Mister harmless deception

Субботняя нега вонзается в голову. Вечер дышал ленивой, убаюкивающей роскошью в затылок. Вокруг —просторный зал особняка, переоборудованный под закрытый клуб, что-то вроде скрытного места для почетных гостей. В воздухе царит приятный аромат алкоголя и тяжелых духов. Полумрак разбавляется теплым янтарным светом. Мягкое свечение исходило от тяжелых люстр под потолком и массивных бронзовых бра на стенах, обтянутых велюром. Живая музыка слегка устала — пианист тарабанит по клавишам медленнее, чем до этого, а скрипач дополняет минорное настроение грустным «криком» струн инструмента.  Здесь, в углу зала у барной стойки, время словно замедлило свой ход. Бар —стойка, монументальное полотно из темного, идеально полированного дуба — холодила ладони. На ее поверхности, как в луже, отражались подвешенные на тонких металлических трубках бокалы и мягкие блики от свечей в тяжелых стеклянных подсвечниках. Позади бара возвышался огромный стеллаж из такого же дуба и потемневшего зеркального стекла, уставленный сотнями бутылок. Разные этикетки, формы бутылок и наименования алкоголя. Они сияли под приглушенным светом внутренней подсветки, завлекая публику рассматривать и выбирать. Бутылки джина и портвейна были похожи на лабораторные склянки. Бармен одет в плотный кожаный фартук поверх белоснежной рубашки с подвернутыми рукавами. Приятный мужчина средних лет с первой сединой в волосах и морщинками-лучами у глаз, двигался бесшумно, не раздражая глаз. Он не лезет с разговорами к каждому гостю, не торопит с выбором, но если захотите — обязательно найдет для вас то самое, читает настроение без слов. Он с тихим, интимным шорохом, разрезал огромный куб прозрачного льда специальным острым, японским ножом, и ледяная стружка осыпалась на салфетку. Эффектно, интересно. Сугуру гость. Кожа барного стула под ним — старая, янтарного цвета, пахнущая качественной выделкой и мебельным кондиционером — податливо проминалась под человеческим весом. На нем классический костюм-двойка, который сейчас казался слишком тяжелым, будто на плечах рыцарские доспехи. Крахмальный воротник рубашки врезался в шею, напоминая о необходимости держать осанку, но он позволил себе немного расслабить плечи и чуть ослабить узел черного галстука, вдыхая воздух полной грудью. Наконец-то. В его бокале медленно таял идеальный ледяной шар. В виски сегодня спасение Гето — горьковатый вкус заставляет поёжиться, а потом сразу почувствовать расслабление и некую эйфорию. Общество вокруг него существовало в каком-то своем, ускоренном ритме. Они веселы, вечер полон смеха и нарочитых улыбок друг другу. В паре метров от бара компания девушек в коктейльных платьях, расшитых переливающимися пайетками,  тихо шепталась, прикрывая рты бокалами с золотым цветом шампанского. Мужчины постарше и посерьезнее, собравшись у балкона в другом конце зала, размахивали сигарами и стаканами с коньяком — казалось, аромат именно этого коньяка разносился ярче всего. Он заполнял пространство, перебивая даже запах дорогого табака. Странные ощущения.  Мелодии сменялись, кто-то пускался в пляс, а кто-то просто наблюдал, хохоча и беседуя.  А здесь, у бара, было тихо. Сугуру смотрел за тем, как капли конденсата медленно прокладывают дорожки по внешней стороне его стакана. Его усталость не была физической — это была приятная, но глубокая ментальная болезненность человека, который слишком долго держал все под контролем. Голова трещит, брови давят на глаза. В этом месте, среди сотен людей, увлеченных друг другом, он чувствует себя спокойно — это редкость. Он снова подносит стакан к губам. Лед тихо звякнул о хрусталь. В этот момент, глядя сквозь янтарную жидкость на размытые силуэты праздной толпы, он замечает до боли знакомую, белобрысую макушку.  Бармен скрипит полотенцем по бокалу. И тишину уединения нарушил мягкий, уверенный стук стекла о дерево стойки. Справа, прямо на полированный дуб, опустился еще один стакан — высокий, с разноцветной жидкостью внутри — сладкий коктейль — и долькой лимона. Теперь, рядом с Сугуру присаживается знакомый ему человек. До безумия знакомый. В отличие от утомленного Гето, Годжо выглядел так, словно чувствовал себя здесь как рыба в воде, хотя в его глазах читалась та же легкая ирония к происходящему. В его ярких, голубых глазах. Он повторяет за Сугуру и слегка ослабляет узел безупречного галстука, с красивым узором, опирается локтем о стойку и смеряет Гето оценивающим взглядом. Утонуть в глубине его глаз — на данный момент самый главный каприз Сугуру. 

