Сладкий запах прощания.

Снег шёл третий час. Мокрый, тяжёлый, он лепился к волосам и ресницам, таял на разгорячённых лицах, затекал за шиворот. Крыша общежития была скользкой от подтаявшего рубероида. Ветер завывал в ржавых трубах ограждения. Сандроне стояла без шапки. Куртка нараспашку, хоть и было минус двенадцать градусов. Волосы намокли и прилипли к щекам, с кончиков капало. Она не чувствовала холода. Только глухую, вязкую ярость, которая поднималась откуда-то из живота и затапливала грудную клетку. Коломбина стояла в трёх шагах. В чёрном пальто, которое промокло насквозь. Губы синие. Кончики пальцев белые. Она дрожала, но не уходила. — Ты спала с ней? — голос сорванный, хриплый. — Я уже ответила. — Ответь ещё раз. Глядя в глаза. Сандроне подняла глаза. Серые, холодные. — Нет. — Врёшь. — Тогда зачем спрашиваешь? Коломбина всхлипнула. Закрыла лицо ледяными ладонями. Плечи задрожали. Она стояла так минуту, две. — Ты всегда так, — глухо сказала она. — Ты всегда молчишь. Смотришь на меня как на пустое место. Я для тебя никто. — Это неправда. — Правда! — она отдёрнула руки. По щекам текли слёзы. — Ты даже сейчас стоишь и смотришь на меня как на уравнение, которое не сходится. У тебя лицо не меняется. У тебя вообще бывает другое лицо, Сандроне? Сандроне сжала челюсти. — Ты хочешь, чтобы я орала? Чтобы я рыдала? — Я хочу, чтобы ты хоть что-то чувствовала ко мне! Коломбина шагнула вперёд и толкнула её в грудь обеими руками. Сильно. Сандроне пошатнулась, но устояла. — Ещё раз. — Что? — Толкни ещё раз. Коломбина толкнула снова. Сандроне перехватила её запястья. Пальцы сжались — крепкие, сильные, натренированные годами работы с металлом. Коломбина дёрнулась, но вырваться не смогла. Кости под ладонями сдвинулись с тихим скрипом. — Отпусти. — Ты первая начала. — Отпусти, мне больно! — А мне нет?! — Сандроне сорвалась на крик впервые за вечер. — Ты каждый день говоришь мне, что я бесчувственная тварь. Ты каждый день орёшь на меня. Ты душишь меня своей любовью, а потом удивляешься, что я не могу дышать! Она отпустила запястья. Но Коломбина не отступила. Вместо этого замахнулась и ударила её по лицу. Наотмашь, со всей дури. Кожа на скуле лопнула с влажным треском. Горячая кровь хлынула по щеке, смешалась с талым снегом. Голова Сандроне дёрнулась в сторону. На секунду мир затих. А потом что-то внутри щёлкнуло. Сандроне бросилась на Коломбину. Не как в драке — как зверь. Всем телом. Сбила с ног, впечатала спиной в бетон. Затылок Коломбины ударился о рубероид с глухим, тошнотворным стуком. Она вскрикнула — коротко, сдавленно. Воздух вышибло из лёгких. Они покатились по крыше, сцепившись, рыча. Сандроне чувствовала, как ногти Коломбины входят в кожу на шее, раздирая её до мяса. Горячая кровь потекла за шиворот. Боль только разозлила её сильнее. Она рванула Коломбину за волосы, намотала их на кулак и ударила её головой об бетон. Раз. Два. Коломбина обмякла на секунду. И в эту секунду Сандроне оказалась сверху. Она перевернула её лицом вниз. Села на поясницу, всем своим весом. Коломбина закричала — приглушённо, уткнувшись