Чёрно-белого цвета

I.

      Сандроне — это шарниры, это монолитный материал, крепкий и прочный, это изящное искусство, проверенное временем.       Сандроне почти не отличима от толпы обычных людей, если не вглядываться пристально в её лицо, лишённое всех несовершенств: волос, родинок, шрамов, даже банальных пор. Коломбина касается её щеки и чувствует под пальцами что-то вроде кожи, мягкой, тёплой, податливой. Сандроне смотрит на неё так, будто хочет её убить.       Сандроне почти не отличима от толпы обычных людей, но её гений сияет ярко, как звëзды, как луна, она излучает морозный свет, стоя среди серых, время от времени сменяющихся декораций.       Свет морозный потому, что её холод отталкивает.       Какой бы тёплой ни была её псевдокожа, Сандроне холодна. Коломбина смотрит в её кобальтовые глаза.       Недосягаемые глубины холодных морей. Сотни тысяч километров над землёй. Ревущие северные ветра. Кто-то говорит, что глаза — это зеркало души, и Коломбина думает, что внутри Сандроне холоднее, чем в самые суровые зимы Снежной, чем за пределами лживого неба.       Сандроне говорит, что небо над Тейватом лживо. Она приводит какие-то формулы и вычисления, тычет в свою огромную белую доску, сплошь исписанную и изрисованную чёрным, синим, красным и зелёным, как будто Коломбина что-то действительно видит.       Откуда Коломбина знает, какого цвета записи и рисунки? Она подглядывает сквозь ресницы.       — Я все равно ничего не понимаю, — говорит Коломбина, когда Сандроне выдыхается вдалбливать в её глупенькую голову доказательства, как будто это конференция высокопоставленных учёных из Сумеру. Кажется, ей просто был нужен молчаливый слушатель. — Но мне очень интересно.       Что поделать? Коломбина не учёная.       Сандроне замолкает на полуслове. Маркер в её пальцах замирает, оставляя на доске жирную точку. Кажется, стержень деформируется от оказанного давления.       Тишина трескучая и сухая. Коломбина полуулыбается, чуть склонив голову набок.       — Что-то не так?       Можно подумать, что Коломбина издевается, специально доводит до белого каления, раздражает какие-то части сознания, но на самом деле она действительно не всегда понимает, что не так, ведь разумом она невинное виктимное дитя.       Сандроне медленно опускает руку. Коломбина почти ожидает, что она начнёт кричать, как обычно, ибо нет более вспыльчивого существа, чем она, ибо она будет защищать свои идеи до последнего, но Сандроне молчит.       …       Может, у неё заклинило какой-то механизм, отвечающий за болтовню? Коломбина уже открывает рот, но не успевает что-либо сказать. Сандроне кидает маркер в коробку и       уходит.

II.

      Когда они впервые встретились, Коломбина решила, что Сандроне не может ходить, потому что она восседала на руке своего огромного, неповоротливого робота, но при этом она восхитилась. Несмотря на ограничения, Сандроне умудрялась язвить, хохотать (ехидно) и держать спину царственно выпрямленной, как будто она Архонт, как будто она Царица.       Сандроне ходячая, причём ходит вполне ровно, не шатается, не заваливается, плывёт по полу, как балерина, нежно касаясь ступнями пола.       Раз-два-три, раз-два-три — пышный банкет, ведь высокопоставленные чины любят отмечать всë с размахом, ведь это роскошно. Чем дороже закуски и чем богаче присутствующие, тем вынужденнее становится нахождение здесь — вот, что усвоила Коломбина за, э-э, несколько лет? Она не особо следит за течением времени.       Шампанское и огненная вода льются рекой. Коломбина держит бокал на тонкой ножке из вежливости и стоит в сторонке. Какой-то молодой офицер решается пригласить Розалину на танец. Дурак. Он правда думает, что имеет право танцевать польку с самой предвестницей Фатуи?       Коломбина смеётся. Она уже начинает думать, как Сандроне. Пагубное влияние…       Сандроне сидит на руке своей марионетки, лениво болтая ногами в кукольных красных туфельках. Ленты вьются вверх, как змеи.       Старая мондштадтская сказка: девушка в красных туфельках танцует, танцует и не может остановиться, и ей отрубают ноги.       Сандроне говорит, что мозг тоже нуждается в пище. Чтобы быть умным, нужно много читать, считать, писать, решать, ведь мозг любит стихи, формулы, сложные задачи, загадки и в целом любую информацию. Коломбина совету следует и начинает с чтения сборника сказок, но, честно говоря, они довольно странные. Всë время кто-то умирает, или ему зашивают рот, или выкалывают глаза, или отрубают голову.       Не очень сказочно.       Коломбина смотрит на вальсирующих офицеров. Многие пришли с жёнами. Некоторые, как она, жмутся поближе к стенам или к фуршету. Сандроне ест пирожное, обильно украшенное кремом.       Коломбина подходит.       — Вкусно?       — Мгм, — Сандроне кивает, облизывая свои губы. Нежно-красный цвет исчезает, обнажая под собой бледную, бескровную плоть. — Господин Дианов постарался на славу.       В тесте, как необработанный, мутный драгоценный камень лежит начинка из солёной карамели. Сандроне нежно вгрызается в пирожное.       Насколько Коломбина помнит, Сандроне любит ту выпечку, которая либо приготовлена на заказ, либо дома. Всë, сделанное роботами и для массовых продаж, она не воспринимает всерьёз. Привередливая особа.       В какой-то момент Сандроне начинает говорить о социальном устройстве, о значении всех этих приёмов, балов, суаре, ужинов, о старости и затхлости устоев и традиций, о неготовности общества меняться, перестраиваться, отбрасывать ненужное и мешающее развитию и принимать толкающее к прогрессу. Мы живём в консервативном обществе, ты понимаешь, Коломбина?       Коломбина ничего не понимает и не особо-то слушает. Пока Сандроне болтает сама с собой, Коломбина кусает её пирожное.       Сандроне замолкает, обрывает свою тираду на полуслове, молча смотрит на неё.       Музыканты начинают наигрывать какую-то сонату.       Коломбина чувствует на себе её удивлённый, возмущённый, взбешённый взгляд и убегает, хихикая и жуя. Заполярный дворец сотрясается от гневных воплей Сандроне.       Архонты, как же она любит её злить…!