When your heart's in someone else's hands,

Monkey see and monkey do,

Their wish is your command. 

— Ну надо же, — негромко, с легкой усмешкой произносит Сатору, кивая на хрустальный стакан. — Неприступный Гето Сугуру соизволил почтить нас своим унынием. Я думал, ты затерялся где-то между уборной и выходом, а ты здесь. Тебе платочек выдать для пущего драматизма?  Сугуру даже не повернул головы, лишь уголки его губ дернулись в едва заметной улыбке. Он сделал ленивый глоток и тихо ответил: — Я прекрасно проводил время в компании вкусного виски, пока ты не решил поиздеваться надо мной. Иди обратно к своим инвесторам, ты ломаешь мне атмосферу экзистенциального кризиса.  — Твой кризис подождет пять минут, — Годжо похлопал его по плечу, этот фамильярный жест сразу сбросил с них обоих остатки напряженности, шея Сугуру расслабилась .  — Твои инвесторы, кстати, пытались заставить меня пить теплое шампанское и слушать лекцию о падении рынка и о том, как плох наш мир. Так что я официально дезертировал. Спасай меня, Сатору.  Они обменялись еще парой колких реплик, привычно и легко пикируя друг друга — так общаются только люди, которые знают друг друга слишком давно, чтобы притворяться. В словах лишь нежность — какой ужас, чем они занимаются, серьезные ведь люди.  — Пошли. Я знаю здесь одно место. — У Годжо растрепались волосы и заметив это, Гето сразу же захотелось посмотреть в зеркало — на месте ли его пучок?  Они бесшумно соскользнули с барных стульев. Сатору уверенно ведет его в обход сияющей толпы, параллельно улыбаясь милым дамам и кивая тем самым инвесторам. Пройдя немного, они преодолели незаметную деревянную дверь, которая глухо захлопнулась за их спинами, мгновенно отсекая 90% шума праздника. Как же хорошо. Челюсть расслабляется, глаза прикрываются. Гул голосов и джаз сразу сменились в едва слышное биение сердца Сатору. Или это сердце Сугуру так громко бьется?  Они оказались в старой библиотеке хозяина дома — укромном, почти тайном кабинете, куда гостей вечера явно не предполагалось пускать. Но кто как не Сатору Годжо будет нарушать порядок? Ему плевать на то, кто там чего не хотел.  Здесь царила абсолютная тишина. Воздух пах старой бумагой, сухим деревом, дорогим воском для мебели и едва уловимым ароматом коньяка. Опять этот запах.  Сатору подходит вплотную. Выпили они не много, но огонек в глазах уже появился. Его рука опускается на правое плечо Сугуру и слегка сжимает его.  — Ты нормально себя чувствуешь? — Его губы слегка приоткрываются и он замирает в ожидании ответа. Воротник рубашки расстегнут на две пуговицы и галстук выглядит уже уставшим. 

I know you think that you're safe.

