Приключение Шан Цинхуа в скрытом царстве.

Как только за спиной Вейшенга закрылась тяжелая дверь, воздух в комнате, казалось, стал гуще. Ганг выдохнул, сбрасывая напряжение, и перевел взгляд на Лифен. Он долго, пронзительно смотрел ей в глаза, а затем тихо хмыкнул: — Ну и кто ты такая? Как тебя зовут? Цинхуа перестал дышать. В голове зарождалась липкая, холодная паника: его раскрыли. — Да успокойся, дыши, — голос Ганга звучал на удивление мягко. — Я не собираюсь тебя выдавать. Честно говоря, я даже рад, что её душе не придется переживать такое унижение от своего отца или братьев. Так что… могу я узнать, кто ты? Ты ведь мужчина? Цинхуа судорожно вздохнул и закашлялся. Ганг приподнял его за плечи, поднес к сухим губам стакан с прохладной водой. Цинхуа жадно сделал несколько глотков, чувствуя, как прохлада обжигает пересохшее горло, и лишь потом отстранился. — Я правда могу тебе доверять? — спросил он, не отводя взгляда от янтарных глаз змея. — А разве у тебя есть выбор? Или ты думаешь, что кто-то рискнет ради тебя своей жизнью или положением? — Тогда я не понимаю, зачем мне отвечать на твои вопросы, если ты не собираешься мне помогать. — Я не говорил, что не планирую помогать, — Ганг усмехнулся, но в его взгляде мелькнул хищный огонек. — Но, чтобы принять решение, стоит ли мне в это влезать, или просто оставить всё как есть и наблюдать, как это прекрасное тело превратят в вечно беременную наложницу… Судя по низкой жизненной силе твоей души, она сильно пострадала в прошлой жизни. Цинхуа тяжело вздохнул. Это был его шанс заручиться союзником, который, быть может, поможет ему сбежать из этого ада. — Ты прав, я мужчина. Меня зовут Шан Цинхуа, я заклинатель. Моя душа была разделена на две части и заклинанием переноса перемещена в первое пригодное, свободное тело. — Так ты человек?! — присвистнул Ганг. — Вот это тебе не повезло, мужик. Мне прям действительно тебя жаль. — Почему? Неужели всё настолько плохо? — Ну, как тебе сказать… Вот скажи, что ты знаешь о змеях? Цинхуа задумался. А что он, собственно, знает? Покопавшись в памяти, он понял, что не так уж много. — Ты можешь меня просветить? — спросил он, кривовато улыбнувшись. Зачем ломать голову и гадать. Ганг приподнял бровь, и его улыбка стала опасной: — Я, конечно, много могу рассказать. Показать. Но вот скажи мне, зачем мне утруждаться? Цинхуа понял намек. Просто так информацию здесь не дают. — Что ты хочешь взамен за помощь? — Ого, о помощи пока речь не шла, только о просвещении. — Хорошо. Что ты хочешь за просвещение? Ганг смотрел на него несколько долгих минут, оценивающе скользя взглядом по фигуре Лифен. — Почему бы тебе не послужить мне? Твоими губами, твоими руками. Покажи, насколько сильно ты хочешь жить. Цинхуа горько усмехнулся. Тело — это просто инструмент. Костер, на котором он согреет себе путь к свободе. — Мне сегодня и так сказали, что, как ни крути, быть мне постельной грелкой. Так почему бы не предложить это тепло тому, кто поможет мне отсюда сбежать? Ганг отошел к окну, за которым раскинулся красивый внутренний сад. Он отвернулся, давая им обоим мгновение, чтобы собраться с мыслями, а затем развернулся. Медленно, не сводя с Цинхуа глаз, он начал распускать пояс на ханьфу. Когда он подошел к кровати, Цинхуа понял, что отступать некуда. Ганг усадил его, оперев спиной о изголовье, и навис сверху. Воздух между ними накалился до предела. Ганг поймал его губы в требовательном, обжигающем поцелуе. Цинхуа не стал сопротивляться. Он позволил огню новой плоти захлестнуть себя, закрыл глаза, вызывая в памяти образ Мо Бая, и ответил на поцелуй, вкладывая в него всю свою отчаянную жажду жизни. Ганг тяжело дышал, его пальцы зарывались в волосы Цинхуа, скользя вниз, к шее, к ключицам. — Тебе это нравится? — хрипло спросил он, разрывая поцелуй. — Разве огонь не должен греть обоих? — выдохнул Цинхуа, облизнув пересохшие губы. Его руки, легкие и проворные, скользнули по обнаженному торсу змея, оставляя на коже мурашки. — Сними оковы с этого тела… и я покажу тебе, как гореть по-настоящему. Ганг сглотнул. Он не должен был вестись на сладкие речи чужака, но то, как этот взгляд, полный скрытой силы и покорности, сводило его с ума. Он достал пилюлю восполнения ци, зажал её между своих зубов и снова припал к губам Цинхуа, передавая ему