Всё забыть

.

.

.

Ноябрь окончательно вступил в свои права. Воздух успел потерять остатки осеннего тепла, и теперь даже короткие перемены на школьном дворе ощущались значительно холоднее, чем отображал термометр. Ветер свободно гулял между корпусами школы, поднимал с асфальта сухие листья, клочья старых объявлений и какой-то мелкий мусор, который неизменно появлялся здесь уже через несколько часов после уборки. Казалось, само пространство вокруг давно смирилось с тем, что поддерживать порядок в подобных местах можно лишь временно. Рано или поздно всё неизбежно возвращалось к своему исходному состоянию. Задний двор, скрытый за спортивным залом, жил по тем же законам. Именно сюда во время больших перемен стекались те, кто не видел особого смысла проводить свободное время в шумных школьных коридорах. Одни приходили покурить, другие – просто переждать очередные пятнадцать минут подальше от преподавателей и дежурных. Здесь почти никогда не происходило ничего действительно интересного, однако само отсутствие какого-либо контроля уже делало это место достаточно привлекательным. Джесси сидел, прислонившись спиной к шероховатой кирпичной стене спортзала, и без особого интереса наблюдал, как ветер медленно катит по потрескавшемуся асфальту пустую пачку из-под чипсов. В пальцах Джесса тлела сигарета. Он курил скорее по привычке, чем потому, что действительно этого хотел, машинально стряхивая пепел себе под ноги и практически не замечая ни вкуса табака, ни холодного воздуха, постепенно просачивавшегося под расстёгнутую куртку. Рядом расположился Пит. Выпустив в сторону тонкую струйку дыма, он покосился на приятеля с тем ленивым любопытством, которое обычно предшествовало вопросам, возникающим скорее от скуки, чем от настоящего интереса. — Слышь, ты чё это, на химию терь ходишь? Вопрос прозвучал почти обвинительно. Словно речь шла не о школьном предмете, а о каком-то неожиданном предательстве негласных пацанских правил, негласно существовавших внутри их небольшой компании. Джесси даже не сразу понял, о чём именно его спрашивают. — Ну да, бля, хожу, – равнодушно пожал он плечами. — И чё? — Да ничё. Просто ты раньше на неё хуяку забивал. — Я на всё забивал. — Ну да, но на химию особенно. А терь чёт припёрся. На кой хер? Джесси не ответил сразу. Барсук, сидевший неподалёку прямо на холодном бетоне, полностью ушёл в экран телефона и лишь время от времени коротко усмехался каким-то смскам. Крис исчез ещё несколько минут назад, и никто даже не поинтересовался, куда именно. Подобные исчезновения давно стали для него обычным делом. Сам же вопрос неожиданно оказался значительно сложнее, чем могло показаться со стороны. — Да я сам в душе не ебу, – наконец выдавил Джесси. И на этот раз он действительно сказал правду. Да, дело было вовсе не в химии. Не в формулах, которые он всё равно понимал лишь наполовину, не в лабораторных работах и уж точно не во внезапно проснувшейся любви к учёбе. Само слово это, "интерес", казалось здесь совершенно неуместным, карикатурным. Существовало только какое-то едва различимое ощущение, которому он пока не мог подобрать подходящего названия. С начала учебного года он осознал, что приходит именно на этот урок, каким бы он ни был в расписании - первым или последним. Иногда просто по наитию. Иногда сам удивляясь тому, что вообще оказался в нужном кабинете. Возможно, причиной является сам мистер Уайт. В отличие от большинства преподавателей тот почти никогда не смотрел на него с привычной смесью раздражения и отрешенности, которая со временем становилась едва ли не профессиональной чертой всех его школьных преподов. Конечно, раздражение появлялось и у него, но рядом с ним неизменно существовало что-то ещё – внимание, которое трудно было объяснить. Уолтер словно постоянно пытался понять, что именно происходит с человеком, сидящим за одной из последних парт, и именно это начинало казаться Джесси странным. Ему будто было не пофиг. А может быть, дело было всего в нескольких словах. «Логика верная». Обычная преподавательская реплика, произнесённая между делом и, вероятнее всего, забытая самим Уолтером уже через несколько минут. Но почему-то именно она продолжала всплывать в памяти Джесси значительно чаще, чем следовало бы. Он реально не понимал почему, потому предпочитал об этом особо не задумываться. Пит лишь неопределённо хмыкнул, затушил окурок о подошву потрепанного жизнью кроссовка и отбросил его в сторону. Разговор постепенно сошёл на нет сам собой. Никто не пытался продолжать тему. Каждый вновь погрузился в собственные мысли, и вскоре между ними воцарилось то привычное молчание, которое возникает лишь между людьми, слишком давно знающими друг друга, чтобы постоянно искать повод для разговора. Следующий урок химии почти ничем не отличался от