Обожествленный

Глава 3

Как воет ветер!

Поймет меня лишь тот,

Кто в поле ночевал. (Мацуо Басё)

             Сатору сидел неподвижно, и мысли приходили сами — те, которые он обычно не пускал. Те, которые не имели отношения к молитвам, службам, голосам духов.       Рин.       Он прокручивал в голове их разговор. Короткий, острый, как лезвие её катаны. Она не кланялась. Не опускала глаза. Не шептала молитв, как все остальные. Она смотрела прямо на него — сквозь повязку, сквозь титулы, сквозь всё, чем его обернули с детства.       Она привыкла приказывать — это чувствовалось в каждом слове. Два года на фронте, армия, мужчины, которые смотрят на неё с уважением... и те, другие взгляды, слишком нежные, как он заметил в зале.       Интересно, она замечает эти взгляды? Или ей всё равно?       Сатору тронул повязку пальцами. Под тканью глаза были закрыты — так легче, так тише. Так он не видел ползающих по саду проклятий.       Проклятие.       Мысль упала холодным камнем. Он вспомнил серую массу на плече девушки, щупальца, тянущиеся к вискам, к ранкам от терний. Оно было старым. Сильным. Оно выпило уже много — и будет пить дальше, пока не останется пустая оболочка.       Она не знает.       В этом было что-то неправильное. Нечестное. Она шла по земле, сражалась, командовала, носила этот дурацкий венец в память о мёртвом женихе — и не знала, что сама уже почти мертва. Сколько? — спросил он себя снова. — Месяц? Два? Если будет много сражаться — ещё меньше. Проклятие питается гневом, болью, страхом. А у неё этого добра...       Сатору невесело усмехнулся.       «У неё этого добра было с избытком».       Мегуми.       Мальчик будет ждать. Будет надеяться. Будет перебирать свои камни в саду, ходить на учебу и думать, когда сестра вернётся с фронта.       Но однажды она не вернётся. И это больше не вопрос удачи.       Сатору почувствовал что-то под рёбрами. Не боль — скорее тяжесть. Он давно не чувствовал ничего подобного — голоса духов заглушали всё остальное, оставляя только пустоту и долг. Но сейчас, в этом саду, после разговора с мальчишкой и встречи с его сестрой, пустота дала трещину.       Почему ему не всё равно?       Он не знал ответа. Она была никем для него — чужой принцессой из враждебного клана, женщиной со странной репутацией, сестрой мальчика, которого он... кем для него был Мегуми? Другом? Младшим братом? Наставником? Единственным живым существом, которое не требовало от него святости?       Если она умрёт, Мегуми останется один.       Мегуми останется совсем один.       Если она умрёт.       Сатору поднялся. Тело затекло от долгого сидения, но он не обратил внимания. Он смотрел в темнеющее небо и думал о том, что впервые за много лет ему хочется что-то сделать. Не потому, что должны. Не потому, что приказали. А потому, что...       Потому что она была живая.       Потому что он не хотел смотреть, как живое умирает.       Потому что мальчишка заслуживал иметь сестру.       Послышалось тихие шаги, со стороны заднего входа в сад. И Сатору точно знал, кто идет. Нет нужды даже снимать повязку. — Ты чего лыбишься? — раздалось из-за спины.       Сатору не обернулся. — Думаю о том, что некоторые люди совсем не имеют манер, — ответил он, глядя на кусты роз.       Мегуми вышел из-за куста и плюхнулся на скамейку рядом. Его две собаки, отдалённо по породе напоминающие хаски, как всегда, крутились под ногами, тыкаясь мокрыми носами в ладони. — Ты про сестру? — спросил мальчик без предисловий. — Я видел, как она шла во дворец. У неё на голове эта... ну, колючка. Страшно же, наверное. — Терновый венец, — поправил Сатору. — И да, выглядит... болезненно.       Мегуми помолчал. — Она злая? — спросил он наконец. — Кто? — Рин. Она злая приехала?       Сатору повернул голову к мальчику. Белая повязка скрывала глаза, но Мегуми уже привык — он знал, что Сатору видит как-то иначе. — А ты как думаешь? — Думаю, что да, — буркнул Мегуми. — Она всегда злая, когда приезжает. Только не показывает. А я чувствую. — Может, она не злая, — тихо сказал Сатору. — Может, она просто не знает, как по-другому. «И чего я за неё заступаюсь?».       Мегуми поднял на него глаза. В них было столько всего сразу: обида, надежда, любовь, которую он сам в себе ещё не распознал. — Ты её видел? На собрании? — Видел. — И как она?       Сатору задумался. Он мог бы сказать правду: она носит в себе проклятие, она умрёт через несколько месяцев, она даже не знает об этом. Но он посмотрел на Мегуми — на этого мальчишку, который так старался казаться взрослым и так отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то был рядом, — и сказал другое: — Она устала. Очень устала. Но она здесь. Ради тебя.       Мегуми шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что рассматривает собак. — Ага, ради меня. Притащилась на собрание, а ко мне даже не зашла. — Зайдёт, — спокойно сказал Сатору. — Дай ей время. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Просто верю.       Мегуми посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг спросил: — А ты чего такой? На собрании было плохо?       Сатору чуть заметно вздрогнул. Мегуми был единственным, кто спрашивал его как ты, а не что изволите, господин. — Было... странно, — признался он. — Много людей. Много слов. И...       Он запнулся. Сказать мальчику, что его сосватали с его кузиной? Что теперь он, Сатору, официально станет частью семьи Зенин? Что это значит для всех? — Что? — насторожился Мегуми. — Ничего, — Сатору мягко улыбнулся. — Просто сегодня я узнал, что, возможно, мы с тобой станем родственниками.       Мегуми вытаращил глаза. — Чего?! — Твою кузину Маки хотят выдать за меня замуж.       Пауза. Мегуми переваривал информацию. Собаки, почуяв, что хозяин отвлёкся, ткнулись носами в его ладони, требуя внимания. — И ты... согласился?       Сатору помолчал. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. — А у меня есть выбор? — ответил он вопросом на вопрос.       Мальчик нахмурился. Для него, десятилетнего мальчишки, мир был прост: хочешь — делаешь, не хочешь — не делаешь. Он ещё не знал, что взрослые живут по-другому. — Дурацкий ваш мир, — резюмировал он.       Сатору рассмеялся — впервые за день по-настоящему.       Они помолчали. Солнце садилось, окрашивая камни в золото. — Сатору, — позвал Мегуми. — М? — Ты... ты скажи ей. Ну, что мы дружим. А то она, если узнает сама, — Мегуми выразительно провёл пальцем по горлу, — Она умеет. — Я заметил, — усмехнулся Сатору.       Мегуми поднялся, отряхнул колени. — Пойду я. Скоро ужин. А она... ну, может, придёт. — Придёт, — кивнул Сатору.

