Camera obscura

Этот день был долгим. Очень. Слишком. Я вваливаюсь в комнату и, на ощупь сбросив кроссовки, со стоном падаю на кровать. Зарываюсь лицом в прохладу подушки. Как же хорошо… Механизм стальных замков вращается с громкими щелчками — я не проверяю, закрылись ли двери. Нет сил. Сил нет. Во-об-ще. Хочется одного: вырубиться. И проснуться примерно… после конца света. Да. Не раньше, чем вселенная опять станет первичным бульоном… или из чего там она родилась? Да хрен её знает. Я вот знаю одно: меня уже давно вырубает — и вот-вот вырубит окончательно. И вырубит так, что я буду лить слюни на подушку и самозабвенно храпеть на всю Охему… Прости, Дань Хэн. Не поспишь ты спокойно. Эта мысль становится последней: я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Сначала — у дверей (почему не щёлкают замки?), чуть позже — у самой кровати. Дерево скрипит, и без того тонкий матрас прогибается под чужим весом. Что-то прохладное касается плеча… — Дань Хэ-эн, — бормочу я сквозь сон, цепляясь за ускользающую радужную картинку. — Ну отста-ань. Я это… занят. Летаю с Икой. Вот, видишь?.. Но пушистые облака, в которых мы так беззаботно парили, вдруг взрываются комками ваты. Грязно-серые клочья прилипают ко мне, пачкают ладони, лицо, одежду… Крылья. Крылья, которых больше нет. Я кричу — и комья облачной ваты забиваются в рот; ветер свистит в ушах так, что впору оглохнуть. Я отплёвываюсь, яростно машу бесполезно-бескрылыми руками… Падаю. Падаю, падаю, падаю… … И просыпаюсь. Вот же… Я резко сажусь на кровати, стираю пот со лба и прячу лицо в мокрых ладонях. Сердце под тонкой тканью футболки стучит рвано, загнанно. Приснится же такое. Фаенон был прав: не нужно было жрать столько мяса перед сном. Желудок бунтует, а страдает башка. — Дань Хэн, — приглушённо зову я, не отводя руки от лица. — Ты спишь? Я ожидаю услышать родное ворчание (не сонное, нет: он, по давней привычке, просыпается от малейшего шороха). Ожидаю, что сейчас кровать скрипнет и я привычно окажусь в кольце тёплых рук. Ожидаю чего угодно… Но не приглушённого — чужого — смешка из угла комнаты. Это ещё что за новости, мать его? Я мгновенно выпрямляюсь и убираю руки от лица… Чтобы утонуть в темноте. Кромешном, непроницаемом мраке, в котором исчезает всё. Нехорошее предчувствие, зародившееся в груди, с каждой секундой растёт и крепнет. В Охеме ведь всегда солнечно. Всегда. От сумерек у них — одно название. Тогда что за… Во рту становится сухо, и я нервно сглатываю. Моргаю так быстро, как только могу, подношу ладони к лицу — и ожидаемо не вижу их. Не вижу ничего. Нужно как можно быстрее привыкнуть к темноте, нужно достать из-под кровати биту, нужно… Много чего нужно. Но сил хватает только на неуверенное: — Дань Хэн?.. Тишина остаётся абсолютной. Как и темнота. Скажи кому, что великий Первопроходец — герой, спаситель и бла-бла-бла — боится такого до усрачки — попросту не поверят. Или засмеют. И правильно сделают. Я не должен застывать на кровати испуганным ребёнком. Не должен шарахаться от собственной тени просто потому, что мне что-то померещилось. И я не буду. Вот прямо сейчас встану, пойду и включу свет… В смысле, зажгу свечи — это всё же Амфореус, не цивилизация. Да. Так и сделаю. Мысль придаёт решимости, и я резко встаю. Делаю широкий шаг — к стене, на которой видел резные подсвечники. Ещё один. И ещё… Вот только стены, до которой я уже должен был добраться, нет и в помине. И вообще — ничего нет. Только я и чернильная пустота. Эх, лучше бы остался на кровати… Словно в ответ на трусливую мысль, из темноты раздаётся новый смешок. Нервы сдают — я резко сжимаю кулаки и так же резко бросаю: — Выходи. Я