебя за талию, чтобы скрыть слабость. Теперешний Кай лишь глухо, утробно застонал, когда ты помогла ему дойти и опуститься на старый, потрескавшийся кожаный диван в углу мастерской. Ты нарочно не стала включать верхний свет, чтобы не резать его воспаленные глаза, а лишь зажгла переносную лампу, повесив ее на металлический крюк прямо над диваном. Ты быстро вернулась от стеллажа с походной аптечкой, старым жестяным ящиком из-под патронов, где Бронсон на всякий случай хранил стерильные бинты, перекись, жгуты и тяжелые промышленные антисептики, способные продезинфицировать даже самую грязную рану. — Нужно снять куртку, Кай, — сказала ты, опускаясь перед ним на колени прямо на холодный бетон. — Она присохла к ране. Если мы оставим ее так, начнется заражение. Кай сидел, бессильно откинув голову на засаленную спинку дивана, его глаза были плотно закрыты, а губы превратились в тонкую бледную линию. При твоих словах он медленно, едва заметно кивнул и попытался пошевелить левой рукой, чтобы помочь тебе, но тут же резко, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Его пальцы судорожно, до белизны в костяшках впились в обшивку дивана, а на лбу мгновенно проступили крупные капли пота. — Я сама. Не двигайся, слышишь меня? Просто не двигайся. Ты потянула замок молнии куртки вниз. Металлические зубья застревали, намертво забитые гарью, копотью и запекшейся кровью. Поняв, что так ты сделаешь только хуже, ты взяла со стола острые ножницы для резки кабеля и начала аккуратно, миллиметр за миллиметром, разрезать плотную красную ткань вдоль шва на плече. Когда шов наконец разошелся в стороны, ты невольно сжала зубы и прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от ужаса. На его плече и предплечье красовался глубокий, страшный, рваный ожог, перекрещенный тремя глубокими ножевыми или когтевыми порезами. Кожа вокруг ран была воспаленной, и от нее исходило такое сильное тепло, что флакон с охлаждающей жидкостью для промывания в твоих руках казался куском льда. — Будет больно, Кай. Очень больно. Терпи. — Делай... — выдохнул он, не открывая глаз. Его правая ладонь на диване сжалась с такой силой, что старая кожаная обшивка жалобно и громко треснула. Когда первая ватка коснулась краев рваной раны, перекись мгновенно зашипела, вскипая густой белой пеной, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Кай сильно дернулся всем телом, его грудь высоко и рвано вздымалась под мокрой майкой, а зубы стукнули друг о друга с сухим, костяным звуком. Он не закричал, ниндзя, видимо, учили не издавать звуков, когда им больно, но этот безмолвный спазм, сковавший его тело, напугал тебя сильнее любого крика. — Прости, прости меня... — тихо шептала ты, лихорадочно меняя марлю на новую, очищая рану от налипших ниток и грязи. Твои пальцы уже были испачканы в его горячей крови, мешавшейся с темной мазутной пылью твоих собственных рук. — Где тебя так приложило, Кай? Кто это сделал с тобой? В новостях ничего не говорили про... — Неважно... — его голос едва пробивался сквозь плотно сжатые челюсти, он дышал часто и поверхностно. — Главное... они не выследили меня. Я петлял. По старым заброшенным тоннелям... под веткой метро. Байк... байк сдох на самом подъеме к переулку. Генератор сгорел. — Да плевать мне на твой байк! — зло и одновременно со слезами отрезала ты, аккуратно пинцетом удаляя крошечный осколок камня из глубины пореза. — Ты сам едва не сдох, Кай! Ты понимаешь это или нет? Если бы ты потерял сознание там, в этих тоннелях, тебя бы никто не нашел. Ты бы просто истек кровью в темноте! Он медленно, с трудом приоткрыл глаза. Янтарный свет вернулся в них, но теперь он был жидким, слабым, колеблющимся, как пламя одинокой свечи на сквозняке. Он смотрел на тебя снизу вверх, на твои нахмуренные, сосредоточенные брови, на полоску черной сажи на твоем лбу, на то, как дрожали твои мокрые ресницы, когда ты отчаянно пыталась сдержать подступающие слезы злости, страха и жалости. — Нашел бы... — тихо, но с какой-то пугающей уверенностью сказал он, и уголок его губ дернулся в слабом подобии прежней ухмылки. — Мой байк знает дорогу сюда лучше... чем я сам. Он бы привез меня. Даже если бы я вырубился. Ты замерла с пинцетом в руке, так и не донеся его до аптечки. Эти слова ударили тебя под дых сильнее, чем весь его яростный крик десять дней назад. Каждый раз, когда твои пальцы случайно, мимоходом касались его здоровой, гладкой кожи на шее или ключице, ты отчетливо чувствовала, как между вами пробегает едва заметный, покалывающий разряд. Это не была его стихийная сила огня. Это было то самое, огромное, невысказанное чувство, которое вы оба упрямо взращивали и одновременно подавляли в себе все эти долгие месяцы ночных смен. Ты закончила с плечом, аккуратно завязав узел бинта, и медленно потянулась к его лицу. На левой скуле, прямо под глазом, темнела глубокая, рваная ссадина, из которой всё еще медленно сочилась прозрачная сукровица вперемешку с кровью. Ты взяла со стола чистый ватный диск, обильно смочила его мягким антисептиком и самым краем, едва дыша, коснулась его щеки. Кай резко вздрогнул, но не от боли, рана на лице была пустяковой по сравнению с плечом, а