***

      Рин сидела на полу у окна и смотрела на луну.       Венец все еще покоился на ее голове — она сняла его, даже оставшись одна.       Маки усмехнулась своим мыслям, подошла и села рядом. Тоже на пол, тоже к окну, тоже глядя на луну. Некоторое время они молчали. Так умеют только те, кто знает друг друга сто лет. Ты абсолютна права. — Ну и денёк, — выдохнула она, — Ты как? — Ты спрашиваешь? — Рин усмехнулась. — Я не та, кого только что сосватали за слепого проводника.       Маки фыркнула. — За красивого слепого проводника, — поправила она. — Если уж говорить о недостатках, то слепота — не самый страшный. — Он не слепой.       Маки приподняла бровь. — Откуда знаешь?       Рин пожала плечами. — Собирала информацию, прежде чем приехать сюда, — Он смотрит. Сквозь повязку. Носит ее, потому что видит проклятий и это изматывает.       Маки посмотрела на неё внимательно. — Ты ему не доверяешь. — А должна? — Нет, — Маки покачала головой. — Он из Годжо. Они никогда не были на нашей стороне. Мир — это просто перемирие, а не дружба. — Вот именно, — Рин кивнула. — А этот проводник... он слишком спокойный. Слишком гладкий. Как будто всё время играет роль. — Ты думаешь, он опасен?       Рин задумалась. — Не знаю. Но я не люблю, когда не понимаю, что у человека в голове. А его я не понимаю совсем.       Тишина повисла между ними. Где-то в коридоре прошли слуги, затихая за углом. — И всё же, — сказала Маки, — Он теперь мой жених. — Формально, — Рин подчеркнула слово. — Формально, — согласилась Маки. — Но это не значит, что я собираюсь играть по их правилам.       Рин посмотрела на неё. — Что ты задумала? — Я не выйду за него, — сказала Маки просто. — Даже если весь клан встанет на уши, — Ты что скажешь? — спросила Маки. — Что я должна сказать? — Рин пожала плечами. — Ты моя сестра. Я поддержу любое твоё решение. Но будь осторожна. Годжо не прощают унижений. — И это говоришь ты? Когда в коридоре..., — когда Рин недовольно скрестила руки на груди, Маки сменила тему — Но и я не прощаю, когда мной торгуют. — Тогда мы квиты. — Квиты, — согласилась Маки.       Они помолчали. Тишина была привычной, уютной — той, что бывает только между теми, кто вырос вместе. — Но проводник... — начала Маки. — Что проводник? — Общается с Мегуми.       Рин напряглась. — С Мегуми? — Да. Я видела. Они сидели на скамейке, разговаривали как старые знакомые. — Мегуми не писал мне об этом, — Рин нахмурилась, вспоминая, — Ни строчки о Сатору Годжо. — Я тоже не знала, — голос Рин стал твёрже. — Пока не увидела своими глазами.       Лицо Рин покрылось красными пятнами, как обычно бывало когда кровь в венах закипала. — Маки как ты допустила это?! — но быстро прикусила язык. Это она должна нести ответственность за брата, а не кто-либо другой.       Маки посмотрела на нее долгим взглядом. — Ты думаешь, он использует Мегуми? — Я думаю, что ничего не бывает просто так. Особенно с Годжо. — Я пригляжу за ним, — сказала она. — Если он что-то задумал... — Не надо приглядывать, — перебила Рин, — Уже завтра я положу этому конец.       Девушка устало прикрыла глаза и потерла виски. Первый за долгое время разговор с братом теперь станет еще сложнее, чем ожидался.       Но Рин решила его не откладывать. Спасибо тебе! Мне очень нравится работать над этим миром и персонажами. Сцена встречи Рин и Мегуми — это сердце первой главы. Здесь нужно показать всю их боль, любовь и неумение говорить друг с другом.       