III.

      Сандроне увлечена своими изобретениями.       По скромному мнению Коломбины, Сандроне очень талантлива. Десятки статей и патентов; не каждый смертный способен на такое. Хотя бы потому, что ему не хватит на это жизни. Сандроне — кукла, а значит она бессмертна и может себе такое позволить.       — Что ты делаешь? — спрашивает Коломбина, хотя уже знает ответ. В повязке на её глазах есть отверстия, если вы не забыли.       Пулония, верная и грузная марионетка Сандроне, сидит на полу с поникшей головой и потухшим «глазом», как будто уснувший. Самой Сандроне не видно, только её ноги в белых чулках и туфлях, стоящие на табуретке, и часть гибкой талии. Всë остальное исчезло в провале спины Пулонии. Насколько Коломбина понимает, она либо чинит своего робота, либо пытается «мо-ди-фи-ци-ро-вать» — проще говоря, приделать к нему какую-нибудь новую штуку.       — А? — Скрежет и гулкий звон изнутри прекращаются. Голос Сандроне звучит как под толщей воды. — Что?       — Я спросила, чем ты занимаешься.       — …А, это ты.       Из провала появляются руки, а ещё через несколько секунд — сама Сандроне, немного взъерошенная и тяжело дышащая, ведь внутри робота, наверное, жарко, а может, это из-за пыла вдохновения. Она вытирает лоб тыльной стороной ладони, поскольку её рука занята: она крепко сжимает гаечный ключ.       Коломбина терпеливо ждёт, когда с ней заговорят.       — Что тебе нужно?       — Хочу узнать, как у тебя дела, — Коломбина улыбается. Кажется, она уже в третий раз повторяет одно и то же. Сандроне бы взвилась, если бы ей пришлось повторять вопрос во второй раз. Благо ли это, что Коломбина совсем не вспыльчивая и неконфликтная?       Сандроне неопределённо пожимает плечами.       — Относительно неплохо, но всë же я бы хотела, чтобы было лучше.       — Как-то сложно. У Полонии тех-об-слу-жи-ва-ни-е?       — Пулонии, — почти рыча, поправляет Сандроне. Коломбина невинно улыбается.       Прости, Сандроне, но бесить тебя очень весело. У тебя очень экс-прес-сив-ны-е реакции.       — Так, что?       — Тебе какое дело?       Злюка.       В природе есть ядовитые цветы. Например, олеандр. Внешне красив, но очень опасен при контакте. Сандроне похожа на него, ибо она тоже истекает едким ядом.       — Сандро, не будь такой злюкой, — говорит Коломбина, ведь лучшее оружие — это нападение, ведь этому её учит Сандроне. — Тебе так сложно мне рассказать?       Она становится похожей на неё. Коломбина, как ребёнок, подражает взрослым, окружающим её. От Розалины она взяла немного умения танцевать, от Арлекино — любовь к закускам, от Сандроне — подвешенный язык.       Ты гордишься моими выпадами, Сандроне?       Сандроне поджимает губы и отворачивается.       Коломбина вздыхает.       …       Сандроне, что с тобой? Почему ты молчишь?       — Так, что?       В Пулонию встроены печь, стиральная и сушильная машины, модуль поиска и анализа информации, а ещё он умеет заваривать чай. Что же придумала Сандроне?       Сандроне нехотя отвечает:       — Я хочу внедрить в него гладильный шкаф.       — Это что?       — Одежду высохшую суёшь в него и достаёшь поглаженную вместо того, чтобы самой гладить через газету и чугунную сковороду.       — А… — Коломбина обдумывает такую сложную информацию и мало что понимает, но ей любопытно. — Звучит полезно. Э-ко-но-ми-я времени, да?       — Вроде того.       Сандроне берёт из кучи инструментов рожковый гаечный ключ и опять залезает в Пулонию. Коломбина качается с носка на пятку, с носка на пятку.       Похоже, Сандроне не настроена не то что болтать, даже просто спорить.       Это прискорбно.       Коломбина покидает мастерскую.

IV.

