Лунный свет

Вечер стоял тёплый, но Мира не чувствовала тепла. Осень будто забыла про этот город: листья только-только начали принимать свой облик, и в жёлто-оранжевом свете заходящего солнца Токио казался уютным. Для кого-то. Мира перешагивала каждую ямку на столетнем асфальте, будто провалиться в одну из них значило упасть в тот самый котлован, полный грешников и кипящей лавы. Странная детская привычка, которая почему-то до сих пор работала: если не наступишь в яму, ничего плохого не случится. Как будто мир можно обмануть такими простыми правилами. Ветер шуршал немногочисленными листьями под ногами, и этот звук был почти приятным. Почти. Потому что к нему всё время примешивались другие: резкий смех, грохот мусорных баков, чьи-то крики, которые в этом районе никогда не звучали как «веселье». «Каждый день собирать себя по крупицам и выходить в этот мир», — подумала Мира, и эта мысль не была красивой метафорой. Это была чистая, сухая инструкция по выживанию. Ежедневно ей приходится морально выживать выходя в шумный мир. В реальный мир. Опасный мир. Грязный мир. Там, где человек превращается в жалкое ничтожество, направь на него дуло пистолета. Становятся простой пылью, пища о пощаде, забываясь как пользывались слабостью других. Все мы короли, пока находимся среди слабых. Она шла, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за детали. Вот мужчина в тёмной куртке слишком резко махнул рукой, и Мира на секунду перестала дышать. Вот из переулка пахнуло дешёвым алкоголем, и в горле встал знакомый ком, такой плотный, что её замутило. Она резко отвернулась, будто это могло стереть запах. Не могло. Он въедался в кожу, как воспоминания, которые не стираются. Телефон в кармане тёмно-голубой толстовки пискнул. Мира выхватила его так, будто он мог исчезнуть, если она замешкается. — Да, бабуль. — Зайчонок, ты скоро? — голос бабушки был хриплым, но в нём слышалось то самое тихое тепло, которое Мира берегла как что-то хрупкое. — Что-то случилось? — Мира ускорила шаг, хотя знала, что бабушка скажет «нет». Она всегда говорила «нет», даже когда что-то случалось. — Нет, не волнуйся. Меня сегодня просто в ночь поставили, а ключи-то у меня с собой. Может, заберёшь, пока не сильно стемнело? Мира замерла на секунду, и в этой тишине между гудками города она вдруг почувствовала, как сильно устала. — Да, конечно, — сказала она, и это «конечно» было не про ключи. Это было про то, что у неё есть ради кого идти дальше. Даже если ноги уже не хотят. — Хорошо, я оставлю их на вахте у Джанко. На обратном пути вызови такси, не ходи по темноте! — бабушка говорила это каждый раз, будто могла силой своей заботы отодвинуть опасность. И Мира позволяла себе в это верить. Хоть на минуту. Они попрощались, и Мира снова пошла вперёд, но теперь уже не просто так. Теперь у неё была цель: забрать ключи, дойти до дома, включить старую комедию, налить стакан воды и притвориться, что этот день был обычным. Но нет. Поликлиника находится возле станции Онаримон. Если она пойдёт в круговую через квартал Акасака и свернёт на линию, то останется пройти ещё минут двадцать через квартал Тораномон. Только, не успеет она пройти и полпути, как тьма окутает Токио. Даже, если поедет на автобусе - не успеет. Поэтому оставался единственный выход. — Роппонги… - произнесла она в слух и по спине пробежал холодок. Даже днём этот район будто высасывал свет. А сейчас, когда солнце опускалось за горизонт, он становился не просто мрачным — он становился опасным. Мира знала эту славу, знала, какие люди здесь обитают. Она знала, потому что часть её прошлого жила именно в этих переулках. — Ничего не случится, если я один раз пробегу, как мышь, — сказала она себе, сворачивая в сторону ненавистного района. Голос звучал в голове твёрдо, но пальцы всё равно сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Первые шаги по Роппонги были как вход в чужую, враждебную реальность. Здесь даже воздух был другим: тяжёлым, холодным, будто пропитанным страхом и усталостью. Люди шли быстро, не глядя друг на друга, будто боялись, что если остановятся, то этот район их проглотит. Задумавшись о жизни жителей, Она остановилась по середине дороги. Какого это, жить в вечном страхе и хотели бы они переехать когда-нибудь в мирный район? Не платить налоги за свою жизнь каким то хулиганам. Да, Мира слышала, как одноклассница что-то рассказывала о королях Роппонги, вычитав