Mister,

Harmless deception

— Конечно, я в порядке. — Сугуру отвечает тихо, ему не хочется нарушать тишину помещения, которая так хорошо действовала на его слух и нервы. Она успокаивала. Янтарные глаза пилят очки Сатору, зацепившиеся за верхний карман пиджака. Специально не надел ведь.  — Ты всегда так говоришь, а потом это перерастает сам знаешь во что. — Взгляд голубых глаз сменяется на упрек. Годжо подкручивает выбившуюся прядь смольных волос и заправляет за ухо. Близко, тепло.  — Я же тебе сказал - спасай меня. — Уголки губ дергаются в улыбке, Гето говорит это несерьезно. От чего его спасать? От самого себя? Бред.  — Ты пьяненький, по тебе видно. — Годжо смеется и смотрит в упор. Сколько можно? От этих сапфировых глаз хочется немного укрыться. Они смотрят в оба, так глубоко и прямо в душу.  Вдох. Выдох.

It's the ones who resist 

That we most want to kiss.

Wouldn't you say?

— Ты такой же. Целуй меня уже. — Каприз Сугуру Гето нужно исполнять. Это и делает Сатору. Резко приближается, в миллиметре останавливается у губ и через короткую паузу целует.  В комнате повисла тишина, наполненная лишь мерным гулом города за толстыми стеклами. Все маски, надетые для вечера — костюмы , отточенные фразы на публику, светские улыбки — разом сползли, став ненужным хламом. Их губы соприкоснулись почти невесомо, словно они проверяли, настоящая ли это реальность или всё еще продолжение того тягучего, скучного вечера. Но уже через секунду в поцелуе появилась глубина, вызванная долгой усталостью и накопившейся невысказанностью. В нем не было спешки. Это было скорее признание, тихий выдох после долгого бега. Ура. Облегчение.  Поцелуй пропитан горечью виски и сладостью того разноцветного коктейля. Рука Сатору скользнула к затылку Гето, пальцы осторожно запутались в черных волосах, чуть потянув их на себя, стягивая резинку и требуя ответа. Гладкие пряди падают, обрамляя шею и щекоча подбородок Сугуру. Гето подается навстречу, его ладонь легла на чужое предплечье, чувствуя твердость мышц под тонкой тканью пиджака и рубашки. 

It's the ones who persist for the sake of a kiss, 

Who will pay.