предыдущих. Во всяком случае, именно так это выглядело со стороны. Уолтер привычно объяснял новую тему, время от времени записывая на доске формулы, тогда как класс медленно погружался в знакомое состояние рассеянного внимания, при котором большинство учеников продолжали наблюдать по инерции, а не из настоящего интереса к предмету. Джесси сидел на своём обычном месте. На этот раз перед ним действительно лежала открытая тетрадь. Сегодня между этими привычными провалами внимания всё же появлялись короткие моменты, когда смысл сказанного неожиданно цеплялся за сознание. Ненадолго. Всего на несколько секунд. Но раньше не происходило даже этого. Уолтер заметил перемены почти сразу. За годы преподавания он привык обращать внимание на вещи, которые большинство людей сочли бы совершенно незначительными. Слишком долгая пауза перед ответом, необычно ровный почерк отличника, внезапно изменившаяся посадка ученика за партой – подобные детали редко существовали сами по себе. Сегодня Пинкман выглядел заметно хуже обычного. Тёмные круги под глазами стали глубже, движения – медленнее, а взгляд периодически терял фокус, словно юноша на несколько секунд полностью выпадал из всякого контекста. Уолтер ничего не сказал. Повышенное внимание к проблемному ученику самому себе он объяснял исключительно профессиональным интересом. И объяснения этого, казалось, ему было более чем предостаточно. Звонок прозвучал неожиданно резко, мгновенно разрушив ту хрупкую сосредоточенность, которая успела возникнуть в кабинете за последние несколько минут. Ещё секунду назад класс существовал как единое пространство, объединённое голосом преподавателя и скрипом мела по доске, а уже в следующее мгновение распался на привычный хаос из отодвигаемых стульев, захлопывающихся тетрадей и десятков разговоров, начинавшихся одновременно. Он не торопился. Мужчина оставался стабильным во всем этом хаосе. Медленно закрыл журнал, аккуратно убрал мел в деревянный лоток и машинально провёл ладонью по краю стола, стряхивая оставшуюся белую пыль. Эти движения давно перестали быть необходимостью. Скорее частью привычного ритуала, который незаметно завершал каждый урок и позволял на несколько секунд задержаться в уже опустевшем кабинете, прежде чем вновь выйти в шум школьных коридоров. Почти все ученики исчезли сразу. Несколько человек ещё стояли возле последних парт, торопливо обсуждая домашнее задание, кто-то никак не мог застегнуть переполненный рюкзак, однако уже через минуту кабинет практически опустел. Предмет его чрезмерного внимания задержался. Не потому, что собирался поговорить с преподавателем, и уж тем более не потому, что внезапно решил проявить прилежание. Будто наоборот. Он с каким-то отсутствующим выражением лица пытался запихнуть в рюкзак смятые листы бумаги, тетрадь, несколько карандашей и учебник, который упорно не желал помещаться внутрь. Всё валилось друг на друга, цеплялось за молнию, выпадало обратно, и со стороны эта простая задача неожиданно выглядела значительно сложнее, чем должна была быть. Уолтер невольно задержал на нём взгляд. Не вмешивался, не пытался заговорить, не задавал лишних вопросов – просто безучастно смотрел. Сегодня Джесси двигался необычно медленно. И нет, не лениво – а вот именно медленно и сбивчиво. Странное дело. Подростки постоянно выглядели уставшими. Недосып, бесконечные вечеринки, работа после школы, семейные проблемы – причины могли быть какими угодно, и преподаватель не имел возможности разбираться в каждой из них. Однако в случае с Пинкманом почему-то всё было иначе, ему хотелось задерживать взгляд. Эта мысль показалась ему настолько неуместной, что он почти сразу постарался от неё отречься. В конце концов, он был учителем; не психологом, не соцработник и уж точно не человеком, обязанным интересоваться жизнью каждого подростка за пределами школьного кабинета. Джесси наконец застегнул рюкзак, закинул его на плечо и, не проронив ни слова, направился к выходу. Уже у самой двери он на мгновение остановился, словно пытаясь что-то вспомнить, после чего всё так же молча вышел в коридор. Через несколько секунд стихли и его шаги. Лишь тогда Уолтер медленно закрыл журнал. Пальцы сами собой потянулись к переносице. Он устало сжал её двумя пальцами, ненадолго прикрыв глаза. В висках привычно пульсировала тупая боль – не настолько сильная, чтобы мешать работать, но вполне достаточная, чтобы надоедать почти каждый вечер. За последние несколько лет она успела стать такой же частью его повседневной жизни, как школьные журналы, проверки контрольных работ и запах мела, въевшийся в рукава пиджака. Несколько секунд он просто сидел, позволяя кабинету постепенно погрузиться в тишину. Уолтер поднялся только спустя минуту. Впереди его ждал точно такой же вечер, как десятки предыдущих.