      Собрание Фатуи: они все сидят за круглым столом, как будто они все равны, с очень умными каменными лицами. Коломбина находит это забавным, оттого тяжело ей казаться бесстрастным, бездушным куском камня.       Пьеро говорит:       — Прежде чем перейдем к основной теме, я хочу задать вам один щекотливый вопрос. Коллеги, кто спиздил центр стола?       Тишина.       Да, в середине огромного, достаточно большого, чтобы посадить за него десять человек и осталось ещё несколько мест, стола зияет не менее большая дыра, но все предпочли сделать вид, что так и должно быть.       Пьеро вздыхает, потирая и сжимая переносицу.       — Вы заебали. То стулья пиздите, то в куллер ссыте, а теперь центр стола унесли.       Тишина.       — Это Дотторики, — кисло говорит Дотторе, перемешивая тоненькой палочкой вещество в мерном стаканчике. Пахнет резко и неприятно, и Коломбина сидит от него подальше.       Ей не нравится Дотторе. Он очень странный и отталкивает на уровне «социальных инстинктов». Это слова Сандроне. Коломбина цитирует её, как философа из Ли Юэ.       — Какой именно? — спрашивает Пьеро.       — А я ебу?       — Материться могу только я, бляди.       Дотторе сникает и начинает бубнить что-то о ядерной физике. Пьеро трет переносицу.       — Снимите его уебанскую маску. Я не понимаю, какой это клон.       — Мне кажется, что это похоронный, — говорит Сандроне, поднимая руку. — Он несёт чушь и выглядит пафосно. И, судя по запаху, в мерном стаканчике мефедрон.       Коломбина не знает, что такое мефедрон, но пахнет кислым. Она не любит кислое.       — Или Терентий? — Арлекино хмурится, постукивая длинными ногтями по краю стола. Сандроне качает головой.       — Терентий псих конченный, чуть что начинает орать и воняет антисептиком. Этот слишком спокойный.       Похоронный клон молчит.       — Где оригинал? — спрашивает Пьеро.       Дотторе, который не Дотторе, равнодушно пожимает плечами.       — Пиздуй тогда отсюда, чмо бесполезное.       Дотторе встаёт, залпом выпивает содержимое мерного стаканчика, как будто это банкет, как будто это вода, и, пошатываясь, уходит. Все смотрят ему вслед.       — Переходим к делу.       Все поворачиваются к Пьеро.       — У нас проблема в Ли Юэ. Банк северного королевства сообщает о взломах. Деньги исчезают.       Степенный Пантолоне со стерильной вежливой улыбкой хватается за сердце, задыхаясь. Коломбине это кажется даже забавным, хотя всем известно: Пантолоне ради набитого морой кармана готов на всë, а, если карман пуст, у него случается инфаркт и истерика.       Сандроне презрительно фыркает. Её бесит Панталоне. Сандроне вообще все бесят.       — Ты, — Пьеро тычет пальцем в Пантолоне, находящегося почти в состоянии обморока, — едешь разбираться, а хотя нет, ты же у нас коррупционный товарищ. Тарталья поедет. Да, Тарталья?       — А? что? — Тарталья, задремавший, вскакивает и прикладывает руку к правому виску. — Готов Родине служить!       — К непокрытой голове руку не приставляют, бестолочь.       Тарталья сконфуженно садится на место, потупив взгляд. Пустой взгляд.       У них у всех пустые бездушные глазницы. Коломбина догадывается, каково это, ведь она большую часть времени проводит с закрытыми глазами — как слепая.       Великая мученница.       После собрания Сандроне терроризирует Панталоне.       — Профинансируй проектик, пендос.       — Пшла нах, сучка. Денег нет.       — У тебя буквально мешочек на десять тысяч моры из кармана торчит.       — Это не тебе.       — В смысле, не мне??? — Сандроне задыхается от возмущения. — Ты меня не любишь?       — Люблю, но не так сильно, как люблю солевого.       — Понятно с тобой всë… Променял на Айболитовича…       — Прости, дорогая. Хочешь, я тебе покажу свой завод по производству ирисок?       — Ага, да, а потом я буду сорок лет выплачивать кредит, за который я купила билет. Нет, спасибо.       — Это будет бесплатно.       — Ты бесплатно только хуй сосëшь и причём не мой.       — У тебя нет хуя.       — К сожалению.       Коломбина заинтересованно слушает, но мало что понимает, кроме того, что изо рта леди Сандроне льются не те слова, которые обычно произносят леди. Впрочем, Коломбина привыкла к этой специфичности: то Сандроне разговаривает, как будто она на приёме у самой Царицы, то она — пьяный ремесленник, находящийся в запое уже вторую неделю. Третьего не дано.       — Могу приделать, если тебя это обрадует. Или тебе только настоящие хуи нравятся? пульсирующие, кровью налитые, сочащиеся эякулятом?       — Сандроне, чë за хуйня. Ты же девушка, леди. Как ты себе позволяешь говорить такие низкие и гадкие мерзости?       — Пошёл нахуй, пидорас. Я выбрала быть счастливой, а не вписываться в это прогнившее общество.       — Пиздец.       — Дай денег.       — Да блять.       Панталоне встаёт и уходит, пошатываясь и хватаясь за задницу. Сандроне морщит носик.       — Фу-у, они, похоже, ебались… Меня сейчас вырвет.       — Что значит «ебались»? — спрашивает Коломбина.       — Ты серьёзно не знаешь? Ты что, совсем дура? Пойди энциклопедию почитай, полезно для ума.       Сандроне такая колючая и отталкивающая, одинокая и неприступная. Коломбина стоит у тяжёлой каменной крепости с высоким стенами, в которой живут принцесса и её изобретения. Вокруг крепости выкопан длинный и глубокий ров, и в воде плавают хищные рыбы, сдирающие с добычи кожу и мясо. Коломбине нужно проявить достаточно смелости и смекалки, чтобы взять эту крепость, имя которой Сандроне.       Сандроне залазит на руку своей куклы, и Пулония, грузно шагая, уносит свою госпожу.

V.