лицом в мокрый снег. Её тело билось под Сандроне, как выброшенная на берег рыба. Она пыталась оттолкнуться руками, пыталась сбросить её, но Сандроне была тяжелее. Сильнее. Беспощаднее. Левой рукой она вцепилась в волосы Коломбины. Намотала их на кулак так крепко, что кожа на висках натянулась и побелела. С силой рванула голову назад. Позвоночник выгнулся дугой. Коломбина захрипела — из её горла вырвался звук, похожий на скулёж раненого животного. Правую ладонь Сандроне положила на затылок. — Хватит! — голос Коломбины был глухим, сдавленным. — Хватит, Сандроне, пожалуйста, остановись... Она не остановилась. Вдавила лицом в снег. Грязный, тяжёлый февральский снег, пахнущий железом и выхлопами, набился в рот Коломбины. Она давилась им, кашляла, пыталась выплюнуть. Сандроне давила сильнее. В ушах стоял белый шум. Тот самый, который она включала в наушниках по ночам, чтобы заглушить мысли. Сейчас этот шум был оглушительным. Он перекрывал всё — крики Коломбины, вой ветра, стук её собственного сердца. Она давила. Сильнее. Ещё сильнее. Мышцы на руках забились от напряжения — такого, что жилы вздулись на предплечьях. Время замедлилось, растянулось в одну бесконечную секунду. Она чувствовала каждый миллиметр, на который проседал позвоночник под её ладонью. Где-то в глубине, под слоем мокрой одежды, под кожей, под напряжёнными мышцами, что-то сдвинулось. Позвоночник выгнулся за пределы возможного. Раздался хруст. Звук был тихим, но отчётливым. Влажный треск. Как ветка, которую ломают через колено. Как куриная кость, которую перекусывают пополам. Четвёртый позвонок треснул. Коломбина закричала. Это был не крик злости — крик чистой, неразбавленной боли. Высокий, пронзительный, он разнёсся над крышей и утонул в снегопаде. Её тело дёрнулось в последний раз и обмякло. Ноги перестали биться, руки безвольно раскинулись в стороны. Сандроне отдёрнула руки, как от огня. Коломбина лежала неподвижно. Лицом в снег. Вокруг её головы расползалось розовое пятно — кровь из разбитого носа смешивалась с талой водой. Она дышала. Рвано, со свистом, как сломанный механизм. Каждый вдох сопровождался влажным хрипом. — Коломбина. Вставай. Ответа не было. — Коломбина! Снег падал. Крупные хлопья ложились на спину Коломбины, на её распластанные руки, на спутанные чёрные волосы. Сандроне сидела на мокром бетоне и смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Под ногтями — кровь. На костяшках — ссадины. В кулаке зажаты длинные чёрные волосы, вырванные с корнем. Она отбросила их, как ядовитую змею. Волосы упали в снег и сразу намокли. Внизу хлопнуло окно. Женский голос — кажется, Михайлова с пятого этажа — закричала: — Эй, вы там, на крыше! Я полицию вызову! Вас отчислят! Сандроне не шевелилась. Она смотрела на Коломбину. На её сломанное тело. На снег, впитывающий кровь. — Прости, — прошептала она. — Прости, прости, прости... Коломбина не отвечала. Только хрипела. Из уголка рта вытекала тонкая струйка крови, смешанной со слюной и снегом. Позже врачи скажут: трещина четвёртого позвонка. Чуть выше — и паралич. Чуть сильнее нажатие — и смерть.