Мегуми сидел на балконе и нервно перелистывая страницы книги. Мысли блуждали далеко, не вникая в суть. Просто тихий шелест бумаги, успокаивающий нервы. Он делал это всегда, когда волновался. Собаки устроились рядом — одна положила голову ему на колени, вторая сопела под боком. Хорошо, что они есть. С ними проще.       За окном стемнело. Ужин давно закончился, слуги убрали посуду, и во всём крыле воцарилась тишина. Мегуми уже переоделся в ночное, но не ложился — всё смотрел на дверь.       Она не придёт, — сказал он себе в сотый раз. — Она никогда не приходит в первый день. Иногда вообще не приходит. Чего ты ждёшь?       Но продолжал ждать.       Собаки навострили уши одновременно. Мегуми замер.       Шаги.       Тяжёлые. Уверенные. Не слуги — те ходят мягко, чтобы не беспокоить господ. Не Наоя. И не его отец. Эти шаги были другие — чёткие, размеренные, военные.       Дверь открылась без стука.       Рин стояла на пороге. Всё ещё в дорожной одежде, с терновым венцом на голове, с тёмными кругами под глазами. В руке она держала маленький свёрток. — Не спишь? — спросила коротко.       Мегуми пожал плечами, глядя в пол. — Угу.       Рин вошла, прикрыла дверь. Собаки, узнав её, радостно замахали хвостами и бросились к ногам. Она машинально потрепала одну за ухом, другую по голове — жест вышел привычным, почти неосознанным. — Они по тебе скучали, — буркнул Мегуми. — Ага.       Она села на пол напротив него. Не на подушку, не на циновку — просто на пол, как была. Мегуми покосился на неё и снова уставился в книгу.       Тишина. Собаки успокоились и улеглись между ними. — Это тебе, — Рин протянула свёрток.       Мегуми взял, развернул. Внутри лежал нож — небольшой, удобный, с рукоятью, обмотанной тёмной кожей. Не церемониальный, настоящий. — С фронта, — пояснила Рин. — Трофейный. Думала, пригодится.       Мегуми повертел нож в руках. Тяжёлый. Острый. Настоящий. — Спасибо, — сказал он, не отрывая глаз от рукояти с резным рисунком. — Носи, но не балуйся. И не показывай взрослым — отнимут. — Ага.       Снова тишина. Мегуми положил нож рядом с камнями. Собаки засопели. — Ты чего злой? — спросила Рин. Не осуждающе — скорее устало. — Я не злой. — Злой. Я по глазам вижу.       Мегуми поднял голову и впервые за вечер посмотрел на неё в упор. — А ты по глазам видишь? Ты же меня два года почти не видела. Письма — это не глаза.       Рин молчала. Под её глазами тоже были тени — глубже, чем у него. Мегуми вдруг заметил, как она осунулась. Как ввалились щёки. Как побелели костяшки на руках, сжатых в кулаки. — Я... — начала она и запнулась.       Это было так непохоже на неё, что Мегуми забыл про обиду. — Ты чего? — спросил он тише.       Рин смотрела в стену. — Я не умею, — сказала она наконец, — Не умею быть дома. Не умею быть... сестрой.       Мегуми молчал. Собаки завозились, чувствуя напряжение. — Ты на меня злишься, и правильно, — продолжила Рин. Голос звучал ровно, но слишком ровно — так говорят, когда боятся сорваться. — Я редко приезжаю. Пишу редко. Думаешь, что я про тебя забыла. — Не забыла? — Не забыла.       Мегуми шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что рассматривает нож. — А чего тогда... — Потому что так надо, — перебила Рин. — Потому что скажут... — А мне плевать, что скажут! — вырвалось у Мегуми. — А мне не плевать.       Она сказала это так просто, так буднично, что Мегуми не сразу понял смысл. А когда понял — в горле встал ком. — Ты... ты поэтому?       Рин не ответила. Она смотрела на собак, и лицо её было непроницаемым.       