      Сандроне устраивает чаепитие. Приглашаются только девочки.       В их довольно скромном коллективе женщин не очень много, всего четыре штуки: Розалина, Арлекино, Коломбина и сама Сандроне. Коломбина в какой-то мере рада, что она женщина, иначе бы она стала жертвой ми-зо-ги-ни-и Сандроне.       Над изящными фарфоровыми чашками вьётся ароматный пар. У Сандроне много фарфоровой посуды — по крайней мере, так думает Коломбина, потому что каждое чаепитие сервиз разный. Сегодня он с симпатичными голубыми цветочками.       Пока остальные болтают, Коломбина берёт с блюда пирожные. Все разные, ни одно не повторяется, и оттого хочется попробовать все.       Нежный клубничный джем прячется под горой взбитых сливок, как сокровище. Сандроне степенно помешивает ложечкой, увитой розой, сахар. В её чашке не чай, а кофе. Коломбине он кажется слишком горьким, но ей нравится его запах. Так часто пахнет в мастерской Сандроне.       Сандроне режет небольшой тортик, который принесла Розалина, изящным ножиком и раздаёт кусочки. Коломбина, заметив, что она отвлеклась на болтовню с Розалиной о каком-то спектакле и сплетни об их странных коллегах (в частности о Панталоне и Дотторе), решает немного пошалить.       На огромной кровати Сандроне чертовски много подушек. Коломбина берёт одну из них и       швыряет её в Сандроне.       Попадает в её голову. Трёхочковый.       — КОЛОМБИНА!!! — вопит разъярённая Сандроне, и это удивительно, как она не сорвала голос.       Розалина смеётся. Коломбина скачет, прыгает на кровати, давай, давай, Сандроне, попади в меня! Сандроне швыряет в неё подушку и промахивается.       Коломбина показывает ей язык, ха-ха, мазила, и падает на спину, дрыгая руками, как опрокинутый жук: подушка прилетает ей в лицо.       Сандроне, уже тяжело дышащая, победно улыбается. Don't fuck with me, little girl… Коломбина, заметив, что она улечена своим величием и триумфом, снова швыряет в неё подушку.       Начинается возня. Сандроне вопит и бесится, и её крики мешаются со смехом и звоном чайных ложек.       Одна из подушек летит в Арлекино, и та ловит её, поднимает руку, молча прося не вовлекать её в это. Аутсайдер, вне игры.       Сандроне начинает орать, что все её бесят, в частности Коломбина, потом извиняется, потому что это недостойное и слишком шумное поведение для леди. Она такая странная, вечно качается на качелях эмоций — вверх и вниз, вверх и вниз. Взлёты и падения.       У Сандроне очень сложный характер.       Коломбина, удостоверившись, что Сандроне хорошо взбешена, чинно садится на место.       Она пьёт чай, но не держит чашку так же изящно, как и Сандроне. Её рука слабовата, чтобы удерживать чашку тремя пальцами, оттопырив мизинчик и большой палец.       Ароматный пар вьётся над чайничком.

VI.

      Коломбина говорит, что чувствует слабую связь с Морозной Луной, с настоящей луной. Коломбина говорит, что хочет вырваться за пределы лживого неба. Сандроне отчего-то злится, кричит и уходит.       Коломбине кажется, что она её обидела.

VII.

      Розалина мертва.       Она погибла вдали от своей родины, на островах, окружённых туманом и опаляемых молниями. Коломбина кладёт руки и голову на её ледяной гроб.       В Заполярном дворце так холодно. Изо рта вырывается дрожащий пар.       Они все стоят, укутанные в свои роскошные белые шубы. Сандроне — единственная, кто сидит. Её держит Пулония.       Коломбина нежно напевает простенький мотив, похожий на колыбельную. Ла-ла-ла-ла… Розалина говорила, у неё чудесный голос. Коломбине бы выступать на сцене в красивых платьях, расшитых блёстками, а не в Фатуи служить…       Она поёт под дверью спальни Сандроне во все дни, кроме понедельника, и каждый раз Сандроне начинает кричать, швыряться подушками и жаловаться.       Спи спокойно, Розалина. Коломбина гладит гроб.       — Сегодня мы собрались, чтобы помянуть нашу дорогую соратницу, — говорит Пульчинелла, крошечный старик, и голос его вполне перекрывает ласковое незамысловатое пение Коломбины. — В честь принесённой ею жертвы все работы в стране будут приостановлены на полдня.       Люди будут благодны тебе, Розалина. Ты обеспечила им полдня выходного.       Панталоне начинает бубнить о том, что это как-то чересчур, нельзя останавливать промышленные предприятия… Подумайте, сколько они потеряют денег! Этот губительный капиталистический склад ума, заботящегося только о деньгах…       Арлекино прикрикивает на него, обзывает глупым и жалким сановником. Панталоне улыбается, пропуская оскорбления мимо ушей. Коломбина удивляется этой способности слышать только то, что ему нужно.       — Какая нелепость, — говорит Сандроне, опуская взгляд и улыбаясь.       Для неё это всë — очень несмешной цирк уродов. Нет, они не совсем уроды, они изуродованные нездоровыми амбициями люди.       Дотторе гонится за силой, Панталоне — за бессмертием, Тарталья — за триумфом, Пьеро… Чего хочет Пьеро? Коломбина не знает. Есть некий проект «Стужа», разработанный самой Царицей, но Коломбина в нём пока не участвует и не знает, в чëм его смысл.       Сандроне говорит, что Царица хочет свергнуть небесный порядок и было бы интересно понаблюдать, как с сини небес вниз сбрасывают гигантский ледяной шип, как он, развив огромную скорость, упадёт вниз и уничтожит абсолютно всë живое, превратит Снежную в заснеженную пустыню, где больше не будет и следа человека и его разума.       Они хоронят дорогую подругу и верного товарища. Коломбина встаёт с гроба и в последний раз нежно оглаживает крышку.       Иней липнет к её ладоням и тут же тает.

VIII.

      …Коломбина знает: какой бы колючей и отстранённой ни была Сандроне, внутри она переживает не меньше, чем она сама или Арлекино.       Это тяжёлый удар.       — В мире очень мало людей, которых я могу назвать своими близкими, — зачем-то говорит Сандроне, стоя у окна.       Коломбина подтаскивает подушку поближе к камину и садится на неё. Арлекино отрывает взгляд от чашки, смотрит на Сандроне.       Треск поленьев.       Это первое чаепитие без Розалины.       Место на диване с несимметричной спинкой пустует, как будто вырезали что-то нужно и важное — деталь механизма или орган.       — И все они уходят, причём так быстро. Быстрее, чем я успеваю моргнуть.       …       Ветер завывает за окнами, гонит тёмные тучи. В Снежной редко бывает солнечно и ясно. Сколько Коломбина себя помнит здесь, в основном или идёт снег, или идёт дождь, или ничего никуда не идёт — просто пасмурно.       — Меня это так раздражает, — говорит Сандроне.       Арлекино ставит свою чашку на стол.       — Я тебя понимаю.       — Нет, — Сандроне качает головой.       …       — Мне кажется, это воспринимается по-разному в зависимости от длительности твоей жизни и количества полученного опыта. Тебе двадцать семь, мне — больше четырёхсот лет. У нас могут быть схожие потери, но ощущения от этой потери — различные.       Арлекино молчит.       Тяжёлые капли часто-часто колотят по стеклу. Начинается дождь.       Сандроне чему-то усмехается и заправляет прядь длинных русых волос за ухо.       — Когда хоронили Алена, шёл такой же ливень.       Она зедëргивает тяжёлые бархатные шторы.       Ален. Кажется, Коломбина уже слышала это имя.