.

.

.

Дом встретил Джесси тишиной. Не той спокойной домашней тишиной, которая к вечеру сама собой возникает в любом жилом доме, когда обитатели готовятся отходить ко сну, а совершенно другой – плотной, напряжённой, почти физически осязаемой. Такие дома будто заранее предупреждают о предстоящем разговоре. Он тихо закрыл за собой дверь, сбросил рюкзак возле стены и уже собирался ретироваться наверх, когда из гостиной донёсся голос отца. — Сядь. Джесси остановился моментально, почти как дрессированный пес. Спокойная интонация подействовала куда сильнее любого окрика. За последние несколько лет он успел слишком хорошо выучить одну простую закономерность: когда отец просто сердился, он повышал голос. Когда же говорил вот так вот – ровно, без раздражения и лишних эмоций, – это почти всегда означало, что разговор будет значительно удручающе обычного. Отец стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. Свет настольной лампы падал сбоку, подчёркивая глубокие складки возле глаз, отчего тот выглядел заметно старше своих лет. Поодаль, за его спиной, сидела мать. Она подтянула ноги к себе, обхватив колени руками, но даже не повернула головы в сторону сына. Её взгляд был направлен куда-то в пустоту – на книжный шкаф, на стену, на край журнального столика, куда угодно, лишь бы не встретиться с ним глазами. Именно это Джесси всегда переносил тяжелее всего. К бесконечным разговорам с отцом он привык ещё несколько лет назад. Нотации, попытки достучаться, споры о будущем, упрёки из-за школы постепенно слились в один бесконечный, проходящий мимо сознания поток слов. Достаточно было молчать, изредка кивать в нужных местах и дождаться момента, когда разговор исчерпает сам себя. С матерью всё происходило иначе. Она почти никогда не повышала голос. Не устраивала скандалов, не пыталась перекричать его или убедить силой. Она просто молчала. И именно в этом молчании всегда ощущалось такое разочарование, которого не смогли бы выразить никакие слова. Казалось, ей давно не хватало сил даже злиться. Джесси медленно сел на стул. Сам того не замечая, он выпрямил спину, словно снова оказался в школьном кабинете перед преподавателем в первом классе. Привычка выглядеть менее виноватым перед взрослыми, этими взрослыми, никуда не исчезла с возрастом – просто стала настолько естественной, что он и вовсе перестал её замечать. Некоторое время отец молчал, внимательно рассматривая сына, будто пытался решить, имеет ли смысл вообще начинать этот разговор. — Нам сегодня звонили из школы, – наконец процедил он. Голос оставался удивительно ровным. — Сказали, что на прошлой неделе ты опять пропустил половину занятий. Джесси ответно пожал плечами. — Я был на химии. Слова вырвались сами собой, и почти сразу он понял, насколько жалко это прозвучало. Будто несколько посещённых уроков действительно могли хоть что-нибудь изменить в общей картине. Отец устало усмехнулся. К удивлению, не зло. Скорее с тем бессильным раздражением, которое появляется у человека, слишком долго пытающегося безрезультатно решить одну и ту же проблему. — На химии, – медленно повторил он. — Замечательно. Он отвернулся и подошёл к окну. Джесси опустил взгляд в пол. Почти у самой ножки журнального столика по-прежнему темнело старое пятно от газировки. Он пролил её ещё в младшей школе, лет десять назад. Пятно несколько раз пытались вывести, оно заметно побледнело, но окончательно так и не исчезло. Странно, насколько упрямо некоторые вещи продолжают существовать, становясь частью дома настолько же прочно, как мебель или обои. Со временем перестаёшь обращать на них внимание, но однажды взгляд всё равно случайно цепляется за знакомый след, напоминая, сколько всего произошло с тех пор. Наверное, семейные разговоры были устроены примерно по такому же принципу. Каждый следующий казался продолжением предыдущего, словно между ними никогда не существовало настоящих пауз. — Я не знаю, что с тобой делать, Джесси, – наконец сказал отец, снова повернувшись к нему. — Мы перепробовали всё. Разговоры. Наказания. Психологов. Врачей, – отчеканивал, смотря сквозь сына. — Ты вообще понимаешь, что через несколько месяцев заканчиваешь школу? Что дальше? Ты хоть раз всерьёз задавал себе этот вопрос? С твоими оценками