знаю, что ты здесь. Конечно же, я блефую. Я понятия не имею, о каком «здесь» идёт речь — и уж тем более не представляю, кто и зачем меня сюда затащил. Темнота, словно раскусив мою ложь, хранит молчание. Я сцепляю зубы и оглядываюсь, пытаясь выхватить из мрака очертания предметов, но проклятое зрение подводит. Сейчас бы лампочку… или фонарь… да хоть что-то! Моё желание вдруг исполняется: в глубине тьмы, на приличном расстоянии от меня, вспыхивает яркий розовый огонёк. Издевательски мерцает, словно подмигивая. Я не дожидаюсь, пока он погаснет — бросаюсь вперёд, срываясь на бег. Загнанно дышу, вытягиваю руку… Ну же, ещё немного! Второсортный кошмар, как он есть: темнота, тишина, неведомые монстры, крохотный шанс на спасение — который, естественно, не сработает. Прилёг поспать, ага… Всё это проносится в голове за секунду. В следующую — мои дрожащие пальцы проходят сквозь зыбкое розовое пламя. И оно, прощально вспыхнув, гаснет. И что-то в груди — наверное, надежда — гаснет вместе с ним. Я, выждав немного, тяжело опускаюсь на пол. Кладу руки на колени и заставляю себя закрыть глаза; прерывистое дыхание понемногу выравнивается. Хорошо. План А — добраться до источника света — провалился. Значит, действуем по плану Б. Ждём, пока то, что прячется во тьме, доберётся до меня.

~~~

Долго ждать не приходится. Сначала во тьме раздаются шаги, удивительно похожие на те, что я слышал сквозь сон. Чуть позже — негромкий смех… Знакомый настолько, что я распахиваю глаза и всматриваюсь во тьму до рези в веках. Не может этого быть. Ну не может. Нет. Нет, я сказал!.. Вселенной явно плевать на все мои «нет»: напротив меня, в узком кругу багрового света, возвышается именно он. Тот самый металлический говнюк с Рассветной вершины, который притворялся нашим союзником, пока ему это было выгодно. За-ши-бись. Я, как и всегда, везунчик. Не мог застрять в клаустрофобном кошмаре с кем-нибудь поприятнее? Кстати о «застрять». Не его ли это рук дело?.. Я сглатываю — и, не дожидаясь, пока Ликург заговорит, рывком встаю с пола. Сжимаю кулаки — так, на всякий случай. Кто знает, какой оборот примет наш разговор… Если его монологи, конечно, можно так назвать. Едкая мысль вызывает сдавленную усмешку. Ликург склоняет голову набок; маска надёжно скрывает его глаза, но я чувствую кожей изучающий взгляд. Значит, сейчас понесётся. — Вижу, вы уже обустроились, — непринуждённо замечает Ликург и делает шаг ко мне; круг света едва заметно расширяется под его сапогами. — Что ж, это замечательно. Предпочитаю не причинять гостям неудобств. Это оказывается неожиданно — и я вскидываю брови. Выразительно повторяю: — Гостям? Он, явно не удивлённый, кивает. Медленно скрещивает руки на груди. — Верно. Вы находитесь в моей обители, — он выдерживает крохотную паузу — и издаёт приглушённый смешок. — Точнее, одной из. И это весьма занятно. Пути бессознательного неисповедимы, и всё же из всех возможных вы выбрали именно этот… Должен заметить, не самый простой. И, полагаю, не самый приятный? Ликург склоняет голову набок — так, будто ждёт моего ответа. А я понятия не имею, что отвечать и нужно ли это ему вообще. Может, просто на закате лет — сколько там живёт его вид? — приспичило потрепаться. Старость не радость, ну. Чуть поколебавшись, я всё же киваю. Говорю как можно спокойнее: — Да, тут очень… темно. Не самое уютное место для жизни. Ликург снова издаёт смешок, на этот раз — еле слышный. — О, я должен был это предвидеть, — в ровном голосе сквозят едва уловимые весёлые нотки, и мне это совершенно не нравится: что смешного-то, блин?.. — Вы совершенно правы. Человеческая перцепция не приспособлена к подобному