лекарство через нежный, глубокий поцелуй. Как только пилюля растаяла, возвращая телу силы, Цинхуа решительно перевернул Ганга, оказываясь сверху. — Я буду ублажать тебя, — прошептал Цинхуа, нависая над ним и касаясь губами его пульсирующей жилки на шее. — А ты в процессе просветишь меня об этом царстве. И не вздумай молчать. Я буду дарить тебе ласки, пока ты говоришь. Если замолкаешь — я останавливаюсь. Ты готов? Ганг потерял последние крохи разума, когда Цинхуа впился в его губы, а затем начал медленное, мучительное путешествие поцелуями вниз. Его губы дразнили кожу шеи, ключицы, оставляя на ней влажные, горячие следы. Цинхуа действовал намеренно медленно, зная, как сводить с ума мужчин — он не одно десятилетие ублажал Мо Бая. Он легко покусывал чувствительные точки на груди Ганга, заставляя того выгибаться и издавать тихие, сдавленные стоны. — Милый… что-то я совсем не слышу от тебя полезной информации, — прошептал Цинхуа прикусывая его кожу, чувствуя, как под его руками напрягается каждая мышца змея. Ганг был натянут как струна. Впервые в жизни он не мог контролировать свое тело и желание, хотя у Лифен даже не началась ежемесячная течка. — В нашем скрытом царстве… нет людей, только оборотни, — выдохнул он, судорожно глотая воздух. — Мы привязаны к полнолунию. В это время все мы принимаем первозданное воплощение. Это наше проклятие… — Очень интересно, продолжай, — Цинхуа переместил поцелуи на его ключицу, слегка прикусив нежную кожу. — Наше царство закрыто… выйти из него мы не можем. Через ворота могут проходить только чужаки. Если местные пытаются покинуть царство, они погибают на границе. Цинхуа скользнул губами от его груди к шее, а затем снова поднялся к губам, дразня их своим языком, прежде чем утонуть в глубоком поцелуе. — Очень полезная информация. «Теперь расскажи о клане и с чем мне предстоит столкнуться», —сказал Цинхуа, прерывая поцелуй. Его руки уверенно гладили бедра Ганга, притягивая его ближе, стирая границы между их телами. Ганг задержал дыхание от этого прикосновения. — В нашем клане девять старейшин… Вейшенг — единственный чистокровный змей. Он убил всех своих братьев за право стать главой рода. Вот чего он не ожидал, так это что его же отец убьет твою чистокровную бабку, чтобы не допустить её осквернение тираном… На этих словах Ганг задохнулся. Его звериная сущность, не в силах больше выдерживать этот дурман, близость и запах, начала проступать наружу. Его глаза потемнели, зрачки сузились в вертикальные щели, а ниже пояса, скрываясь под тканями, начало происходить пугающее и завораживающее преображение. Мощный, прохладный на ощупь хвост вырвался наружу, обвивая талию Цинхуа и с легкостью опрокидывая его на спину. Цинхуа взвизгнул от резкой смены позиций. Секунду назад он вел игру, а теперь его сковал огромный, сильный хвост полузмея. Ганг навис над ним, грудью прижимая к телу Лифен. Внутри него бушевал пожар неукротимого желания, но он сдерживал себя, дрожа всем телом. — Ты позволишь мне освободить твое тело от желания? — прорычал Ганг, и в его голосе звучал раздвоенный, шипящий оттенок. Цинхуа облизнул пересохшие губы. Он не думал, что тот будет спрашивать позволения. — Ганг, чтобы я мог ответить, ты должен просветить меня. Что именно ты просишь и почему мой ответ так важен? Ганг прикрыл глаза, беря себя в руки. — Прости, я забылся. У змей принято просить разрешение на спаривание у самки. Без должного позволения это может обернуться не страстью, а бойней. Чистокровные самки в боевой форме сильнее самцов-полукровок. Если самка победит, она может претендовать на место в иерархии клана. Клан под руководством самки пользуется большим уважением, но удержать власть непросто — каждый самец будет бросать ей вызов. Цинхуа слушал внимательно. — Подожди. Если без разрешения нельзя, значит, я могу просто всем отказывать? Ганг печально улыбнулся: — Эти правила не распространяются на наложниц гарема. Там могут брать тебя все, кому дозволен вход в гарем. Любое сопротивление пресекается наказаниями. Если выбирать между гаремом и статусом наследницы, я бы посоветовал стать наследницей. Вейшенг не подарок, но он будет проявлять заботу, ты же его единственная чистокровная дочь. — Значит, ты считаешь, что я должен смириться и продолжить род белой змеи? Сбежать сам я не смогу. — Избежать