В этом соприкосновении было всё: многолетнее доверие, скрытая за подколами нежность, и та редкая, почти пугающая искренность, которая возможна только вдали от чужих глаз. Когда их никто не видит. Никто не знает что они здесь. Как же хорошо. Годжо целуется мокро, он облизывает губы Сугуру и улыбается, продолжает лезть в податливый рот, раздвигая зубы и играясь с языком. Тишина.  На мгновение они отстранились, чтобы перевести дух. Воздуха не хватало, поцелуй опустошил легкие. Их лбы соприкосаются, и Сугуру почувствовал, как напряжение, копившееся неделями, наконец-то покидает его голову, оставляя после себя лишь легкий флер нервозности и спокойствие.  — Сюда в любой момент может зайти сомелье за какой-нибудь редкой бутылкой, не думаешь? — негромко, чуть охрипшим голосом произносит Сугуру. Он перехватывает свою резинку из руки Сатору и собирает волосы в низкий пучок. Не такой официальный и аккуратный как был еще две минуты назад. Он не отстраняется далеко, его дыхание всё еще щекотало кожу Годжо,  — Поехали ко мне? Там тепло, есть бутылка абсента, нормальный диван и полное отсутствие людей в радиусе километра. Никаких пиджаков и рубашек. Только моя чудесная компания.  Гето просто кивает, чувствуя, как внутри разливается приятная, решительная легкость. Решение принимается за секунду. Он больше не сомневается.  Сатору помогает ему поправить воротник рубашки, его пальцы на секунду задержались у ключицы — этот короткий жест уже не прятался под маской дружеской колкости, он был открытым и обещающим, отрезвляющим и соблазняющим. Блять. Они выскользнули из особняка через боковую служебную дверь, минуя шумный главный вестибюль с его суетой и смехом. Прохладный ночной воздух после душных залов показался благословением. Он опускался к земле, казалось, его можно было есть ложкой.  На улице шел мелкий, сонный июньский дождь, превращавший асфальт в черное зеркало, в котором дрожали отражения людей, машин. Черное такси уже ждало у ворот. Когда успел? Кажется, Сатору рассчитывал на это с самого начала. Они быстро нырнули на заднее сиденье, пахнущее сухой кожей и ненавязчивым автомобильным парфюмом. Захлопнувшаяся дверь отсекла последние звуки особняка.  Всю дорогу они молчали, но это было совершенно другое молчание — не то тяжелое, полное усталости, с которого начинался вечер, а глубокое, заряженное электричеством ожидания. Пальцы на ногах поджимаются от предвкушения, а возбуждение в брюках нарастало. Город за окном проплывал размытыми желтыми и красными полосами. В окно не хочется смотреть. Капли дождя лениво чертили дорожки на стекле. В полумраке салона рука Годжо уверенно накрыла ладонь Сугуру. Вдох. Выдох. Машина остановилась у старого кирпичного дома в тихом переулке, где кроны деревьев смыкались над дорогой. Они быстро перебежали под козырек подъезда, спасаясь от усиливающегося дождя. Пиджаки слегка намокли, волосы у Сугуру заблестели.  Внутри подъезда пахло сухим теплом, деревом и немного — старым камнем. Тяжелый лифт с кованой решеткой медленно, с мягким металлическим вздохом понес их на верхний этаж. С каждым преодоленным метром суета прошедшего дня осыпалась с них, как ненужная шелуха. В зеркале лифта они встретились взглядами — без улыбок, но с тем особенным пониманием, от которого сладко и тревожно тянуло в груди. Невозможно. Они вышли на тихую, устланную мягким ковролином площадку. Шаги были практически бесшумными. Сатору подошел к высокой двери из темного матового дерева, достал из кармана связку ключей.  В тишине пустого коридора металлический звон ключей прозвучал отчетливо и весомо. Знакомый щелчок замка отделил их от всего остального мира, оставляя все условности, маски и тяжелую усталость по ту сторону порога. Вдох. Выдох. Дверь открылась, впустив их в тихую, прогретую дневным теплом прихожую. Минималистичный, знакомый дизайнерский интерьер заставил Сугуру немного подвиснуть. Воздух здесь был совсем другим — он пах сухой лавандой и тем едва уловимым, родным ароматом, который присущ только дому близкого человека. Гето растворяется. Наверное, он пожалеет.  