освещению. К счастью, это недоразумение легко исправить. Больше он не говорит ничего — стоит последнему слову прозвучать, как круг света вокруг него ярко вспыхивает. И расширяется. Нихрена себе спецэффекты… По полу пробегает багровая волна — стоит ей оказаться под моими ногами, как лодыжки обдаёт жаром. К счастью, это длится всего пару секунд. А потом я ловлю себя на том, что вижу. Вижу, как зловеще мерцают доспехи — доспехи ли? — Ликурга. Вижу горы небрежно сваленных проводов за его спиной. А под проводами — несколько разбитых мониторов. Один из них — уцелевший, в самом углу — то и дело мигает, показывая неясные символы, будто… ошибки. Ну офигеть теперь. Кружок программирования на Амфореусе? На Амфореусе, чей технический прогресс ограничивается купальнями с подогревом?.. И как эту хрень прикажете понимать? Судя по тому, как довольно хмыкает Ликург, мои эмоции прекрасно считываются. Ладно, пусть забавляется. Лишь бы объяснил, что это за место. — Вижу, вы удивлены, — роняет он. — Не стоит. Заглянуть за кулисы, пока спектакль в самом разгаре — прерогатива избранных. Раз ваше подсознание любезно предоставило вам такую возможность… — он усмехается. — Насладитесь ею сполна. Изучайте. Исследуйте. В этом и суть Освоения, верно? Я хмурюсь: с каждой секундой происходящее нравится мне всё меньше. Если нравится вообще. — Откуда вы знаете про Освоение? — спрашиваю я — и мгновенно ловлю себя на том, что звучу грубо. Нехотя смягчаю тон. — На Амфореусе поклоняются титанам, разве нет? Ликург, явно ничуть не уязвлённый, кивает. — Совершенно верно. На Амфореусе. Стоит отдать местным должное, их пантеон весьма богат, однако он напрочь лишён изящества, — он сокрушённо вздыхает. — Триада смерти. Триада жизни. Триады деструкции и созидания. Абстракции, заключённые в абсолют. Впрочем… Мифологию, равно как и само мифологическое мышление, сложно назвать прогрессивной. Вы так не считаете? Хочется отряхнуться — не то от паутины его заумных словечек, не то от резко воцарившейся тишины. От чего сильнее плавится мозг — вопрос, конечно, хороший… Но не плевать ли, если итог один? Он, блин, плавится. Того и гляди потечёт из ушей. Нет, это — чем бы оно ни было — нужно заканчивать. Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю — и разжимаю кулаки. Закидываю руки за голову. Говорю — так весело, как только могу: — Не знаю, что там с мифологией и мышлением, но давайте как-то попроще, что ли. Вот представьте, что вы говорите с… ну, не знаю, очень тупым школьником? Я дожидаюсь сдержанного кивка Ликурга — и так же весело — мнимо — продолжаю: — И этот очень тупой школьник у вас спрашивает: дядя, а что в вашем древнем мире забыли компьютеры? Эта пауза ощущается напряжённой. Ликург молчит удивительно долго для себя — я успеваю мысленно досчитать до десяти. А потом опускает руки. — Древность, — начинает он так медленно, словно действительно старается подобрать понятные «очень тупому школьнику» слова, — понятие относительное. Как и само время. В рамках общей теории относительности, с которой вы наверняка знакомы, его динамическая природа обуславливается… Я не дослушиваю — издаю мученический стон, и Ликург замолкает. В его молчании отчётливо слышится вопрос. — Я же просил попроще, — говорю я укоризненно. — Без всяких там теорий. Я — тупой школьник. Очень тупой. Помните? Ликург вздыхает — на удивление устало. Почти как Дань Хэн, когда я дёргаю его истинную форму за хвост… Сравнение ощущается настолько крамольным, что я морщусь и поспешно отгоняю мысль. Не может этот напыщенный советник — или кто он там — быть похожим на моего близкого друга. Даже в таких мелочах. Тьфу-тьфу три