IX.

      Ален Гильотен, создатель Сандроне, загадочная персона.       Коломбина пытается расспросить об Алене, но Сандроне молчит, избегает темы, не хочет о нём говорить.

X.

      Сандроне открывает окно.       Лето в Снежной короткое и достаточно тёплое. Не настолько, чтобы полностью скинуть верхнюю одежду, но достаточно, чтобы снять тяжёлые шубы и надеть что-нибудь более лёгкое.       Дикие голуби воркуют, вьют себе гнездо на еловой ветви, близкой к окну. Коломбина знает: здесь животные привыкли держаться поближе к людям, к их тёплым домам.       Сандроне занимается своими чертежами, пока Коломбина сидит, положив голову на подоконник.       — Сандро…       — Чего тебе?       Коломбина молчит, думая, что бы такое сказать. Сандроне раздражённо вздыхает, гневно шурша бумагой.       — Если тебе нечего сказать, будь добра, не беспокой меня попусту.       …       — Ты поедешь в Фонтейн вместе с Арлекино?       Коломбину в последнее время это немного беспокоит. Ей не хочется, чтобы Арлекино уезжала.       Это как ещё одна потеря.       Розалина поехала в Инадзуму и не вернулась. Вдруг Арлекино тоже не приедет обратно?       Мы, выходя из дома, никогда не можем знать, вернёмся ли мы обратно.       — Нет, — отвечает Сандроне.       — Почему?       Шорохи.       — Во-первых, мне не поступало приказа. Во-вторых, Слуга справится с поставленными задачами и без моей помощи.              — Фонтейн, кажется, твоя родина.       Сандроне как-то говорила, что её создатель был уроженцем Фонтейна. Стиль одежды, её пристрастия в еде… Когда они ходят в рестораны, Сандроне всегда заказывает что-нибудь, отдалённо напоминающее блюда фонтейнской кухни.       — И что с того?       — Если бы у меня была родина, я бы туда рвалась каждое мгновение, — говорит Коломбина.       Это слова из самого сердца, но Сандроне смеётся.       — Мне нечего делать в Фонтейне. И желания ехать в такую даль у меня нет.       …       — Ты не считаешь Фонтейн своей родиной?       Сандроне молчит, водит длинной линейкой, ставит метки на бумаге карандашом. Берёт циркуль.       Вжик! аккуратный круг.       Коломбина смотрит, как острие циркуля впивается в бумагу, оставляя идеальную, безупречную окружность.       Как и всё, что делает Сандроне.       Как и сама Сандроне.       Само совершенство.       — Фонтейн для меня — не родина, — наконец произносит она. — Это просто место, где меня собрали.       Коломбина приподнимает голову. Чуть тёплый ветерок приносит запах смолы и мокрой хвои.       — Но там был Ален.       Сандроне молчит, даже не шевелится.       Голуби за окном ласково воркуют. Самец пытается накормить самку, но тане дается.       Коломбина сползает с подоконника и подходит ближе. Босиком, неслышно. Она знает, что Сандроне слышит каждый её шаг — у куклы слишком чуткие датчики, — но всё равно старается ступать мягче.       Как будто это может сделать разговор менее болезненным.       — Сандроне?       Что с тобой, Сандроне? Почему ты молчишь? Почему ты не злишься, не кричишь, задетая и уязвимая?       — Что?       Коломбина, покачавшись с носка на пятку — вперёд-назад, вперёд-назад, — спрашивает:       — Ты его любила, Сандроне?       В понятии Коломбины Ален был кем-то дорогим и близким для Сандроне. Это её создатель, её породитель. Наверняка она испытывает по отношению к нему нежные чувства…       Сандроне почти смеётся, и это уже почти ирония. Горькая насмешка.       — Любила? — она наконец откладывает циркуль и оглядывается через плечо. — Я была его лучшей, совершенной работой, но в то же время — всего лишь заменой его покойной сестры.       Удар.       — А потом он умер и оставил меня одну с его гениальными и бесполезными идеями. Он так боялся, что его чертежи и заметки украдут, что завещал мне их сразу же после его смерти сжечь.       Удар.       — Конечно, я всë прочитала перед уничтожением, и, какими бы невероятными ни были его мысли, они были утопичными мечтами. Ален был гением своих современников, но не всего времени. Он даже не смог вписать себя в историю и оставить потомкам что-то действительно великое.       Удар.       Коломбина стоит рядом, так близко, что чувствует слабый запах кофе. Сандроне накачивает себя кофеином примерно так же, как заливает в Пулонию терпко пахнущее машинное масло.       — Но он создал тебя. Разве это не великое изобретение?       Он подарил тебе жизнь. Разве это не чудо?       Сандроне замолкает.       Секунда, две, пять.       Кобальтовые глаза, холодные и бездонные, смотрят прямо на Коломбину. Интересно, хочет ли теперь Сандроне её убить?       — Нет, — отвечает Сандроне ровным и пустым голосом. — Это не великое изобретение.       Коломбина протягивает руку и осторожно касается её запястья. Под пальцами — тёплая псевдокожа, а глубже — едва ощутимый гул механизмов. Живое и неживое.       Сандроне терпит прикосновение недолго, всего несколько мгновений. Вырывает руку из нежных хрупких пальцев.       Коломбина молчит.