Связка ключей с негромким металлическим звоном упала на деревянную тумбу у входа. За спиной мягко, с глухим щелчком захлопнулась тяжелая дверь, окончательно отрезая их от внешнего мира, дождя и светских условностей. Все закончилось. Начинается новое. Не успели они сделать и пары шагов вглубь квартиры, как Сатору развернулся. Всё то напряжение, которое они сдерживали в такси, мгновенно вырвалось наружу. Он мягко, но решительно прижал Сугуру спиной к прохладной стене прихожей. В полумраке его глаза блестели темным, лихорадочным огнем.  Он останавливается на секунду и в ответ получает вопросительный взгляд.  Их губы встретились снова. Теперь поцелуй был совсем другим — требовательным, нетерпеливым, почти жадным. В нем больше не было осторожности. Ладони Годжо скользнули под тяжелую ткань пиджака, очерчивая линию талии, и уверенным движением сбросили с его плеч прямо на пол. Следом за ним туда же отправился и пиджак самого Годжо. Нетерпеливые. Они избавлялись от этих праздничных доспехов быстро и нервно. Будто переживая, что все это сон, который вот-вот закончится. Пальцы Сугуру, несвойственно подрагивая от волнения, потянулись к чужому галстуку. Один рывок — и черная лента с узором скользнула вниз. Расстегивать пуговицы рубашки в темноте казалось невыносимо долгим занятием, но это ожидание лишь распаляло их. Внизу все жмет, а ногти путаются в дырках для пуговиц. Блять, блять.  Тонкий хлопок рубашек больше не защищал от жара чужого тела. Гето чувствовал, как быстро и тяжело бьется сердце Сатору под его ладонью. Где-то за окном, разбиваясь о карниз, шумел летний дождь. Этот мерный, успокаивающий звук создавал ощущение полной изоляции, будто квартира Годжо была единственным уцелевшим островом в океане ночного города.  Не прерывая поцелуя, едва отрываясь друг от друга лишь для того, чтобы сделать судорожный вдох, они медленно двинулись вглубь гостиной. Здесь было светлее: сквозь огромные окна в пол проникал приглушенный янтарный свет уличных фонарей, рисуя на паркете длинные, причудливые тени. Дизайн квартиры продуман, всё как любит Сатору.  Он увлекает Гето за собой на широкий, низкий диван, обитый мягкой, велюровой тканью. Серебряные запонки с тихим звоном покатились куда-то по полу — о них никто не думал, всем наплевать на них. Каждое прикосновение горячих ладоней к открытой коже отзывалось мелкой дрожью. Сатору целовал его шею, спускаясь губами ниже, к линии ключиц, заставляя тихо, судорожно выдыхать в темноту и сильнее сжимать пальцами его плечи.  В этих движениях, несмотря на всю вспыхнувшую страсть, оставалась удивительная бережность. Это было долгожданное возвращение туда, где не нужно притворяться, держать лицо и соответствовать чьим-то ожиданиям. Не нужно обдумывать всю свою жизнь, издеваться над собой и нервничая по поводу всего вокруг. Здесь, в мягких сумерках гостиной, под аккомпанемент дождя, они наконец нашли то, ради чего стоило перетерпеть этот бесконечный, душный вечер — абсолютную, осязаемую свободу друг в друге. Сугуру усаживают к себе на колени и это ощущается так пошло, так открыто и похабно — он, полураздетый, сидит с раздвинутыми ногами на чужих коленях и притирается ближе к чужому возбуждению. То ли алкоголь выветрился, то ли внутренний голос заставляет Сугуру… застесняться? Какой ужас. Сколько тебе лет? Как девственник. Он прогибается в талии и утыкается подбородком в плечо Годжо. Прячет свое смущение и целует кожу у шеи. Губами чувствует чужие мурашки и в ответ получает красивый, яркий засос на шее. Нельзя же так. Когда их дыхание, сбившееся и шумное, наконец стало возвращаться к привычному ритму, они не спешили отстраняться. Они лежали на широком велюровом диване, плотно прижавшись друг к другу. В комнате стояла та самая уютная, глубокая тишина, которую можно встретить только глубокой ночью, когда город замирает. Годжо провел кончиками пальцев по предплечью Сугуру, вычерчивая едва уловимые узоры на коже, остывающей после недавнего жара. В полумраке его лицо казалось почти графичным — резкие скулы, мягкая линия губ, тень, упавшая на закрытые глаза. — Устал? — прошептал он, едва слышно, почти губами к уху. В этом вопросе не было светской вежливости, только искренняя забота.  — Сейчас уже нет, — ответил он, чувствуя, как последние остатки ментальной брони превращаются в пыль. Ловкие пальцы Годжо лезут к ширинке. Молния с пуговицей расстегиваются быстро, умело. Становится легче и легче.  Сугуру остаётся только зажмуриваться и мычать в своё удовольствие,правда последнее он не особо себе позволяет. Закусывает нижнюю губу, поджимает пальцы на ногах и упирается ладонями в чужую грудь.  Блять, блять, блять. Все накаляется новой волной. Вдохи рваные.  — Сними их, а? — Сатору неудобно стягивать брюки и нижнее белье, пока Сугуру у него на коленях. Они быстро снимают каждый с себя вещи и откидывают их в сторону. Зачем они им теперь?  Поза возвращается, становится той же. Только теперь они полностью голые. Сатору снова распутывает пучок смольных, гладких волос и запускает бедную резинку куда-то в стену. Гето на это цокает, заправляет несколько прядей за ухо и притирается лбом к чужой груди.  Его пальцы обхватывают сразу два члена и проводят несколько раз вниз-вверх. Оба резко стонут и сразу после этого смеются.  Еще несколько раз. Вниз-вверх. Уже легче. Руки Годжо тянутся к тумбе у дивана, на которой слегка пошатывается дизайнерская лампа и стакан с водой. Он выуживает из ящика смазку и презервативы, смотрит на раскрасневшегося Гето и улыбается широко-широко, довольно и сладко. Смазки на пальцы он не жалеет, выливает побольше и разогревает слегка. Негоже заднице Сугуру Гето мерзнуть от холодного лубриканта. Он проставляет палец к сжатому входу и слегка кружит, массирует. Целует сбивчиво, снова зарывается носом в чужие волосы и медленно входит до костяшки, прокручивает и слегка подгибает — в ответ лишь томное мычание и следы от зубов на шее. Второй. Входит туго, темп сбавляется, возбуждение чуть ослабевает — но должно быть, ненадолго. Пальцы нащупывают то самое место, от которого Сугуру выгибает и он глухо стонет. Хватается руками за плечи Сатору, так тяжело дышит. Член Годжо невольно дергается. Еще несколько минут подготовки к желанному, и янтарные глаза начинают закатываться, а руки тянутся к чужому члену.  — Не тяни уже, не могу терпеть. — Сугуру так капризно это говорит, что у Сатору не остается выбора. Он приподнимает чужие бедра над своим членом. Гето упирается одной рукой в его плечо, а второй в диван и сам, подрагивабщими от возбуждения бедрами, медленно опускается. Глаза закатываются. Ресницы дрожат. Изо рта вылетает победный стон.  Наконец-то. Интенсивные движения, расцарапанное плечо Сатору, мокрые волосы Гето и громкие шлепки вперемешку со стонами — все это заполнило пространство вокруг. Так страстно и чувственно, так легко и хорошо. Внутри все сжимается, они второпях целуются, мокро оставляют друг другу засосы и выдыхают короткие «еще», «да», «вот так». — После того как буря стихла, комнату заполнила оглушительная, почти осязаемая тишина. Напряжение, которое они копили месяцами, вырвалось наружу и растворилось, оставив после себя лишь глубокое, звенящее умиротворение. Они лежали вплотную друг к другу на смятом велюровом диване, укрытые до плеч тяжелым пледом, который принес Годжо. У Сугуру слишком холодные руки. Воздух в гостиной стал теплым и влажным, пропитанным ароматами разогретых тел, терпкого парфюма и высыхающего на коже пота. За окном всё так же монотонно, убаюкивающе шумел летний дождь, создавая иллюзию того, что весь остальной мир за пределами этой комнаты перестал существовать на это мгновение, но оставался тем же. — Ты меня спас , — тихо, почти шепотом нарушил молчание Сугуру. Его голос, низкий и слегка охрипший, прозвучал в сонной тишине комнаты удивительно мягко. Сатору приподнял голову и посмотрел на него. В тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы, он увидел, как расслабилось лицо Гето — исчезли жесткие складки у губ, взгляд стал мягким и уставшим.  — Ты меня тоже.— он тихо ответил. Придвинулся еще ближе, утыкаясь носом в его шею, вдыхая родной запах. 

Always ends the same.