это из сататьи, с нездоровой фантазией и восхищением. Затем услышала резкое торможение и гудок автомобиля. В воздухе рассплылся запах жжëной резины и ругательство водителя. Благо он не вышел, опустил окно. Мира медленно повернулась. Перед ней сидел парень с короткой стрижкой под ёжик, в чёрной куртке, с серьгой в форме креста, которая весело играла в последних лучах солнца. Его глаза горели огнём, и если бы они могли говорить, то из них посыпался бы тот самый японский жаргон, которым разбрасываются местные, чтобы показать, кто здесь хозяин. — Ёбнутая по дороге идти? Глаза на лоб пришей, раз мозгами шевелить не можешь, — бросил он, и в его голосе не было даже злости — только привычное раздражение, будто она была не человеком, а курицей на дороге. Резкий голос резанул по ушам, и Мира на секунду перестала слышать даже собственное дыхание. В голове зазвенело, как тогда, когда мама кричала на неё за то, что она просто стояла на месте. Мира уже готовилась дать отработанную фразу благодарности, но он не ждал ответа. Поднял зеркало, сел в машину и уехал, оставляя за собой пыль и запах жжёной резины. Девушка проследила внимательно, пока машина не скроется за поворотом и пошла дальше, внимательно оглядываясь по сторонам.Мира старалась держаться ближе к фонарям, но их свет был каким-то жалким, будто он сам боялся проникнуть глубже в переулки. И когда она свернула в один из них, тьма накрыла её почти физически. Именно тогда она увидела её. Девушку, прижатую к стене. Не в романтическом смысле, не в киношном. По-настоящему: плечо жёстко прижато к кирпичу, глаза расширены не от удивления, а от страха, который уже перешёл в оцепенение. Рядом стояли трое парней, и в их позах не было ни веселья, ни игры. Только привычная, отработанная жестокость. Мир сузился до этой сцены. До запаха бензина и гнилых яблок, который вдруг стал единственным запахом на свете. До звука чьего-то голоса, который резал воздух, как нож. В переулке было темно даже при свете яркого заката: высокие стены будто специально прятали это место от солнца. - Ну что ты сопротивляешься. - сказал парень с выбритыми висками, и широкой кожанке. - Будешь хорошо себя вести, получишь награду. - парень погладил еë по щеке, но в ответ получил оплеуху по щеке. В груди что-то сжалось, знакомо и больно. Не «ой, как страшно», а то самое чувство, когда тело помнит: если сейчас не спрятаться, будет больно. Не смотри. Не смотри. Просто не смотри. Но она не могла отвести взгляд. Потому что эта прижатая к стене девушка была слишком похожа на ту Миру, которая когда-то не успела увернуться. Девушка у стены подняла голову, и на секунду их взгляды встретились. В её глазах не было слёз — только злость и стыд, будто она сама себя ругала за то, что попалась. И Мира поняла: если она сейчас уйдёт, она будет видеть эти глаза каждую ночь. Рука сама потянулась к телефону, пальцы скользнули по экрану. Она набрала первые цифры, но экран моргнул, и этот тихий звук показался оглушительным. — Интересно? — голос прозвучал не сзади, а откуда-то из темноты за спиной, спокойно и лениво, будто человек просто спросил, который час. Голос прозвучал откуда-то из темноты за спиной, спокойно и лениво, и так буднично, что Мира вздрогнула. Казалось, даже мусор в баке зашевелился от этого звука. Она не оборачивалась. Если обернуться — значит признать, что она здесь. А если не признать, может, её и не заметят. Но это была ложь, и она знала это. В таких переулках не бывает невидимых. Парни повернулись в их сторону. Бросив взгляд на девушку, они глубоко удивились, но переметнув его чуть далее, лицо исказилось страхом. До такой степени это было заметно, что кожа стала белее, чем у Миры, а волосы и впрямь поднялись дыбом. — Господин Хайтани, — прервал затянувшееся молчание красноволосый парень в рубашке. Он согнулся пополам, почти касаясь носом земли. Остальные, кроме прижатой к стене девушки, повторили движение, будто кто-то дёрнул их за невидимые нити. Даже воздух в переулке стал плотнее, гуще, как перед грозой. — Какими судьбами к нам? — чуть ли не заикаясь, поинтересовался парень — по всей видимости, лидер шайки. Он смотрел исподлобья, загнав руки за спину, будто так они не выдадут, как сильно трясутся. — А я не могу заглянуть в свой район? — протянул Ран, с ленивой интонацией, но в слове «свой» прозвучала такая сталь, что у всех в переулке что-то внутри сжалось. — Или мне нужно отчитаться