тебя не возьмут даже в муниципальный колледж. — А чё если я и не хочу в колледж? Он ответил на автомате, ведь произносил эту фразу уже столько раз, что сам перестал понимать, действительно ли верит в неё или просто использует как самый эффективный способ избавиться от очередного головняка. Отец долго смотрел на него. В этом взгляде уже не было ни злости, ни раздражения – только усталое желание услышать хоть какую-то определённость. — А чего ты хочешь? На этот раз вопрос задал не глава семейства. Мать наконец подняла голову. Её голос звучал тихо, почти спокойно, но именно это спокойствие неожиданно оказалось тяжелее любых обвинений. — Чего ты хочешь, Джесси? Я уже не прошу тебя стать отличником. Не прошу поступить в университет. Просто объясни... что с тобой творится, сыночек? Этот вопрос он слышал десятки раз. От родителей, от школьного психолога, от преподавателей. От всех, кому было не лень. Даже от социальных работников, с которыми его однажды заставили разговаривать после очередных прогулов. Все спрашивали одно и то же. И никто, кажется, даже не допускал мысли, что настоящего ответа может попросту не существовать. Сам Джесси, во всяком случае, его не знал. С ним не произошло ничего такого, что можно было бы назвать отправной точкой. Не было трагедии, не случилось какого-то события, после которого всё внезапно изменилось. Просто однажды окружающий мир начал казаться удивительно бессмысленным, а каждый следующий день всё сильнее убеждал его в правильности этого ощущения. Со временем стало проще перестать пытаться что-либо исправить, чем снова и снова сталкиваться с чувством, будто любые усилия заранее обречены ни к чему не привести. — Ничё, – вполголоса произнёс он. — Со мной ничего не происходит. Отец медленно прикрыл глаза и тяжело выдохнул. И этот вздох уколол по Джесси болезненнее любых слов. В нём уже не оставалось надежды кого-то убедить или заставить измениться. Лишь усталое признание собственного бессилия. — Ты нас разочаровываешь, сын. С каждым годом всё сильнее. Джесси ничего не ответил. Он медленно поднялся, чувствуя, как внутри вновь появляется знакомое желание оказаться где угодно, только бы не здесь. До ужаса не хотелось оправдываться, искать правильные слова, и смотреть на родителей, которым уже давно нечего было ему пояснять. Не было ничего, кроме заезженных фраз, повторяющихся из года в год. — Я пойду. Мать посмотрела на него. — Куда? — За сигами. Она машинально перевела взгляд на часы. — Уже почти десять. — И? Отец лишь устало махнул рукой. Даже этот жест был опустошённым, и именно он неожиданно оказался последней каплей. Джесси молча снял с вешалки куртку, набросил её на плечи и вышел, излишне резко закрыв за собой дверь. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо почти сразу. Он глубже засунул руки в карманы и быстрым шагом направился к ближайшей заправке, даже не пытаясь убедить себя, что действительно идёт за сигаретами. Он просто сбежал. Пока он шёл по почти пустой улице, отдельные фразы продолжали всплывать в памяти, смешиваясь между собой в один бесконечный внутренний шум. «Что ты собираешься делать дальше?» «Мы перепробовали всё». «Ты нас разочаровываешь все сильнее». Он давно понимал, что родители говорят искренне. Пожалуй, именно это и было самым тяжёлым. Если бы они просто злились, если бы обвиняли его из упрямства или желания контролировать, всё было бы значительно проще. Но они действительно пытались помочь; пытались годами, снова и снова, несмотря на бесконечные прогулы, плохие оценки и все остальные причины давно опустить руки. И именно поэтому собственная неспособность оправдать их ожидания ощущалась почти физически – как тяжесть, которую невозможно ни структурировать, ни сбросить с худощавых плеч. Заправка встретила его привычным сочетанием запахов бензина, нагретого пластика и дешёвого кофе, что варился здесь без перерыва круглые сутки. Неоновая вывеска над входом едва заметно мерцала, сопровождая это мерное мигание тихим электрическим гулом. У дальней колонки стоял старый седан, водитель которого неторопливо заправлял машину, а неподалёку курила женщина лет сорока, опершись локтями на капот. Джесси скользнул по ней взглядом скорее по привычке, чем из любопытства, после чего толкнул