XI.

      — Ты злишься на него.       — Я не хочу возвращаться в Фонтейн, Коломбина, — говорит Сандроне. — Там всё напоминает мне, что я — не человек.       — Но…       — Хватит. Я больше не хочу об этом говорить.

XII.

      Арлекино уезжает в Фонтейн. Коломбина снова говорит о том, что хочет оторваться от земли, преодолеть гравитацию, взмыть ввысь к Луне.       Лицо Сандроне выражает мало, но Коломбина знает, что она глубоко обеспокоена этим.       Будет ли Сандроне скучать по ней? Будет ли ей казаться, что её все бросили? Розалина, Коломбина…       Коломбина не хочет, чтобы Сандроне так думала, чтобы ей было одиноко и тоскливо, и пытается проводить с ней как можно больше времени сейчас.       Коломбина заходит в мастерскую. Она хочет поболтать с Сандроне, но её нигде нет.       Раскрытый блокнот и бумаги брошены на столе, и рядом с ними стоит чашка недопитого кофе. Как будто Сандроне на секунду ушла, но очень скоро вернётся.       — Сандроне?       Дверь подсобки приоткрыта. Коломбина слегка толкает её и заглядывает внутрь тесного помещения.       Сандроне стоит, нависнув над металлическим столом, и скользит кончиком носа по начерченной дорожке, сверху вниз, шумно вбирая в себя розовый порошок. Её пальцы болезненно, до белеющих костяшек впиваются в край столешницы.       Коломбина замирает в дверном проёме.       — …Сандроне, что ты делаешь?       Кашлянув, Сандроне собирает пальцами оставшиеся крошки вещества и втирает в дёсна.       — Сандроне?       Она кратко чихает, как котёнок, и забрызгивает столешницу кровью из носа. Сандроне утыкается в стол, водит лицом по поверхности, размазывая красную слизь, и отрывается, глядя в пустоту.       — Меня тошнит от этого места, — говорит она.       Коломбина зачем-то оглядывается назад: никого нет, но — ей навязчиво кажется, что на них кто-то смотрит. Наблюдает.       — Ты в порядке, Сандроне? — спрашивает Коломбина.       Сандроне, кажется, в своих мыслях и мало слушает, что говорит глупышка Коломбина; бормочет что-то в туманном, полубредовом состоянии.       — От пиздабола Дотторе никакого проку. Единственное, что он может нормально делать, — это мет.       Что такое мет? Коломбине не нравится это слово на вкус. Оно такое странное…       Отдаёт пылью и грязью.       Сандроне тяжело дышит. Её руки выламывает мелкая дрожь.       — Я ебала. Как же я ебала…       — ???       Она хрипло и невесело смеётся, вцепляется руками в лицо, и Коломбине кажется, что она сейчас оторвёт псведокожу, обнажит под нею железную гладь.       Сандроне пустолика. Пустоцвет — бессмысленный красивый цветок, который, не дав плода, завянет, оставив после себя абсолютное ничего.       (как Ален Гильотен)       Сандроне оборачивается, шарит кобальтовыми глазами по стенам, пытаясь вычленить в смазанном мире Коломбину, но всë мешается в бессмысленные разводы.       Облизывает мягкие губы.       — Я могу тебе подрочить, хочешь? — предлагает Сандроне, протягивая руку, маня к себе, давай же, соглашайся…       Коломбина не знает, что такое дрочить.       Она закрывает дверь.

XIII.

      Сандроне, что ты делаешь?       Сандроне мечется по комнате, как загнанный зверь, не находит себе места, шарит по кухонному блоку. Может, она и кукла, но есть очень даже любит.       Многие девочки разыгрывают сюжет, как их куклы готовят завтрак/обед/ужин, ведь они часто видят подобную модель действия в своей семье. Сандроне перебирает кухонные приборы: ложки, вилки, лопатки, венчик, ножи… Много ножей.       Это стальные ножи, не игрушечные.       Мы будем что-то готовить, Сандроне? блинчики, торт, кексы?       — Отстаньте, — рычит Сандроне, облизывая расфокусированным взглядом лезвие. — Это не ваше дело.       Не груби, Сандроне. Это было очень невежливо. Ты не должна так себя вести.       — Мне поебать.       Постой—       — Что-то не так, верно? — спрашивает Сандроне, погружая лезвие в бесчувственное предплечье.       Льётся кровь, много крови. Она заливает кухонный пол, и Сандроне не останавливается. Сонливая, как на опиатах, она лишает себя левой руки.       Глухой стук: рука падает на пол. На срезе видны жилы, жир, мясо, кость — все признаки человеческого существа.       Она не понимает.       — Это всë ложь? — Взгляд у Сандроне бессмысленный, отупевший. — Я не кукла?

      Она не понимает.

      — Мне больно. Стало только сейчас.

Она не понимает.

      — Я навсегда лишена руки?       С ножа и обрубка руки капает кровь. Дура, зачем ты это сделала?       Сандроне не отвечает. Она роняет нож и оседает на пол с глухим стоном.       Сандроне, ты слушаешь?       Её трясут за плечи, крепко сжимают, и Сандроне кричит, вцепляясь в своё лицо — обеими руками. Как же так?       Она — мерзкое, порочное, грязное человеческое существо, подобное смертным, подобное       Алену Гильотену.

XIV.