перед вами? — Конечно, конечно, нет, господин Хайтани. Всегда вам рады, — голос парня дрожал, и эта дрожь выдавала его лучше любых слов. Он держался на одной только привычке подчиняться, на чистом страхе, который уже въелся в кости. — Ты настолько меня не уважаешь? — Ран даже не повысил голос. Он просто опустил его на полтона, и от этого стало страшнее, чем от крика. — Что вы, господин Ха… — Думаешь, у меня времени до хрена, чтобы разъезжать и оповещать каждого о собрании? — перебил Хайтани, и в этой резкости не было ни гнева, ни эмоций — только скука, смешанная с раздражением от того, что приходится тратить на них секунды своей жизни. Воспользовавшись тем, что Хайтани занят упрёками, Мира попыталась сделать шаг назад, но ноги будто приросли к асфальту. Она подняла глаза — и первым делом увидела эти две косички. Потом взгляд упёрся в его позу: расслабленную, небрежную, будто ему вообще не нужно напрягаться, чтобы держать под контролем весь этот переулок, этих людей, саму реальность. В его глазах не было ничего, кроме холодной стали. И этого хватило, чтобы ноги стали ватными, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Ран перевёл взгляд на Миру, мгновенно забыв про лидера шайки, как забывают про ненужную деталь мебели. — Ты что здесь делаешь? — спросил он сухо, без любопытства — просто как ставят галочку в списке: «выяснить, убрать, забыть». Мира молчала. В голове крутились сотни объяснений, но ни одно не звучало достаточно убедительно, чтобы не стать приговором. — Обычно во второй раз я повторяю с хрустом костей, — Ран чуть наклонил голову, и в этом жесте не было угрозы — была констатация факта, как если бы он говорил: «дождь мочит, огонь жжёт, я ломаю». — И это явно не хруст моих пальцев. — Я просто мусор выкидывала… — голос Миры дрожал, звук выходил чужим, тонким, будто принадлежал кому-то другому. — И решила посмотреть? — Ран ухмыльнулся ровно настолько, чтобы Мира поняла: это не улыбка, а предупреждение. — А я и не знал, что у нас тут представление. Лидер шайки хотел что-то вставить, но Ран бросил на него один короткий взгляд — и тот захлопнул рот так резко, будто боялся, что слово станет причиной его смерти. — Заткнись, — спокойно сказал Ран, и с его лица разом сошли все эмоции. Не осталось ни раздражения, ни скуки — только пустота, от которой у Миры по спине пробежал ледяной холод. Теперь она почувствовала себя в одной лодке с этими парнями. Их накажут за то, что позволили чему-то выйти из-под контроля. Её — за то, что увидела лишнее. Ран снова посмотрел на девушку, и теперь в этом взгляде не было даже интереса к её страху. Он смотрел так, будто оценивал, сколько времени займёт разобраться с ней. — Кто тебя послал? Сано? — резко спросил он. — Нет, Сано девку не пошлёт, слишком правильный. Может, ты от… — Никто меня не присылал, я сама пришла, — перебила Мира, сама не понимая, откуда взялась эта дерзость — или это был просто инстинкт, который заставлял её кричать, когда хотелось молчать. Ран улыбнулся. И в этой улыбке не было ни веселья, ни тепла. Только спокойная уверенность, что он здесь решает. — Сама пришла в лапы убийцы? — он чуть наклонил голову, разглядывая её, как разглядывают странный предмет, который случайно попался под руку. — Забавно. — Я услышала женский крик, — уже тише ответила Мира, и звук собственного голоса показался ей слишком громким в этой тишине. — Женская солидарность ни к чему хорошему не приводит, правда? — Ран наклонил голову вбок и прищурился. В этом движении было что-то хищное, почти звериное — будто он не человек, а существо, которое живёт по другим законам. Мира хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, как осколки стекла. А потом Ран сделал шаг вперёд — не спеша, без суеты, будто у него впереди вечность, и времени ломать чужие жизни было сколько угодно. Его длинные пальцы, холодные и твёрдые, как металл, сомкнулись на её запястье. Не сильно — ровно настолько, чтобы она поняла: вырваться не получится. Он повернул её лицо к свету, осматривая с разных сторон, как проверяют товар на витрине. Как оценивают, насколько хорошо вещь сохранилась. Как решают, стоит ли она усилий. И в этот момент тело Миры предало её окончательно. Запах дешёвого одеколона, смешанный с запахом кожи и металла, ударил в нос — и её накрыло не воспоминанием, а физическим ощущением: липкий пол, чьи-то руки, тяжёлый голос, смех, который звучал как приговор. Перед