от неожиданности. — Т/И... — негромко позвал он. — Молчи, Кай, — так же тихо, почти шепотом попросила ты, чувствуя, как твои собственные пальцы начинают предательски дрожать, отказываясь подчиняться разуму. — Просто молчи. Дай мне закончить, пока ты снова не сбежал. Ты аккуратно, едва касаясь, вела ватным диском по его скуле, бережно стирая копоть и чужую грязь. Твое лицо сейчас находилось всего в нескольких сантиметрах от его лица. Ты могла рассмотреть каждую золотую искру в его расширенных зрачках, видела крошечную родинку над левой бровью, видела, как напряглись мышцы на его шее. Кай медленно, словно боясь вспугнуть этот хрупкий момент, поднял свою здоровую правую руку. Его пальцы, всё еще испачканные в дорожной пыли и пахнущие гарью, аккуратно, невесомо легли на твою щеку. Это было их первое сознательное, неслучайное и такое нужное прикосновение за всё то время, что вы знали друг друга. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, но этот жар больше не пугал тебя. Твоя рука с ватным диском замерла, оставшись лежать на его плече. Кай подался вперед. Совсем немного, на какую-то ничтожную долю дюйма, но этого хватило, чтобы ты почувствовала своей кожей сухой, сладковатый жар, исходящий от его губ. Его пальцы на твоей щеке медленно переместились к затылку, запутываясь в твоих волосах, мягко, но с невыносимой, копившейся неделями настойчивостью увлекая тебя за собой. Ты не сопротивлялась. Почувствовав его губы на своих, томно вздохнула, притягивая его ближе.. *Бззз... Бззз... Бззз...* Ты резко вздрогнула, словно от удара током, и мгновенно отпрянула назад, едва не перевернув банку с антисептиком, которая со звоном покатилась по верстаку. Кай замер, его рука на секунду осталась лежать в пустом воздухе, сохраняя форму твоего затылка, а в его глазах мгновенно, страшным багровым сполохом вспыхнуло пламя разочарования, злости и бессилия. Звук шел из глубокого кармана его разорванной куртки, брошенной на полу среди грязных тряпок. Это не был обычный гражданский телефон. Это был их специальный командный коммуникатор, тяжелый, угловатый прибор из черного титана, который они использовали для координации во время боевых операций. На его маленьком матовом экране сейчас бешено, предупреждающе мигал ярко-зеленый индикатор, и сквозь динамик, даже без включения громкой связи, отчетливо пробивался сухой, искаженный сильными помехами голос Коула: — *Кай! Кай, ответь, черт тебя дери, если ты еще слышишь! Зейн только что засек твой угасающий сигнал на окраине промышленного сектора, возле старых складов. Ты живой? Отзовись! Нас наглухо прижали у четвертого пирса, эти твари прорвали энергощит, нам нужна твоя сила, чтобы выжечь их гнездо! Кай, твою мать, ответь!* Он потянулся к куртке на полу, достал тяжелый прибор коммуникатора и уверенным движением большого пальца нажал на кнопку ответа. — Я на связи, — его голос был абсолютно ровным, холодным, без единой интонации той человеческой слабости и нежности, которую он проявлял мгновение назад. — Живой. Раны обработаны, идти могу. Где именно они прорвали периметр у доков? Дай точные координаты. — *Слава первому мастеру, ты жив!* — сквозь треск статических помех прорвался оглушительный грохот очередного взрыва и панический крик Джея где-то на заднем плане. — *Четвертый пирс, северные доки! Они зажали нас в кольцо, Коул едва держит стену! Если ты можешь двигаться, Кай, если у тебя осталась хоть капля силы — давай сюда, иначе мы не удержим сектор!* — Буду через пять минут. Коул, держи стену, я иду, — Он начал медленно подниматься с дивана. Ты видела, каких нечеловеческих усилий ему это стоило — свежие бинты на его левом плече тут же сильно натянулись, ткань намокла, и на белоснежной марле прямо на твоих глазах поползло круглое ярко-красное пятно новой крови. Но он пересилил эту боль, даже не поморщившись. Его лицо не выразило абсолютно ничего, кроме холодной, граничащей с безумием решимости воина. — Тебе нельзя за руль, Кай, — тихо, почти безжизненно сказала ты, продолжая стоять на коленях у верстака и глядя на свои ладони, испачканные его горячей кровью. — Ты потеряешь сознание на первом же скоростном повороте. Твой генератор сдох, байк не вытянет. — Придется постараться, чтобы не потерять, — ответил он, поднимая с пола свой шлем и аккуратно протирая визор краем здорового рукава. Он не смотрел на тебя. Он сознательно избегал твоего взгляда, потому что прекрасно знал: если он посмотрит в твои глаза сейчас, то он уже не сможет заставить себя уйти. — Спасибо за то, что заштопала, Т/И. Ты... ты лучший механик в этом городе. И самый лучший человек, которого я имел глупость встретить. Он натянул шлем на голову. Черный глянцевый визор опустился с глухим, окончательным и металлическим щелчком, навсегда пряча от тебя парня по имени Кай. — ты ещё приедешь?— С надеждой спросила ты, растерянно перебирая в руках край своей майки. —обьязательно. Обещаю, я больше не пропаду.— Сказал тот. Через полминуты хриплый, измученный и работающий на честном слове мотор его красного байка снова завелся, и тот уехал. Ты медленно подошла к раковине у стены и повернула кран. Смывая его теплую кровь со своих рук.