      Сандроне долго извиняется перед Коломбиной. Это было недостойное поведение для леди. Прости, ты не должна была видеть эту секундную слабость.       Коломбина извинения принимает, хотя это не Сандроне должна просить прощения. Впрочем, она выглядит такой искренне пристыженной… Коломбина подыгрывает ей.       — Всë в порядке. Я не поняла, что ты делаешь.       — Тем лучше. Никогда не пробуй мет, Коломбина.       Коломбина не знает, что такое мет, но он ей уже не нравится.       Сандроне переводит взгляд на свою левую руку, шевелит пальцами, мягко сжимает и разжимает их.       Рука на месте. В галлюцинационном бреду она решила, что отрезала её. Глупышка.       Коломбина тычет пальцем в её щеку, и Сандроне дëргается назад, как ошпаренная.

XV.

      — Мне кажется, что время ускорило свой ход.       — Почему?       …       — Я не знаю.       Жизнь — это цикл. Унылый механизм тела инерционно движется, и в этом нет никакого смысла.       По следу вечности бегут бесцветные дни.       Коломбина валяется в кровати Сандроне, раскинув руки и ноги. Сандроне лежит на животе, обняв подушку и отвернувшись лицом к стене. Ключ в её спине с тихим скрежетом вращается, не останавливаясь ни на секунду.       У неё очень милая кружевная сорочка, по скромному мнению Коломбины.       — Что будет, если твой ключ остановится? — зачем-то спрашивает Коломбина, смотря в бордовый балдахин, расшитый блёстками.       Означает ли остановка ключа для марионетки — смерть?       — Я не знаю.       — Он никогда не останавливался?       — Нет. К чему эти вопросы? Ты хочешь моей смерти?       Многие хотят, чтобы Сандроне поскорее сдохла, но они не учитывают, что она по-своему бессмертна. Дотторе может клепать миллионы клонов и сотни тысяч колбочек сыворотки, которую он вкалывает в вены Панталоне во время поцелуя, но — никто из них не будет по-настоящему бессмертен, как Сандроне.       — Нет.       Коломбина смотрит, как медленно вращается ключ в спине Сандроне. Тихий, почти неслышный скрежет — как будто внутри неё тикает механизм.       Если она прижмется ближе, почувствует ли она тепло её псевдокожи сквозь тонкую сорочку? Или это тоже обман, как всё остальное?       Она перекатывается на бок и закидывает руку на спину Сандроне.       — Что ты делаешь? — насупленно спрашивает Сандроне.       Куклы не спят. Они просто отключают часть себя, чтобы не сойти с ума от бесконечного бодрствования.       — Обнимашки.       — Ты дура? Спи.       — Не-а.       Вспоминается, как Сандроне дрожала после той ночи со странным порошком, как она извинялась — почти по-человечески, почти стыдясь, — как смотрела на свою руку, будто действительно боялась, что её больше нет.       Хочется забраться внутрь этой крепости, даже если придётся ободрать пальцы о стены и переломать все кости.       Коломбина сползает ниже.       Сорочка легко задирается. Под ней — гладкая, безупречная кожа, без единой волосинки, без единого изъяна. Как у фарфоровой куклы. Коломбина прижимается щекой к бедру Сандроне, вдыхает слабый запах кофе и чего-то сладковато-химического — её «кожи».       Воланы щекочут лицо. Сандроне шевелится, поворачивается набок. Если бы она лежала на спине, было бы гораздо удобнее, но ключ мешается.       — Не превращайся в Алена, Коломбина.       — Ален тоже обнимал твои ноги?       — Ален делал вещи гораздо хуже. Ты думаешь, он всего лишь скорбел по покойной сестре? — Коломбина кивает. Сандроне усмехается. — О нет, дорогая моя, старикан вдобавок хотел кому-нибудь присунуть.       — Что это значит?       — То же самое, что и «ебаться».       — А, я помню. Я читала об этом.       Но не в энциклопедии, а в каком-то дешёвом бульварном романе, который забыл один из охранников и который Коломбина позаимствовала у него. Описания слишком физиологичные, но Коломбина узнала много нового.       Она осторожно толкает её ногу, и Сандроне поднимает её, согнув в колене, согнув в шарнире.       Разрешения у Сандроне никогда не допросишься — только злые взгляды и колкие слова, яростное шипение вздыбленной кошки.       Сандроне внимательно наблюдает за ней, несколько встревоженная, но в целом сохраняющая спокойствие. Проверяет, насколько Коломбина серьёзна.       Разрешения у Сандроне никогда не допросишься — поэтому Коломбина просто делает.       Вопреки своей нечеловеческой природе Сандроне очень схожа с человеческой женщиной — их естества идентичны, — но на вкус странновата: чуть сладкая, чуть металлическая.       Впрочем, Коломбина делает это впервые. Ей-то откуда знать?       Сандроне резко втягивает воздух. Пальцы впиваются в простыню.       — Что ты… творишь, идиотка… — растерянна, но не напугана.       Как будто ты сама не знаешь, Сандроне. Ты не святоша, ты не рисованная монашка. Ты знакома с этими порочными концепциями.       Коломбина не отвечает ей, лишь мягко, настойчиво обводит языком, вжимаясь, пробуя на вкус эту холодную, совершенную куклу.       Она хочет услышать, как Сандроне сломается — не от злости и не от горя, а от удовольствия. Чтобы хоть на минуту эта вечная крепость открыла ворота.       Сандроне пытается сжать бёдра, но Коломбина мягко, но упрямо их разводит. Её руки — слабые, детские — неожиданно сильны в этот момент. Она лижет глубже, входит языком туда, где Сандроне, наверное, никогда не позволяла себе чувствовать. Тихий, сдавленный звук вырывается из горла Сандроне — почти стон, почти рычание.       — Колом…бина… сука…       Коломбина улыбается, не отрываясь. Она чувствует, как под языком напрягаются искусственные мышцы, как дрожит псевдокожа. Как будто внутри Сандроне всё-таки есть что-то живое.       Она ускоряется, прижимается носом к чувствительному бугорку, работает языком жадно, но нежно. Сандроне выгибается, резко, почти яростно, вцепляется в волосы Коломбины так, что та чуть не вскрикивает.       Только когда Сандроне обессиленно падает обратно на подушки, Коломбина поднимает голову. Губы мокрые, глаза сияют.       — Ты вкусная, — шепчет она просто, будто говорит о пирожном на чаепитии. — Даже если притворяешься, что тебе всё равно.       Сандроне долго молчит, тяжело дыша, тянет Коломбину вверх — грубо, но не зло — и прижимает к себе.       — …Дура. — бормочет она. — Маленькая, глупая, настырная дура.       Коломбина улыбается в её ключицу.       За окном идёт снег.