глазами поплыло, и на секунду она снова была той четырнадцатилетней девочкой, которая ничего не могла сделать. «Не смотри, не дыши, не будь здесь», — стучало в висках. Но она была здесь. И этот человек держал её так же спокойно, как держат чашку чая. Парни в переулке стояли, не шевелясь, боясь даже дышать. Для них Ран был не человеком, а стихией — ураганом, который может пройти мимо, а может смести с лица земли. Они знали: сейчас он занят. И пока он занят ею, им остаётся только молиться, чтобы он не вспомнил про них. Ран отпустил её запястье так же буднично, как и схватил, и Мира почувствовала, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от того, что прикосновение оставило след, который не смыть. — Значит, сама, — протянул он, будто пробуя эту мысль на вкус. — Тогда ты вдвойне глупая. Или вдвойне смелая. Но мне всё равно. Он отвернулся от неё так же легко, как поворачиваются от окна, когда вид за ним наскучил. — Уберите это представление, — бросил он, кивая на прижатую к стене девушку и её мучителей. — И чтобы я больше не видел здесь бардака. Никто не шевельнулся. Все ждали, что он добавит «иначе», но он не добавил. Ему не нужно было. — Живо, — сказал Ран, не глядя, и этого хватило. Парни сорвались с места, дёрганые, неуклюжие, как марионетки, у которых обрезали нити. Телефон звенит в кармане Рана. Мира даже не услышала рингтон. Она услышала, как меняется сам воздух. Напряжение, которое висело в переулке, было липким, горячим, оно обжигало кожу. А теперь оно стало… управляемым. — Слушаю. Понял, скоро буду, Риндо, — бросил Ран, и в его голосе не было ни раздражения, ни злости. Только сухая констатация: «Есть дело, и я его сделаю». И вот это «скоро буду» Мира почему-то почувствовала как выдох. Не как спасение, не как доброту. А как факт: «У него есть обязательства. Он не будет стоять здесь и играть со мной, потому что ему нужно к брату». «Даже у монстра есть тот, кто его держит»,— пронеслось у неё в голове, и эта мысль была такой нелепой посреди всего ужаса, что почти заставила её всхлипнуть. Но она сдержалась Ран сделал шаг к своей машине, но на секунду замер, будто что-то вспомнил. Он снова посмотрел на Миру — не с интересом, не с угрозой, а просто чтобы убедиться, что она всё ещё стоит на месте. Мира не могла пошевелиться. Ноги не слушались, страх сковал их свинцом. Но в голове билась одна единственная мысль, которая держала её на ногах: «Если я упаду сейчас, я уже не встану». Он не стал ждать, пока она соберётся. Просто развернулся и пошёл к машине, уверенный, что она последует за ним, потому что у неё нет выбора. И она пошла. Шаг, второй, третий. Каждый шаг отдавался в груди, как удар. У машины Ран наконец-то остановился и посмотрел на неё так, будто только сейчас вспомнил, что она вообще здесь. — Слушай, мне некогда с тобой разбираться, — сказал он почти скучающе, будто она была не человеком, а сломанной деталью, которую лень чинить. — Ты видела лишнее. Ты мешаешь. Ты — проблема. А мне лень решать такие проблемы, как ты. Он кивнул в сторону переулка, откуда только что выгнали шайку. —Вон те парни сейчас пойдут в наш паб. Ты пойдёшь с ними. - отрезал Ран. Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ч-что? — голос сорвался. — Что слышала, — Ран чуть наклонил голову, и в этом жесте не было ни злости, ни сочувствия. Только расчёт. — Пусть они тебя подержат. Пока я не решу, что с тобой делать. Лидер шайки, который уже было расслабился, снова побелел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но под взглядом Рана тут же захлопнул его. — Н-но, господин Хайтани… — выдавил он. — Я спросил, есть у тебя возражения? — голос Рана стал тише, и от этого прозвучал страшнее любого крика. — Нет, господин, — парень сглотнул, и этот звук был слышен даже Мире. — Мы… мы присмотрим. Ран снова перевёл взгляд на Миру. — Иди с ними, — повторил он. — И не пытайся сбежать. В этом районе от меня не сбегают. Он сел в машину, захлопнул дверь, и стекло плавно пошло вверх, отрезая его от всего этого переулка, от криков, от страха, от неё. Машина мягко тронулась и исчезла за поворотом, будто его здесь и не было. Только теперь Мира поняла, что всё это время не дышала. Она втянула воздух — и тут же пожалела: запах бензина, мусора и дешёвого одеколона ударил в нос, и перед глазами снова поплыло. «Опять», — пронеслось в голове. Не «опять в беду», а «опять я в руках тех, кто сильнее».