раза. Ликург разводит руками, и я возвращаюсь в реальность. — Боюсь, с таким подходом к делу я не смогу дать вам никаких объяснений. Я вскидываю брови. — Вы реально не можете говорить попроще? — Поверьте, если бы я хотел говорить посложнее, вы бы заметили разницу сразу, — отвечает Ликург с едва уловимой иронией, и меня пробивает на нервный смешок. Одним смешком, впрочем, дело не ограничивается — и я не отказываю себе в удовольствии судорожно пофыркать. А потом, успокоившись, спрашиваю: — У вас в Совете все такие зануды, или вы — исключение? Ликург хмыкает. — Полагаю, вопрос был риторическим. — Не угадали, — я вздыхаю. — Мне интересно. Да и… мы с вами всё равно тут застряли. Давайте заключим временное перемирие и повеселим друг друга историями. Ликург склоняет голову набок — снова. И я снова чувствую кожей его пристальный, оценивающий взгляд. Интересно, зачем ему эта маска? И как он вообще в ней видит? Может, на самом деле его глаза… Он медленно кивает, и мысль обрывается. — Что ж, если вам так угодно. Пауза. Задумчивая такая. — Однако мне по-прежнему не до конца ясна природа вашего любопытства, — говорит Ликург так же задумчиво, касаясь подбородка костяшками. И, Легион его дери, по-прежнему смотрит в упор. И чего только уставился?.. — Вам едва ли знакомы эти люди. И текущее положение дел не изменится, судя по тому, как воинственно настроены против Совета ваши… друзья, — он выделяет это слово голосом, и от насмешки в нём под рёбрами неприятно скребёт. — Вы, в свою очередь, не похожи на любителя пустых сплетен. Тогда почему вас так интересуют мои коллеги? Я не выдерживаю — тяжело вздыхаю. Прикрыв глаза, сильно сжимаю переносицу. Нравится же ему запутывать собеседника так, чтобы и не вспомнить было, с чего начали… А, точно. Совет. — Не нужно искать двойное дно, — я качаю головой, не открывая глаз. — Его нет. Мне просто скучно. Скучно, понимаете? Не знаю, как там у вашей расы принято, но когда людям становится скучно, они разговаривают. О любой ерунде, какая только придёт в голову. Это базовое желание. И его незачем раскладывать на атомы. Ликург громко усмехается. — Здесь вы ошибаетесь, — его голос, размеренный и спокойный, вдруг становится вкрадчивым. — Раскладывать на атомы нужно всё. Вне зависимости от сложности изучаемого предмета и собственного отношения к нему. Это — единственный путь к истинному пониманию устройства вселенной. О-ох… О чём мы там говорили, о Совете?.. У меня медленно, но верно начинает болеть голова. И я поспорил бы — даже с Авантюрином, которому всегда везёт — на свою биту, что виноваты в этом именно речи Ликурга. И что теперь, терпеть? Пытаться поддерживать беседу о высоком — которые я, к слову, ненавижу всеми фибрами души? Да ну его на хрен. Я погорячился с «временным перемирием». Лучше уже бить друг другу морды, чем вот это вот всё… Я опускаю руку — и снова поднимаю глаза на Ликурга. Его лицо — точнее, видимая часть, — как и всегда, непроницаемо. Но я чувствую, что ему весело говорить со мной. Не «интересно», не «нравится», а именно весело. Как с обезьяной в зоопарке, которая в ответ на любое твоё слово строит рожи и показывает мохнатую задницу. Это… неприятно. Ликург по-прежнему смотрит на меня — наверное, ждёт ответа. А я уже не помню, на чём он остановился и чего от меня хотел — если вообще хотел, — поэтому молча сверлю взглядом его дурацкую маску. Он, явно истолковав моё молчание по-своему, тихо хмыкает. И вдруг делает широкий шаг ко мне. Кулаки сжимаются рефлекторно — я не успеваю подумать, стоит ли. Ликург, судя по тени усмешки, прекрасно замечает мой жест… Но не останавливается. Он, сложив руки за спиной, замирает