×××

Скорая приехала через двадцать минут. Полиция — через полчаса. Их разняли, допросили, записали показания. Санитары перевернули Коломбину на спину, зафиксировали шею жёстким воротником, погрузили на носилки. Она стонала при каждом движении, лицо было белым как снег. Сандроне стояла рядом с гипсом на правой руке — перелом запястья, неудачно упала, когда пыталась поднять Коломбину с бетона. На скуле — рваная рана, которую зашивали прямо в коридоре травмпункта. Когда врачи ушли и в палате стало тихо, Коломбина повернула голову — медленно, осторожно, превозмогая боль. Глаза были красные, опухшие, но сухие. — Я соврала, — сказала она тихо. — Там, полиции. Я сказала, что мы поскользнулись. Не потому, что простила тебя. Потому что без тебя не могу. Сандроне ничего не ответила. Просто села на край кушетки и взяла её за руку. Холодные пальцы сжались вокруг тёплых. Они не говорили о той ночи. Ни разу. Но через месяц съехали из общежития.

×××

Через две недели после выписки Коломбины. Белый потолок. Запах антисептика и старой бумаги. Часы тикали слишком громко. Они сидели на диване вдвоём. Сандроне — с гипсом на правой руке. Гипс был исписан дурацкими пожеланиями от одногруппников. На скуле — свежий шрам, розовый, стянутый швами. Коломбина сидела рядом. Под чёрной водолазкой угадывался корсет — жёсткий, медицинский, от ключиц до бёдер. Трещина в четвёртом позвонке. Врачи сказали: повезло. Чуть выше — и паралич. Чуть сильнее — и морг. Между ними было полметра пространства. Казалось, что километр. Психолог — женщина лет сорока пяти, с уставшими глазами и глубокими морщинами вокруг рта — смотрела на них поверх очков. Она не торопила. Ждала. — Расскажите, что случилось в тот вечер. Молчание. Долгое. Вязкое. Сандроне смотрела в пол. Коломбина — в окно, за которым шёл серый мартовский дождь. — Кто начнёт? Сандроне сжала здоровую руку в кулак. Разжала. Снова сжала. — Мы поссорились, — сказала она наконец. Голос был глухой, как из-под земли. — Из-за ревности. Как всегда. Она думала, что я сплю с другой. — Я была неправа, — тихо добавила Коломбина, не поворачивая головы. — Она не спала ни с кем. Это я придумала. И ударила её. Первая. — Я тоже ударила, — продолжила Сандроне. — Сильнее. Я оказалась сверху. Я не помню, что было дальше. В ушах шумело. Я просто давила. Пока не услышала хруст. Психолог что-то записала в блокнот. Отложила ручку. Сняла очки. — Вы понимаете, что могли убить её? Сандроне закрыла глаза. — Да. — Вы понимаете, что это не любовь? Молчание. Потом Коломбина повернула голову и посмотрела на психолога в упор. — А что тогда? — Созависимость. Патологическая привязанность. Вы калечите друг друга. Вы чуть не убили друг друга. Вы это понимаете? — Понимаем, — ответили они почти одновременно. — Но? Они переглянулись. Впервые за весь сеанс. Сандроне увидела в глазах Коломбины страх — не перед ней, а перед тем, что будет дальше. Коломбина увидела в глазах Сандроне то же самое. — Мы хотим попробовать по-другому, — сказала Коломбина. — Мы не знаем как. Но мы здесь. Разве это уже не начало? Психолог вздохнула. Посмотрела на них долгим, тяжёлым взглядом — как смотрят на пациентов, которым, возможно, уже не помочь, но которые ещё не готовы это услышать. — Это начало. Трудное... Долгое... Возможно, вы не справитесь. Но если оба готовы работать... — Готовы, — перебила Коломбина. Сандроне молча кивнула. В коридоре после сеанса они стояли у окна. Дождь стучал по стеклу. Коломбина держала её за здоровую руку. Сандроне смотрела на капли, стекающие по стеклу, и молчала. — Мы справимся, — сказала Коломбина. — Да, — ответила Сандроне. Обе знали, что врут.

×××

Они съехали из общежития через месяц после выписки Коломбины. Комендант не задавал вопросов — просто обрадовался, что две проблемные студентки освобождают комнату. Одногруппники помогли перевезти вещи. Квартира была на окраине. Девятый этаж панельной многоэтажки, однушка с совмещённым санузлом и крошечной кухней. Обои в цветочек от предыдущих жильцов. Холодильник гудел как трактор. Кран подтекал — Сандроне починила его в первый же день. Коломбина сидела на подоконнике, смотрела, как Сандроне возится с краном, и улыбалась. — Ты всё можешь починить. — Не всё, — ответила Сандроне. Она имела в виду их самих. Они прожили в этой квартире почти полгода. Сначала было хорошо — или им казалось, что хорошо. Коломбина училась не кричать. Сандроне училась говорить о чувствах. Они вместе ходили к психологу — раз в неделю, по средам, в четыре часа. Сидели на том же диване, на том же расстоянии друг от друга, и учились словам, которые нормальные люди знают с детства. «Я злюсь». «Мне больно». «Я боюсь». Коломбина всё ещё просыпалась по ночам от боли в спине. Корсет она носила постоянно. Сандроне просыпалась вместе с ней. Не спрашивала, что болит. Просто приносила таблетки и стакан воды. Садилась рядом на кровать и ждала, пока обезболивающее подействует. Иногда Коломбина плакала — тихо, в подушку. Сандроне слышала. И ничего не говорила. Потому что не знала, что говорить. Потому что любые слова казались фальшивыми после того, что она сделала. Они держались. Пытались. По-настоящему пытались. А потом наступил февраль. Годовщина той ночи на крыше.