обоих вариантов можно, только встав во главе клана, — тяжело вздохнул Ганг. — Тебе придется убить Вейшенга. Я могу обещать свою поддержку, если ты займешь его место. — Какая тебе от этого польза? Ты ведь чистокровный змей другого рода. — Я принадлежу клану белых змей, так как моя мать была полукровкой. Но мой отец — чистокровный рыжий змей. Его клан не признал мою мать, и я остался с ней. А дети у нас — непреложное право самки. Но мне никогда не занять место главы этого клана, будучи самцом другого рода. — И как тебе поможет то, что я стану главой? — Я могу стать твоим супругом. — Ганг увидел, как вспыхнули глаза Цинхуа. — Или… могу войти в твой гарем главным наложником. Если ты позволишь, конечно. Цинхуа долго смотрел в глаза Ганга, пытаясь найти подвох. Но чем дольше он всматривался, тем больше видел там надежду и молчаливое обожание. — Ганг, я не могу принять тебя как мужа. Прости, он у меня уже есть. Я действительно люблю его настолько сильно, что отдала ему половину своей души. Ганг задержал дыхание, подавляя звериную часть, которая требовала присвоить эту самку себе прямо сейчас. Он понял, что мужем ему не стать. Но она не отказала в наложничестве! — Ганг, ответь мне, — тихо спросил Цинхуа, касаясь его щеки. — Это тело все еще невинно? Цела ли его чистая печать? Ганг распахнул глаза. — Я обещаю быть нежным… — Я спросил не об этом, — нахмурился Цинхуа, убирая руку. — Насколько я могу судить, травяной заслон наследницы не тронут. Не думаю, что нашлись бы настолько глупые самцы, чтобы перейти дорогу Вейшенгу. Однако тело принимало гостей в иных, менее значимых аспектах. Мышцы податливы. Цинхуа кивнул. Его это вполне устраивало. Чистую печать он с чистой совестью сохранит для Мо Бая. А то, что телу уже были знакомы иные утехи, лишь упрощало дело. В конце концов, Мо Бай сам не был образцом верности, да и Цинхуа в прошлой жизни повидал немало. — Получается, ты был бы рад стать первым, но боишься гнева Вейшенга, — спокойно резюмировал Цинхуа. Ганг сглотнул, осознав, как загнал себя в ловушку. — Я был бы счастлив… но не посмею осквернить то, что принадлежит твоему мужу. Если ты позволишь, я буду ублажать тебя иначе. Дарить тебе лишь поцелуи и ласки, чтобы ты не чувствовала боли. — Хорошо, — выдохнул Цинхуа. Он все еще горел желанием. Рыжеволосый змей был чертовски красив, его кожа сияла, а янтарные глаза манили. Ганг ликовал внутри. Он не стал спешить. Спустившись ниже, он начал медленно покрывать поцелуями шею, ключицы, уделяя особое внимание чувствительным точкам, заставляя тело Лифен отзываться легкой дрожью и тихими стонами. Цинхуа сходил с ума. Никогда он не возбуждался так быстро от простых прикосновений. Разница в чувствительности женского тела была ошеломляющей. Когда Ганг, чередуя нежные поцелуи с легкими, дразнящими укусами, спустился ниже, Цинхуа задохнулся. Он развел ноги, позволяя змею устроиться по удобнее, его пальцы вцепились в простыни. Ганг действовал искусно, его гибкий язык и умелые руки находили именно те точки, что заставляли Цинху выгибаться дугой, тонуть в волнах нарастающего жара. Казалось, он плавится, теряя границы своего «я». Спустя долгое время истомы и поцелуев, тело Лифен содрогнулось, достигая сияющего пика. Цинхуа тонул в этом блаженстве, его разум затуманился. Он с трудом разомкнул глаза, глядя на Ганга, чьи глаза тоже были затянуты дымкой страсти. — Подготовь меня… для большего, — прошептал Цинхуа, разжимая ноги, выпуская голову Ганга из плена. Ганг кивнул. Его ласки стали глубже, настойчивее, но он свято хранил главную печать тела. Он целовал каждый дюйм кожи, его руки скользили по бедрам, талии, груди, разжигая пожар, который скоро должен был поглотить их обоих. Когда он наконец поднялся, нависая над Цинхуа, его дыхание было рваным. — Я готов, — хрипло сказал Ганг. — Могу я войти в тебя? Обещаю быть нежным. Цинхуа лишь кивнул, прикрывая глаза и представляя, что эти сильные руки и горячие губы принадлежат его мужу. Он обвил ногами талию Ганга, притягивая его, отдаваясь ритму, который задавала сама природа. Ганг задержал дыхание. Его тело сотрясалось от сдерживаемых усилий, чтобы не сорваться в звериную похоть. Цинхуа не облегчал ему задачи, отвечая на каждое движение, шепча имя, которого Ганг не знал, но которое звучало как мольба. — Цинхуа… подожди… не