стеклянную дверь и вошёл внутрь. Над входом коротко звякнул колокольчик. За кассой, как и почти каждый вечер, сидел пожилой мексиканец. Он мельком поднял голову, узнал постоянного покупателя, коротко кивнул и вновь уткнулся в раскрытый журнал, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему. За последние года Джесси появлялся здесь настолько часто, что давно перестал быть для него кем-то заслуживающим внимания. Сам Джесси тоже не спешил к полке с сигаретами. Он остановился возле холодильников с напитками и замер, бессмысленно рассматривая длинные ряды пластиковых бутылок, выставленных в идеально ровные линии. Холод, исходивший от стеклянных дверец, медленно пробирался сквозь куртку, однако он был почти неощутим. Мысли всё ещё оставались где-то далеко, в гостиной собственного дома, среди тяжёлых родительских взглядов и слов, которые продолжали прокручиваться в памяти с удивительным упрямством. Он не смог бы сказать, сколько именно времени простоял так. Минуту. Пять. Может быть, даже десять. В какой-то момент ощущение времени и вовсе перестало иметь значение. — Поздновато для школьных покупок. Голос, прозвучавший совсем рядом, заставил его вздрогнуть сильнее, чем следовало. Джесси резко повернул голову и обнаружил знакомое лицо. Перед ним стоял мистер Уайт. Без своего привычного пиджака, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами и слегка ослабленным галстуком, он выглядел заметно иначе, чем в школе. Усталость, которая в кабинете почти полностью скрывалась за привычной преподавательской собранностью, сейчас читалась значительно отчётливее. Под глазами залегли тени, лицо казалось осунувшимся, а в движениях появилась какая-то неторопливая тяжесть человека, для которого рабочий день закончился уже давно, но сам он этого ещё не почувствовал. В одной руке Уолтер держал бутылку воды, в другой – ключи от машины. — Мистер Уайт. Приветствие получилось немного растерянным. Уолтер лишь коротко кивнул. — Ты давно здесь стоишь? Вопрос прозвучал спокойно, без скрытого упрёка или попытки начать разговор. Скорее как обычное наблюдение человека, случайно заметившего странную деталь. Джесси хотел по привычке отмахнуться, сказать что-нибудь вроде "та вот только зашёл", но неожиданно понял, что действительно не знает ответа. Он ненадолго задумался. — Не знаю... минут пять-семь, наверное. Уолтер молча посмотрел на него. Затем перевёл взгляд на витрину, словно только сейчас заметил, что за всё это время Джесси так ничего и не выбрал. Повисла короткая пауза. Не неловкая, а скорее неопределённая. Та самая, которая возникает между двумя людьми, случайно встретившимися за пределами привычной обстановки и ещё не решившими, стоит ли вообще продолжать контактировать. Наконец Уолтер спокойно произнёс: — Ты выглядишь уставшим. Это прозвучало как очередная констатация факта, сделанная тем же тоном, каким несколькими часами раньше он объяснял классу химические закономерности. Джесси машинально пожал плечами. — Да норм всё. Ответ получился слишком быстрым. Настолько заученным, что он сам почти сразу понял, насколько бегло его произнёс. Несколько секунд они снова молчали. Холодильники тихо гудели за спинами, а где-то возле кассы зашелестели страницы журнала. За стеклянной дверью медленно проехала машина, осветив помещение короткой полосой света. Именно в этой почти случайной тишине, смотря прямо в глаза напротив, Джесси неожиданно услышал собственный голос: — Хотя не... Он и сам удивился сказанному. Слова сорвались прежде, чем он успел их остановить. — Не нормально. Он нервно усмехнулся, тут же опустив взгляд. Ему вдруг стало до чертиков неловко от собственной откровенности. Обычно подобные вещи он не говорил никому. Тем более странно было говорить их преподавателю, которого встретил совершенно случайно посреди ночной заправки. Несколько секунд он колебался, но потом всё-таки продолжил: — Вы тогда сказали... что я не безнадёжный. Ну... не совсем конченый, – он сразу поморщился от собственной формулировки. — Не ну... не прям так, конечно. Выждав небольшую паузу, он совсем неловко усмехнулся и он провёл ладонью по затылку. — Не это сказали. Но... смысл был такой. Только договорив, Джесси окончательно осознал, насколько нелепо сейчас выглядит