×××

В этот вечер Сандроне не пришла домой ни в семь, ни в восемь. В девять отправила короткое сообщение: «Задержусь, не жди». В одиннадцать перестала отвечать на звонки. Коломбина сидела на кухне. Телефон лежал перед ней на столе, экраном вверх. Она смотрела на него, не отрываясь. Экран гас — она снова зажигала. Экран гас — она снова зажигала. Набирала номер — длинные гудки, сброс. Снова набирала — абонент недоступен. Внутри росло знакомое, липкое, удушающее чувство. Смесь страха, ярости и отчаяния. То самое чувство, которое она обещала психологу научиться контролировать. Которое обещала не выпускать наружу. Она вспоминала их сеансы. Вспоминала, как училась дышать — медленный вдох, медленный выдох. Считала до десяти. Пыталась успокоиться. Но перед глазами стояло лицо Жанны — та самая одногруппница Сандроне, которая вечно крутилась рядом, которая смотрела на Сандроне слишком долго, которая смеялась над её шутками слишком громко. Жанна с её дешёвыми цветочными духами. Жанна с её накрашенными губами. Жанна, которая всегда трогала Сандроне за плечо, когда они работали над проектами. Жанна, на которую Коломбина жаловалась психологу, а та говорила: «Ваши чувства понятны, но не позволяйте им управлять вами». В два часа ночи замок щёлкнул. Сандроне вошла, шатаясь. Не разуваясь, не снимая куртки, прошла в кухню. От неё пахло алкоголем — резко, кисло, как от дешёвого пива, которое продают в ларьках у метро. И поверх этого запаха — другие духи. Сладкие. Приторные. Цветочные. Духи Жанны. — Где ты была. Голос Коломбины был ровным. Слишком ровным. Так она говорила только в одном случае — когда балансировала на грани. — У Жанны, — Сандроне стянула куртку, бросила на стул. Не посмотрела на Коломбину. — День рождения. Отмечали всем потоком. — Ты говорила, что будешь дома в семь. — Я забыла. — Ты говорила, что вам нужно доделать курсовой. — И курсовой доделали. И день рождения. Всё вместе. Сандроне подошла к раковине. Налила воды из-под крана. Рука дрожала — вода пролилась мимо стакана. Она выпила залпом, поставила стакан на столешницу. Оперлась руками о край раковины. Молчала. — Ты пила, — сказала Коломбина. — Немного. — От тебя разит. — Я сказала — немного. — И духи. От тебя пахнет женскими духами. Сандроне наконец повернулась. Глаза были мутные, красные, веки припухшие. Но смотрела она прямо. Впервые за вечер. — Она обняла меня на прощание. Вот и всё. — На прощание, — повторила Коломбина. — На прощание в два часа ночи. На прощание после того, как вы доделали курсовой. На прощание после того, как вы пили вместе. — Да. — И ты хочешь, чтобы я в это поверила. — Я хочу, чтобы ты перестала допрашивать меня каждый раз, когда я задерживаюсь, — голос Сандроне стал резче. — Я четыре месяца хожу к психологу. Я пытаюсь. Я правда пытаюсь. А ты всё равно не веришь мне ни на грош. — Потому что ты врёшь! — Коломбина ударила ладонью по столу. Звук получился громкий, резкий. — Ты врёшь мне прямо сейчас! Я знаю этот запах! Я знаю, как ты выглядишь, когда врёшь! У тебя лицо не меняется! Ты смотришь сквозь меня, как будто я пустое место! Сандроне молчала. Руки, сжимающие край раковины, побелели. — Ты трахалась с ней, — прошептала Коломбина. — Да? Тишина. Холодильник гудел. Кран капал. — Да. Одно слово. Короткое. Как выстрел. Коломбина замерла. Ей показалось, что пол ушёл из-под ног. — Что? — выдохнула она. Сандроне подняла голову. В глазах — ничего. Пустота. Так она выглядела, когда отключалась, когда уходила в себя, в свои схемы и расчёты. — Я спала с ней. Сегодня. И до этого. Месяц. Может, больше. Ты хотела знать правду? Вот правда. — Ты... — голос Коломбины сорвался. — Ты спала с ней сегодня? В годовщину того, как ты сломала мне позвоночник? Ты трахалась с ней, а потом пришла сюда? — Да. — Ты... ты хоть понимаешь, что я чувствую? — из глаз Коломбины брызнули слёзы. — Ты хоть на секунду задумалась обо мне? О том, что я сейчас чувствую? — А ты хоть раз задумалась о том, что чувствую я? — Сандроне оторвалась от раковины. Её голос наконец-то ожил. — Ты душишь меня. Каждый день. Каждую минуту. Ты следишь за мной, допрашиваешь, проверяешь мой телефон. Я не могу вздохнуть. С тобой я как в тюрьме. А с ней... с ней легко. Она ничего не требует. Она просто есть. — Легко? — Коломбина встала из-за стола. — Тебе легко с этой шлюхой, которая прыскается дешёвыми духами? А я... я носила этот чёртов корсет из-за тебя! Я не сплю до сих пор из-за тебя! Я просыпаюсь каждую ночь от боли, которую ты мне причинила! И я всё равно здесь! Я всё равно с тобой! — Я не просила тебя оставаться. Эти слова ударили больнее, чем любой удар. Коломбина замерла. Грудь вздымалась. Слёзы текли по щекам, капали на стол. Она смотрела на Сандроне — на её пустые глаза, на её неподвижное лицо. На человека, которого она любила больше жизни и который только что растоптал эту любовь без тени сомнения. На столе лежала тонфа. Тяжёлая, с заточенным нижним краем. Сандроне смастерила её месяц назад — «для самообороны, район неспокойный». Чёрный металл тускло блестел под лампой. Коломбина посмотрела на тонфу. Потом на Сандроне. — Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — спросила она шёпотом. Сандроне не ответила. Коломбина взяла тонфу. Пальцы легли на рукоять как влитые. Холодный металл приятно оттягивал запястье. — Положи, — сказала Сандроне. — Зачем? — голос Коломбины дрожал. — Ты снова меня сломаешь. Я снова тебя прощу. Мы опять пойдём к психологу и сделаем вид, что всё можно исправить. Так будет всегда. Снова и снова. Пока кто-то не умрёт. — Положи тонфу. — Я устала, Сандроне. Я так устала. Я просыпаюсь каждый день и думаю — сегодня будет по-другому. А оно никогда не бывает по-другому. Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но голос стал твёрдым. — Ты моя. Ты всегда была моя. И ты не достанешься никому. Сандроне сделала шаг. — Не подходи. — Дай сюда. — Не подходи! Она подошла. Потому что не верила. Потому что не могла поверить, что Коломбина — её Коломбина, которая держала её за руку в кабинете психолога, которая говорила «мы справимся», которая плакала у неё на плече — действительно способна... Коломбина бросилась первой.