Мегуми вдруг вспомнил, что говорил Сатору: «Может, она просто не знает, как по-другому». — Дура ты, — сказал он хрипло. — Мне не нужна идеальная сестра. Мне нужна ты.       Рин дёрнулась. Совсем чуть-чуть — если бы он не смотрел, не заметил бы. — Я здесь, — сказала она. — Надолго? — На несколько дней. Пока не могу сказать точнее.       Мегуми кивнул. Несколько дней — это не больше, чем обычно. Можно было бы порадоваться, но внутри всё равно кололо. — А потом? — Потом — назад. К границе.       Граница. Слово упало в тишину, как камень в воду. Мегуми смотрел на её венец — на острые шипы, впившиеся в кожу, на запёкшуюся кровь. — Болит? — спросил он. — Терпимо. — Зачем ты его носишь?       Рин помолчала. Потом подняла руку и коснулась шипов — осторожно, будто проверяя, всё ли на месте. — Затем, чтобы помнить, — ответила она. — Что я не уберегла. Что позволила близкому человеку сломаться.       Мегуми не знал, что сказать. Он не понимал всего — взрослых секретов, военных тайн, того, что происходит на границе. Но он понимал одно: ей больно. Очень больно. И она не умеет плакать, поэтому носит эту колючку. — Ты дура, — повторил он, но теперь это звучало совсем иначе.       Рин посмотрела на него. Впервые за вечер — по-настоящему, в глаза. — Знаю. Она протянула руку и взъерошила ему волосы. Жест вышел неуклюжим — она отвыкла, или никогда не умела, или просто боялась, что он отдёрнется.       Мегуми не отдёрнулся. — Ты там... это... — он замямлил, подбирая слова. — Береги себя, ладно? Не лезь под стрелы. И вообще. — Постараюсь. — А с Сатору... — начал он и осекся.       Рин насторожилась. — Что с Сатору?       Мегуми закусил губу. Он обещал Сатору, что скажет сам, но сейчас, глядя на сестру, понял: если не скажет сейчас, она узнает от кого-то другого. А от других всё звучит неправильно. — Он мой друг, — выпалил Мегуми. — Сатору Годжо. Проводник. Мы... мы давно дружим. Он хороший. Не такой, как все о нём говорят. Он... он нормальный. И я не хочу, чтобы ты ему угрожала.       Рин замерла. Так удобнее. Сам признался.       Глаза её сузились — Мегуми знал этот взгляд. Так она смотрела перед боем. — Ты дружишь с Годжо? — переспросила она. Голос стал тише, опаснее. — Да. И не смей ему ничего делать. Он мой друг. Единственный, кто... — Мегуми запнулся, но договорил: — Кто разговаривает со мной как с человеком, а не как с младшим сыном клана.       Рин молчала долго. Так долго, что Мегуми начал нервничать.       А потом она вдруг выдохнула — и напряжение в плечах чуть спало. — Ты его защищаешь, — сказала она. Не вопрос — утверждение, — Интересно. — Чего интересного? — То, что ты вырос, — Рин поднялась, разминая затёкшие ноги. — У тебя появились свои тайны. Свои люди. Своя жизнь.       Она не могла сказать то, что собиралась. Только не сейчас. Не в этот вечер.       Рин уже стояла у двери, не глядя на него, когда с губ сорвалось... — Мегуми, — позвала тихо, — Я скучала. Правда.       Он замер. Потом повернулся к ней спиной и буркнул в стену: — Я тоже.       Рин улыбнулась — одними уголками губ.       И вышла.       В коридоре она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Венец больно впился в затылок, но она не обратила внимания.       Перед глазами стоял Мегуми. Его обида. Его гордость. Его попытка защитить странного беловолосого проводника.       «Мне не нужна идеальная сестра. Мне нужна ты».       Рин глубоко вздохнула.       И пошла в свои покои — готовиться к завтрашнему дню, к жизни, в которой она умела только одно: сражаться. В доме, порядки котороги она уже позабыла.