со стороны. Он без какого-либо контекста пересказывал собственному учителю слова, сказанные им пару месяцев назад на обычном школьном уроке, словно всё это действительно имело какое-то значение. И хуже всего было именно то, что имело. Почему-то именно эта короткая фраза не выходила у него из головы всё последнее время. Она возвращалась снова и снова, всплывая совершенно неожиданно – дома, на улице, перед сном, во время уроков. Он не понимал почему. Не понимал даже, зачем вообще она отложилась в его памяти. Но избавиться так и не смог. Уолтер ответил на откровение не сразу. На какое-то мгновение он просто замер, продолжая смотреть на Джесси так, будто пытался понять, не ослышался ли. Затем медленно перевёл взгляд на ряды бутылок за стеклом холодильника и почти незаметно нахмурился. Он действительно помнил тот урок, но совершенно не помнил собственных слов. Кажется, тогда он сказал что-то о правильной логике Пинкмана. Или отметил, что ответ оказался ближе к верному, чем ожидалось. Обычная преподавательская реплика, одна из десятков подобных, которые ежедневно произносились и обычно тут же забывались. Но вот, оказалось, Пинкман её не забыл. Эта мысль неожиданно вызвала странное чувство неловкости. Он отчетливо вспомнил свое желание "поэкспериментировать", что догоняло его за это время не единожды. Учителю и в голову не могло прийти, что какая-то случайная фраза способна задержаться в чужой памяти столь долго. Да ещё и в его памяти. Он вновь посмотрел на Джесси. Тот стоял, опустив глаза, крайне читаемо жалея о собственной откровенности. Вся его прежняя развязность куда-то исчезла, уступив место неловкости от того, что сказал значительно больше, чем собирался, и теперь не знает, как вернуть разговор в безопасные рамки. Уолтеру казалось, что сейчас от него ожидают каких-то слов. Возможно, поддержки. Возможно, очередной попытки убедить подростка начать относиться к собственной жизни посерьёзнее. Любой другой преподаватель, вероятно, именно так и поступил бы. Сказал бы, что всё ещё можно исправить, что главное – захотеть; что впереди вся жизнь. Но сам Уолтер неожиданно понял, что не верит ни в одну из этих заготовленных фраз. Не потому, что считал Джесси безнадёжным. Вовсе нет. Он просто крайне хорошо знал вес подобных разговоров. Грош цена. Слова редко меняли людей. Во всяком случае, красивые, вылизанные, шаблонные слова. Поэтому он сказал совсем другое. — Если завтра придёшь, – произнёс он спокойно, — не опаздывай. Если хочешь, я отдельно объясню тебе терминологию, с которой у тебя пока не складывается. Без нравоучений. Без попытки превратить случайную встречу в воспитательную беседу. Без обещаний все исправить. Именно поэтому его слова прозвучали удивительно естественно. Джесси коротко кивнул. — Ладно. Он помолчал ещё немного и уже увереннее добавил: — Я приду. Уолтер тоже кивнул. После этого он спокойно взял бутылку воды, до этого стоявшую на холодильнике, направился к кассе, расплатился и, коротко попрощавшись с продавцом, вышел на улицу. Через стеклянную дверь было видно, как он неторопливо дошёл до старого понтиака, открыл водительскую дверь и через несколько секунд машина медленно выехала с парковки, растворившись в темноте пустой дороги. Лишь когда красные огни автомобиля окончательно исчезли за поворотом, Джесс словно вспомнил, зачем вообще пришёл сюда – наконец подошёл к кассе, попросил сигареты, расплатился и выпорхнул на улицу. Тут же достал сигарету, прикурил со второй попытки и сделал глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым привычно обжигает горло. Обычно после этого становилось немного легче. Во всяком случае, так ему всегда казалось. Сегодня же ничего не поменялось. Разговор с родителями по-прежнему тяжёлым эхом отдавался где-то в памяти, но теперь рядом с ним по соседству поселилась ещё одна мысль. «Если завтра придёшь – не опаздывай». И только пройдя несколько кварталов, Джесси неожиданно поймал себя на мысли, что ни разу не усомнился в этом сам. Завтра он действительно собирался прийти на урок без опозданий. Не потому, что пообещал. Да и не потому, что внезапно полюбил химию. Просто впервые за долгое время у него появилось ощущение, что существует место, где его ещё не списали со счетов окончательно.