×××

Всем телом она врезалась в неё, сбила с ног. Сандроне рухнула на спину — затылок с глухим стуком ударился о линолеум, воздух вышибло из лёгких, перед глазами вспыхнули белые искры. Коломбина села на неё верхом. Вдавила бёдрами в пол. Левой рукой вцепилась в волосы — намотала их на кулак так крепко, что кожа на висках натянулась и побелела. Правой замахнулась тонфой. Тяжёлый чёрный металл взлетел в воздух. — Ты моя. Первый удар. Лезвие вошло под ключицу с влажным, отвратительным хрустом. Кость треснула и разошлась под металлом. Сандроне закричала — коротко, сдавленно, лёгкие ещё не набрали воздух после падения. Кровь брызнула на лицо Коломбины. Горячая, густая, она попала на губы, на щёки, на лоб. Боль в спине забылась. Корсет больше не ощущался. — Ты только моя! Второй удар. В грудь. Между рёбер. Лезвие пробило мышцы, раздробило ребро. Сандроне дёрнулась, попыталась сбросить её, но Коломбина держала крепко — пальцы в волосах сжались до хруста. — Ты никуда не уйдёшь! Третий удар. Четвёртый. Пятый. Она била и била, не целясь, рубя и дробя, вонзая лезвие в грудную клетку снова и снова. Каждый удар отдавался в руках глухой болью — металл встречал кость, крушил её, проваливался глубже. Хруст стоял в ушах. Такой же, как тогда на крыше. Только теперь ломалась Сандроне. Под её руками. Под её ударами. Кровь текла по рукояти, по её пальцам, капала на лицо Сандроне. Грудная клетка превратилась в месиво из ран, осколков костей, обрывков одежды. Белая футболка стала красной, потом бурой, потом чёрной. Тонфа поднималась и опускалась, и с каждым ударом тело под ней дёргалось всё слабее, всё тише. Коломбина улыбалась. Рот растянулся в жуткой, неестественной улыбке — слишком широкой на фоне залитого кровью лица. Из глаз текли слёзы. Горячие, крупные. Они падали на лицо Сандроне, смешивались с кровью. — Ты моя, — шептала она между ударами. — Только моя. Всегда была моя... Всегда будешь моя... Никому не отдам... Никому... Сандроне уже не кричала. Изо рта вытекала кровь — пузырями, толчками. Лёгкие наполнялись. Она захлёбывалась. Глаза были открыты и смотрели в потолок. Но уже ничего не видели. Коломбина остановилась. Тонфа выпала из ослабевших пальцев. Глухо ударилась об линолеум. Она смотрела на то, что осталось от Сандроне. На её лицо — забрызганное, но всё ещё красивое. Всегда красивое. — Ты моя... Наклонилась. Прижалась лбом ко лбу Сандроне. Закрыла глаза. Кровь с её лица капала на мёртвое лицо. — Теперь ты точно никуда не уйдёшь. Теперь ты всегда будешь со мной... Она лежала так долго. Минуту. Десять. Час. Слёзы высохли, оставив дорожки на окровавленных щеках. Улыбка медленно сползла, сменившись пустым выражением. Когда за окном начало светать, она поднялась. Подошла к раковине. Включила воду. Мыла руки долго — тёрла пальцы, ногти, костяшки, запястья. Вода была ледяной, розовой от крови. Она тёрла, пока вода не стала прозрачной. Вытерла руки полотенцем. Повесила его на крючок. Повернулась к телу. — Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Прости, что так вышло... Ты не оставила мне выбора. Опустилась на колени. Провела пальцами по щеке — кожа была ещё тёплой. — Ты замёрзнешь на полу.