возле моего плеча, почти касаясь его грудью. Высокий, зараза. И явно крепче, чем кажется. А у меня даже биты нет… Ликург, словно прочитав мои мысли, усмехается снова. И наклоняется к моему уху. — Вы так легко теряете уверенность, — говорит он тихо, но отчётливо. — Почему же? Мы ведь заключили временное перемирие. Его голос звучит так иронично, что сразу становится ясно, как он на самом деле относится к этому сраному «перемирию». Что-то внутри щёлкает — того и гляди вспыхнет и взорвётся. Я отступаю на несколько шагов и снова сжимаю кулаки. Вскидываю подбородок и спрашиваю с вызовом: — А что, вы уже наболтались? Пора переходить к делу? Ликург, вопреки моим ожиданиям, не следует за мной — замирает и выпрямляется, по-прежнему держа руки за спиной. — Зависит от того, чем вы хотите заняться, — ровно отвечает он. — Я открыт для предложений. — Я хочу… — на мгновение я запинаюсь: «врезать прямо по вашей самодовольной роже» звучит как-то сомнительно. И некрасиво, да. К счастью, мои мысленные шестерёнки ещё не совсем заржавели: новые слова находятся на удивление быстро. — Хочу, чтобы вы не лезли в моё личное пространство. Я не разрешал. Во-от, это звучит уже лучше. Достаточно сурово — и в то же время не по-хамски. Дань Хэн бы гордился мной. Я не успеваю насладиться своей маленькой словесной победой: Ликург издаёт очередной смешок. — Позвольте задать вопрос, — начинает он, и на этот раз веселье сквозит в его голосе более чем отчётливо; я сцепляю зубы. Бесит. — Вы упоминали традицию человеческого вида — утолять скуку диалогами. Однако вы не проявили явного интереса к диалогу со мной. Значит ли это, что вы нашли иной способ совладать со скукой? — Это значит, что я устал, — отвечаю я, не задумываясь. — Потому что вы… в общем, странные у вас диалоги. — Странные, — повторяет Ликург задумчиво — и снова скрещивает руки на груди. — Это весьма расплывчатая формулировка. Уточните. Я рвано выдыхаю; сдерживать раздражение становится всё сложнее. — Вот именно. Вы такие слова выбираете, что за ними смысл теряется. «Расплывчатая формулировка», блин. Ну не разговаривают с людьми так. Вежливо, заумно и… безлико. Последнее слово срывается с языка неожиданно. В позе Ликурга ничего не меняется, но почему-то я уверен: для него моё «безлико» тоже становится неожиданностью. Чутьё не подводит: Ликург не отвечает мне. Только легко склоняет голову набок, будто ждёт, что я продолжу мысль. Почему бы и нет? — Да, — я киваю и сжимаю кулаки чуть крепче — это придаёт уверенности. — Безлико — это именно то слово. Вы не только глаза прячете, вы сами прячетесь. За стерильной вежливостью. За сдержанным тоном. За философской, мать её, беседой — беседой ни о чём. Это… раздражает меня. Я правда по-хорошему хотел. Просто поговорить с вами о какой-то ерунде, чтобы скоротать время… здесь. Я развожу руками. — Хотите знать, почему мои друзья не любят советников? — я усмехаюсь, на удивление зло для себя. — Да вот именно поэтому и не любят. Ла-ла-ла, поклон, бла-бла-бла, реверанс. И ничего настоящего. Ни капли души. Я с силой выдыхаю — и резко жмурюсь. Хочется хорошенько садануть по стене. Выместить злость хоть как-то — хотя бы на этих чёртовых проводах и мониторах, которые взялись хрен знает откуда… Но нельзя. Ломать, блин, не строить. Сердце стучит рвано, гулко. Я злюсь. Я ужасно, мать его, злюсь — и ничего не могу с этим сделать. Тишина абсолютна. Я по-прежнему стою с закрытыми глазами, сцепив зубы и сжав кулаки, и считаю секунды. Пять. Десять. Пятнадцать… — Я вас услышал. Голос Ликурга звучит по-прежнему ровно, но всё же — неуловимо иначе. Так, будто он не пропустил мои слова мимо ушей, чтобы