сжимай так сильно, — простонал Ганг. — Я не хочу сорваться и взять тебя грубо. Но Цинхуа уже не слышал его. Он был погружен в себя, в свои воспоминания, в огонь, который пожирал его изнутри. Он сильнее сжал бедра, подаваясь навстречу… и вдруг замер. По телу Цинхуа пробежала ледяная, пронзительная волна, заставляя его выгнуться в агонии. Голова словно взорвалась от нестерпимой боли. Он схватился за виски и застонал, сцепив зубы так сильно, что во рту появился вкус крови. Ганг мгновенно замер. Он почувствовал чужую, пугающую волну силы и в ужасе отстранился. Опасаясь, что в комнату кто-то войдет, он быстро привел себя в порядок и начал лихорадочно одевать обмякшее тело Лифен. Цинхуа трясло мелкой дрожью. Тело бросало то в холод, то в жар. Даже боль при разделении души не была такой мучительной. Он с трудом открыл глаза. — Что ты делаешь? — прошипел он сквозь зубы. Ганг смотрел на него с широко раскрытыми, полными ужаса глазами. На лбу Лифен, прямо над переносицей, расцветала метка. Она не была нарисована — она выжигалась изнутри, сияя ослепительным, кроваво-красным светом палящего солнца. — Печать Небес… — прошептал Ганг, и его голос дрожал. — Это метка Бога, наложившего проклятие на наше скрытое царство. Проклятие заставляет нас каждый месяц, в полнолуние, терять контроль над звериной сущностью и обращаться в зверей. И ни один коренной житель не может покинуть эти земли. Ганг говорил быстро, боясь, что Цинхуа потеряет сознание, и начал рассказывать древнюю, страшную легенду. Всё случилось более пяти тысяч лет назад. В их царстве родился оборотень, чья жестокость не знала границ. Он брал женщин силой, а тех, кто сопротивлялся, мучил до смерти. Но однажды в клане белых змей родилась девочка с отметиной в виде палящего солнца на лбу. Она росла невероятно красивой, обладая огромным потенциалом. Уже в пятнадцать лет она создала в своем теле зародыш бессмертной души — величайшая редкость. В семнадцать лет она встретила его. Прекрасного, нежного мужчину-чужака из другого мира. Они гуляли по цветочным полям, в долинах водопадов. Они были счастливы и собирались пожениться. Но в день церемонии невеста не пришла к алтарю предков. Спустя несколько часов слуги нашли её едва живой. Её тело было жестоко осквернено, она держалась за жизнь из последних сил. Когда её возлюбленный пришел к ней, она посмотрела ему в глаза и лишь горько улыбнулась. — Этот день должен был стать самым счастливым в моей жизни, — прошептала она, когда мужчина взял её руку, вытирая слезы с её щек. — Но, видно, боги позавидовали нашему счастью. Я чувствую, как смерть затягивает меня в свои холодные объятия. Мужчина лишь улыбнулся сквозь слезы, наклонился и поцеловал её в лоб, прямо над светящейся меткой. — Не переживай. Они ответят за это. А мы будем счастливы вопреки всему. Ступай спокойно, любовь моя. Мы скоро встретимся вновь. Девушка умерла. А мужчина вышел на улицу. Он обвел взглядом собравшихся и покачал головой. — Почему годы идут, времена меняются, а жестокость и уроды не кончаются? — его голос гремел, сотрясая небо. — Я не жесток. Но я не прощаю тех, кто вредит моей семье. Он раскинул руки и поднялся в воздух. — Я проклинаю всех оборотней этого царства! Вам запрещено покидать эти земли! Ваша звериная сущность будет брать над вами верх каждое полнолуние! Исключение станут лишь девушки в положении, но чтобы сохранить дитя, они будут вынуждены проводить беременность в полузверином виде, чтобы луна не влияла на них! Это вам наказание за то, что один из вас погубил мою возлюбленную! Небо разверзлось молниями, которые били в землю, в деревья и горы. А на лбу мужчины вспыхнула красная метка в виде пламени, и он исчез. В ту ночь взошла полная луна. И все оборотни царства падали на землю с криками, обращаясь в зверей, набрасываясь друг на друга, подчиняясь лишь инстинктам выживания, спаривания и убийства. И так повторялось каждую полную луну на протяжении тысячелетий. Цинхуа лежал, дрожа от озноба, и смотрел на мерцающую метку в отражении окна. Он понял, что только что пытался разжечь костер в месте, где само небо прокляло тепло. Он был в аду, скованном вечным льдом. И чтобы выбраться отсюда к Мо Баю, ему придется не просто играть с огнем. Ему придется стать тем, кто этот лед расплавит. Или замерзнуть в нем навеки.