×××

День шёл чередом Коломбина не вызвала скорую. Не позвонила в полицию. Когда за окном начало сереть, она всё ещё сидела на полу кухни рядом с телом и смотрела на Сандроне. Та лежала в луже крови, которая начала застывать — тёмная, густая, липкая на вид. Когда рассвело окончательно, Коломбина встала. Подхватила Сандроне под мышки. Тело было тяжёлым — мёртвые всегда тяжелее живых, — но она справилась. Волокла её по коридору, оставляя на линолеуме тёмный размазанный след. Пятки безвольно скребли по полу. В комнате она уложила её на диван. Принесла подушку, подложила под голову. Голова запрокинулась, но Коломбина поправила её мягко, почти нежно. Принесла плед — тот самый, старый, вязаный, которым Сандроне укрывала её после больницы. Укрыла тело до подбородка. — Вот так. Мягко... Намного лучше, чем на полу. Весь день она провела рядом. Разговаривала с Сандроне. Спрашивала, не замёрзла ли она. Поправляла плед. Заварила чай — две чашки, одну поставила на журнальный столик перед диваном. Любимый, с жасмином. — Помнишь, ты говорила, что он пахнет летом? Ответа не было. Коломбина кивнула, будто услышала что-то. Ночью она легла рядом. Прижалась к остывающему боку. Положила голову на грудь — туда, где не было ран. Под рёбрами было тихо. Сердце не билось. Она слушала эту тишину, как величайшую музыку. — Спокойной ночи. Я люблю тебя. Уснула впервые за сутки. Спала крепко, без снов. Рядом с любимой. Второй день не заставил себя ждать. Кровь засохла тёмной коркой. На линолеуме на кухне осталось бурое пятно. На теле — корка на ранах. Запаха почти не было — февраль, холодно, окно приоткрыто. Утром Коломбина принесла таз с тёплой водой. Полотенце. Мыло. Опустилась на колени перед диваном. Осторожно начала обтирать лицо Сандроне. Лоб. Веки — они не закрывались до конца. Скулы — шрам от той драки на крыше, уже заживший, теперь навсегда. Нос. Губы — синие, холодные. — Ты всегда была красивая. Даже когда злилась. Я не сказала тебе этого. Зря. Она расстегнула изрезанную, пропитанную кровью футболку. Открылись раны. Много. Глубокие. С запёкшимися краями. Грудная клетка — сплошное месиво из рваного мяса и осколков костей. Коломбина смотрела на это, и её лицо не менялось. Макала полотенце в воду, обтирала каждую рану отдельно. Промокала края. Где-то ткань прилипла — она отмачивала её, не отрывая. — Я сделала тебе больно... Очень больно... Прости... Я просто люблю тебя... Слишком сильно... Ты не оставляла мне другого варианта. Она принесла чистую футболку. Свою любимую — серую, с логотипом инженерного факультета. Сандроне обожала её. Теперь она надела её на труп. Руки уже не гнулись — трупное окоченение добралось до плеч. Коломбине пришлось приподнять тело, прижать к себе, чтобы просунуть руки в рукава. На секунду она замерла так — обнимая Сандроне, прижимая её к груди. Холодная кожа коснулась её щеки. — Ты всё ещё пахнешь собой. Немного. Она расчесала ей волосы. Спутанные, слипшиеся от крови. Расчёсывала долго, прядь за прядью, смачивая расчёску водой. Выпавшие волосы собирала и складывала в шкатулку на тумбочке. — У тебя были красивые волосы. Я сохраню. Вечером приготовила ужин. Две тарелки пасты. Одну поставила перед Сандроне на журнальный столик. Вилка легла рядом. — Ешь. Я старалась. Еда остыла нетронутой. Коломбина убрала тарелку, вздохнула. — Не голодна? Понимаю. Я тоже не очень. Ночью снова легла на диван. Прижалась. Обняла. Заснула, уткнувшись носом в холодную шею. День третий. Тело окоченело полностью. Ощущалось как деревянное. Кожа стала восковой. Губы посинели. Глаза остекленели. Коломбина попыталась закрыть их. Давила пальцами на веки — они открывались снова. Так бывает с мёртвыми: глазные мышцы расслабляются. — Ладно... Хорошо. Смотри на меня. Я не против. Я тоже смотрю на тебя. Весь день она провела рядом. Читала вслух книгу — Канта, ту