***

— Долго, — сказал широкоплечий парень, подходя к брату. В его голосе не было упрёка — только усталость человека, который привык, что мир постоянно подкидывает ему лишние проблемы. — Масару проведал, придурка кусок, — буркнул Ран, закуривая вишнёвую сигарету. Дым вырвался изо рта вместе с раздражением, будто он пытался вытолкнуть из себя весь этот вечер. — Что опять? — поинтересовался Риндо, зная своего брата как пять пальцев. Он сразу считывал эти микросдвиги: чуть сильнее сжатая челюсть, чуть резче движение — настроение Рану явно испортили. — Бля, девчонка спокойно перед носом сидит, они ни хера не видят, — Ран яростно сплюнул под ноги, словно этим плевком мог стереть с лица земли всю эту шайку, которая вечно всё портила. — Я её им скинул, пусть держат, пока я не решу, что с ней делать. Но теперь сомневаюсь, что у них хватит мозгов даже чашку чая не пролить, не то что человека под присмотром держать. Риндо чуть нахмурился, но не стал спорить. Он не осуждал, не читал нотаций — просто фиксировал. Для него это было как заметить трещину на стене: пока не критично, но рано или поздно придётся чинить. — И где она сейчас? — спросил Рин, уже зная ответ, но желая услышать, как брат сам это проговорит. — В «Чёрном лотосе». С ними, — Ран не докурил и резким движением выбросил пол-окурка в урну. — Я не знаю, о чём говорили эти уёбки, и что она успела услышать. А если она видела что-то, что не должна была… — он не договорил, но пауза повисла в воздухе тяжелее любых слов. Ран направился к машине, и Риндо молча пошёл следом, привычно занимая пассажирское место. Дверца захлопнулась, отрезая их от уличного шума, от запахов переулка, от всего, что осталось снаружи. — Завтра нужно допросить, — бросил Ран, заводя мотор. Двигатель зарычал, как довольный зверь, и город за окнами поплыл, размываясь в жёлтых огнях фонарей. — Кстати, Кио звонил, сказал к полночи подойти в ресторан, — добавил Рин, глядя вперёд, туда, где дорога превращалась в чёрную ленту, уходящую в темноту. — Пополнение? — Ран открыл водительскую дверцу чуть шире, будто хотел впустить в салон ещё немного холодного воздуха, чтобы прогнать остатки раздражения. — Да, — коротко ответил Рин. — Смотром вроде как Тадау занимается? — Ран покосился на брата, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти человеческое — усталость. — К нам люди Шига приезжают, договор подписывать. Намкнули, в дополнение к своим требованиям, на предпочтения, — спокойно пояснил Рин. — Длинноногие блондинки? — ухмыльнулся Ран, зная вкусы толстопузых шишек Токио. — Кинг-сайз, — коротко бросил Рин. Ран на секунду замер, а потом выгнул бровь с весёлым удивлением. — Шучу, — тут же добавил Рин, уголки его губ чуть дрогнули, и он сжал ладонями воздух, имитируя ягодицы. Этого хватило, чтобы напряжение, которое висело в машине, как тяжёлый пар, наконец-то рассеялось. Уголки губ Рана тоже дрогнули — совсем немного, но это была настоящая улыбка, а не хищная ухмылка для врагов. — Ну, ладно, погнали, жрать охота, — Ран снова сосредоточился на дороге, и машина плавно влилась в ночной поток, унося братьев прочь от Роппонги, от проблем, от криков, от страха. Они ехали по ночному городу, и фары выхватывали из темноты то витрину магазина, то одинокого прохожего, то пустую скамейку. Всё вокруг казалось спокойным, почти мирным. Братья говорили о делах, о людях, о пустяках, которые помогали не думать о главном.