XVI.

      Доброта — концепт довольно привлекательный.       Но есть одна проблема: доброта всегда ведёт к любви, и альтернативных вариантов не существует.       Если говорить о любви, то это достаточно непродуманный концепт, ибо нет однозначных и даже усреднённых результатов, в чему она ведёт.       Если исходить из этой цепочки размышлений, Коломбина, добрая и чуткая по своей натуре, обречена любить Сандроне — и это одновременно и прекрасно, и немного страшно. Коломбина не против потратить сокровище своего сердца на Сандроне и всё же ей немного тревожно: опыта в этом сложном деле, в этой душевной работе над самим собой и отношениями с окружающими.       Она не знает, с какой стороны подойти к этому чувству. Оно как дикий зверь, который может приласкаться, а может и откусить руку. Но зверь уже здесь — он пришёл сам, без приглашения, и теперь сидит у её ног, ожидая, что она будет делать.       Коломбина не знает, как любить правильно. В книгах, которые она читала (в основном украденных у охранников), любовь всегда была громкой и трагичной — там стрелялись, топились, сходили с ума, страсть, чувства, эмоции... Герой был готов перерезать свою глотку кривым ножом за любовь всей жизни.       Коломбина не хочет сходить с ума. Она хочет чего-то спокойного и мирного, не помешательства.       Не прыгать в тёмный бездонный омут на поводу у гордости.       Сандроне смотрит на неё. Её глаза такие холодные.       Слова рвутся из Коломбины птицей, бьются о прутья её хрупкой грудной клетки, но она молчит.

XVII.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

XVIII.

      — Вообще Ален был не так уж и плох. Да, он не был святым, но как человек он был вполне нормальным. Он был предан своему делу и любил свою сестру. Меня, может, тоже любил… Не знаю.       …       — Но я все равно на него очень зла.       …       — Перед смертью он спросил меня, о чëм я мечтаю и чем я хочу заниматься.       — И что же ты ответила, Сандроне?       …       — Ничего. Я просто плыву по течению. У меня нет никаких желаний.       — М-м… А я бы хотела жить в месте, где пахнет кофе и много пирожных.       — В моей комнате, что ли? Ещё чего? Не много ли ты о себе возомнила?       — Ха-ха…

XIX.

      — Он что-нибудь тебе оставил? Домик в Фонтейне?       — Я продала его дом в соответствии с завещанием.       — Ох…       — Но он много говорил о том, что, когда я пойму, чего я хочу от жизни, я получу от него подарок. Думаю, это и есть его наследие — пусть оно и духовное — дать мне свободу жить так, как мне хочется.

XX.

      Кажется, что в Снежной вечность измеряется не годами, а сугробами — один слой, второй, третий, и каждый новый хоронит под собой что-то старое, ненужное, отжившее.       Коломбина бежит, утопая в снегу, быстрее, быстрее, быстрее, пар рвётся изо рта, и она горит, она задыхается, она бежит без оглядки, трусливо и позорно.       Изменница. Предательница. Отступница.       Коломбина покидает Фатуи, покидает Снежную, и она не хочет знать, что почувствует Сандроне, что скажет Сандроне.       Они все — безмозглые марионетки в руках системы. Царица вертит ими, как хочет. Пока Дотторе и Сандроне собирают свои чемоданы и готовятся к отъезду в автономную область Снежной, Нод-Край, Коломбина бежит босиком по снегу, едва чувствуя пробирающий до костей холод.       Маленькие белые перья падают на землю и тут же таят блестящим туманом.       Ты простишь её, Сандроне? Ты сможешь простить её, не отступившую перед твоим малодушием, но — сбежавшую, утомленную бессмысленной службой?       Коломбина бежит, пока ноги не перестают слушаться.       Она падает в сугроб и лежит, глядя в тёмное небо. Снежинки падают на лицо, тают на коже, смешиваются со слезами. Она не знает, плачет ли она от холода или от того, что натворила.       Было бы здорово окоченеть и умереть прямо здесь. Могила под открытым небом.       Сил больше нет. Нервы не пределе.       Коломбина с трудом поднимается и встаёт на шаткие ноги. Холодный ветер дует меж рёбер.       Прости, Сандроне. Она раздразнила тебя нежностью, но, как только поняла, почему она нужна Царице и куда ведёт эта опасная тропа, испугалась и упорхнула.       Они все — безмозглые марионетки в руках системы, часть грандиозного плана, расходный материал.       Сандроне говорила: надежды и счастья нет. Это слишком хрупкие вещи, едва заметные, размытые и мимолётные — и удержать их в руках навечно не дано.       Возможно, Сандроне была права. Это фатализм.       Коломбина облюбовывает глубокий прохладный грот на острове Хийси, своей псведородине, крае ледяной скорби, и это, пожалуй, конец всей истории. По крайней мере, Коломбина сама ставит точку. Интересно, а Сандроне считает это финалом…?       Благословение ли — что мы не знаем нашего будущего?       Коломбина рвёт голубые цветы, мочит ноги в прохладной росе, когда объявляется человек, который не подвластен судьбе и вообще тварь внесистемная, как сказала бы Сандроне.       И имя ей — Путешественница.

23.02.26 — 22.06.26