самую. Рассказывала, как идёт учёба — хотя не появлялась в университете уже неделю. — Помнишь, ты говорила, что не умеешь чувствовать? А я не верила. Я знала, что умеешь. Просто прятала. А теперь ты точно ничего не чувствуешь. А я всё чувствую. За нас обеих. Она приготовила ужин. Рис с овощами. Две тарелки. Одну перед Сандроне. — Надо есть... Тебе надо... Ночью лежала рядом, держала за холодную руку. Разговаривала, пока не уснула. День четвёртый. Запах появился утром. Сладковатый, приторный. Он шёл из-под футболки, из ран, которые начали разлагаться первыми. Коломбина открыла окно шире. Февральский морозный воздух ворвался в комнату, но запах не уходил. Тогда она зажгла свечи. Чёрные, те самые, которые привезла когда-то в общежитие. Расставила вокруг дивана. Воск капал на пол, застывал лужами. Запах гари смешивался с запахом разложения — так было легче. Тело начало меняться. Кожа на животе позеленела. Там, где были раны, она расходилась, обнажая мясо. Коломбина смотрела и не отводила глаз. — Ты всё равно самая красивая. Для меня. Она достала альбом — старые фотографии. Общага, первая общая зима, редкие моменты, когда они улыбались. Показывала Сандроне, задерживая каждый снимок. — Вот тут ты смеялась, я сняла украдкой! Ты не любила фотографироваться... Ночью запах усилился. Она сменила свечи и не открыла окно. День пятый. Труп вздулся. Газы распирали живот изнутри. Кожа натянулась до блеска. Там, где она лопнула, сочилась тёмная жидкость с запахом, от которого перехватывало горло. Коломбина перестелила простыню. Старая промокла насквозь. Она аккуратно перекатила тело на бок — из ран вытекла густая бурая жижа, — сменила ткань, перевернула обратно. Поправила футболку. Серая ткань потемнела. — Всё хорошо. Я здесь... Я позабочусь... Причесала волосы — они выпадали клочьями. Собирала их и складывала в шкатулку. — Скоро мы будем вместе... По-настоящему! Подожди ещё немного. Она больше не ела. Только пила воду. Но для Сандроне по-прежнему готовила — пасту, рис, чай. Две чашки. Две тарелки. Одна нетронутая. — Ты навсегда теперь только моя... Никто тебя не заберёт. День шестой. Запах стал невыносимым. Он пропитал стены, мебель, одежду. Соседи начали стучать — она не открывала. Звонили — она не отвечала. Тело почернело. Кожа на лице обтянула череп. Глаза запали. Губы разошлись, обнажив зубы в жуткой ухмылке. Но Коломбина всё ещё видела в этом лице Сандроне. Свою Сандроне. Она сидела рядом и гладила её по голове. Рассказывала, как прошёл день. Спрашивала, что приготовить на ужин. Жаловалась на шумных соседей. — Ты моя... Только моя. Ночью легла на диван, обняла раздутое, сочащееся тело и заснула. Во сне она улыбалась. День седьмой. Дверь взломали. Соседи вызвали полицию. Запах стоял на всём этаже, и постепенно расхрдился на весь подъезд. Когда дверь поддалась, полицейские замерли на пороге. Один из них — молодой парень — отшатнулся, его вырвало прямо в коридоре. В комнате горели чёрные свечи. Воск растёкся по полу застывшими лужами. На диване лежало то, что когда-то было человеком. Раздутое, почерневшее, неузнаваемое тело в серой футболке. Вокруг — грязные тарелки с нетронутой едой, кружки с засохшим чаем, огарки свечей. Коломбина сидела рядом на корточках. Она держала разлагающуюся руку в своих ладонях и что-то шептала. Волосы её были сальными, лицо осунувшимся, глаза ввалившимися. От неё самой пахло немытым телом, застарелым потом и смертью. Когда её поднимали, она не сопротивлялась. Только повернула голову к дивану и крикнула: — Я скоро вернусь! Спи! Я люблю тебя! В коридоре тоже пахло смертью. Соседи стояли в дверях, зажимая носы. Кто-то плакал. Кто-то вызывал вторую машину. Коломбина спускалась по лестнице спокойно, в окружении полицейских. В голове звучал её собственный голос — слова, которые она повторяла каждый день: «Она моя. Только моя. Всегда моя».