разродиться очередным бессмысленным монологом, а действительно услышал. Никакого веселья — ни явного, ни скрытого — в его голосе больше нет. — Вы по-своему правы, — продолжает Ликург спокойно, и его спокойствие чудесным образом передаётся мне: вспыхнувшее в груди бешенство медленно гаснет. — В Совете нет ровным счётом ничего настоящего. Но раз уж вы заговорили о душе… Он выдерживает паузу. Я молча жду продолжения — на этот раз со слабым интересом. — Я не стану спрашивать, что вы вкладываете в это понятие, — голос Ликурга становится тише. Выразительнее. Будто он собирается сказать что-то действительно важное. — Ответ очевиден: вы говорите об искренности и чувственности. Я поделюсь своим видением. Ещё одна пауза. — Если отойти от концепции веры, утверждающей наличие души у любого мыслящего существа… — судя по интонации, он снова усмехается, но — невесело. — Душа, мой дорогой гость, не является чем-то безусловно необходимым для существования. Душа — это роскошь. И чаще всего — роскошь непозволительная. Я сглатываю. Его слова задевают что-то внутри — на удивление сильно, — но это не страшно. Намного хуже другое: в этот раз я действительно понимаю, что он имеет в виду. — Душа, — продолжает Ликург спокойно, — ограничивает сознание. Режет крылья мысли. Моральный компас, определяющий поведенческие паттерны большинства мыслящих существ, не позволяет им раскрыть свой истинный потенциал. Если говорить более предметно… Представьте, что вы стоите на пороге научного открытия, способного перевернуть мир. Расширить границы познания… Нет: реконструировать саму суть познания. Представили? Я, помедлив, неуверенно киваю. Кулаки наконец разжимаются, гнев окончательно затихает, и я позволяю себе открыть глаза. Ликург снова держит руки за спиной — и стоит всего в шаге от меня. На этот раз я не пытаюсь это изменить: молча смотрю на его бесстрастное лицо и неподвижные губы. На мгновение мне становится жаль, что я не вижу его глаз. — Цена этого открытия, — продолжает он, чуть понизив голос, — жизнь незнакомого вам человека. Да или нет? Я не думаю ни секунды. Тут не о чем размышлять. — Нет. Ликург, явно не удивлённый, кивает. — Я ожидал этого. Вашей душе, — уголки его губ дёргаются, — претит мысль о чьей-то смерти. Вне зависимости от того, сколько важных вещей эта смерть может подарить миру. Я облизываю пересохшие губы. Через силу разлепляю их. — Смерть ничего не дарит, — голос почему-то звучит хрипло. — Только отнимает. Жизнь. У человека. Который, вообще-то, не фигурка в божественных шахматах, а… мыслящее существо. Сами же сказали. Ликург кивает. И вдруг отступает на шаг. — Вот мы и нашли его, — говорит он на удивление мягко. — Наше с вами фундаментальное различие. Вы воспринимаете смерть как ужасающую трагедию. Я — как досадную необходимость. Я не отвечаю — молча смотрю туда, где должны быть его глаза. Мне… неприятно? гадко? тошно?.. Всё и сразу. Ликург, выдержав паузу, спокойно кивает мне. А мгновение спустя — театрально кланяется. Так, словно этого разговора — о душе, о жизни и смерти — не было. Словно не было ничего. — Наша беседа превзошла все мои ожидания, — говорит он с едва заметной усмешкой. — Однако… вас зовут. Не смею задерживать. Я удивлённо моргаю. Переспрашиваю: — Зовут? И окружающая нас тишина, словно только и ждала этого вопроса, раскалывается. Осыпается осколками. Эхо чьего-то голоса — Келус? Келус… Келус! — становится всё громче. И громче. И… … И я резко открываю глаза. Сжимаю в пальцах тонкое одеяло; едва не слепну от пляшущих по лицу солнечных лучей; судорожно глотаю сухой тёплый воздух… И первым, что я вижу, становится встревоженное лицо Дань Хэна.