×××

Стены белые. Пол белый. Потолок белый. Свет люминесцентный, холодный. Коломбина сидела на полу в смирительной рубашке. Руки скрещены на груди, прижаты ремнями. Она вырывалась, когда её привезли. Кричала. Звала Сандроне. Билась головой о стену, пока санитары не скрутили. Ей вкололи что-то — теперь, она сидела тихо. Губы шевелились. За дверью стояли двое. Психолог — та самая, из кабинета, где они были четыре месяца назад. И психиатр, пожилой, с седой бородой и уставшими глазами. Смотрели через маленькое окошко. — Она была у вас? — спросил психиатр. — Да... Четыре месяца. Вместе с погибшей. — И? Психолог сняла очки. Потёрла переносицу. Пальцы дрожали. — Они говорили, что хотят попробовать по-другому. Что справятся. Они держались за руки. Они смотрели друг на друга так, будто никого больше не существует. — Созависимость? — Психотическая форма. С бредом, с одержимостью. Но я думала... я надеялась... Молчание. — Вы не могли их спасти. — Знаю... Но всё равно чувствую, что должна была... В белой комнате Коломбина закрыла глаза. Перед ней — кухня. Кровь на линолеуме. Лицо Сандроне. Её собственный голос: «Ты моя. Только моя. Всегда моя». Потом — диван. Серая футболка. Чай с жасмином. Две чашки, одна нетронутая. Она улыбнулась. Сцены той недели, крутились в голове как водоворот. Сломала. До конца. До последнего удара. До последнего хруста. А потом заботилась — как умела, как могла. До самого конца. Теперь они вместе. По-настоящему. Навсегда. В её голове. В этой белой комнате. В её сломанном, давно мёртвом сердце.