Охота

Игорь стоял перед зеркалом — старым, в тонкой металлической раме, с мутным пятном в правом верхнем углу, которое появилось неизвестно когда и почему. Пятно было похоже на засохший след от капли воды, но могло быть и чем-то похуже: прошлые жильцы не отличались чистоплотностью. Игорь не знал, не проверял, да и не собирался. Он жил здесь пять лет и за это время ни разу не подумал зеркало заменить. Как и почти всё в этой квартире. Квартира была маленькой. Однокомнатной. С низким потолком, который давил на плечи, если стоять ровно, и с единственным окном, выходящим в стену соседнего дома — кирпичную, серую, в мокрых разводах от вечного петербургского дождя. Окно выходило на запад, и солнце заглядывало сюда редко, только в июле, в сумерки, на полчаса. Игорь привык. Ему нравилось, что нет лишнего пространства, нет пустоты, которую надо заполнять. Сам он был таким же — без лишних жестов и лишних слов. Диван стоял у стены, продавленный, с вылезшими пружинами, которые впивались в спину, если сесть не под тем углом. Игорь знал все опасные места и избегал их, садился левее, чуть согнувшись, подкладывая подушку, которая была тоньше, чем должна быть. Кухонный стол держался на трёх ногах, четвёртая была подклеена синей изолентой, и это держалось уже два года, что казалось маленьким чудом. Игорь иногда смотрел на эту ножку и думал: «Вот так и я — вроде сломанный, а стою». Холодильник старый, советский, с облупившейся эмалью, гудел по ночам так, что сначала хотелось выключить его из розетки, а потом привык. Теперь его гул был частью тишины. Игорь даже не замечал его, пока не ложился спать, тогда гул становился фоном, колыбельной, которую поёт больной зверь. Сегодня этот зверь гудел особенно настойчиво. Или это в груди у Игоря гудело? Он смотрел на своё отражение и чувствовал себя идиотом. Слово было точным — не дураком, не неудачником, а именно идиотом, потому что идиотами становятся добровольно, по собственной глупости. А он сейчас делал именно это — добровольно, сознательно, после долгих раздумий, шёл на мероприятие, где его не ждали, где он был чужим, где он не умел себя вести, где на нём был чужой пиджак, который не сидел и пах не его потом. Пиджак он держал в руках и сейчас, серый, в мелкую полоску, которую почти не видно при тусклом свете, но если присмотреться, полоски были, как на дешёвых костюмах из вторых рук. Игорь взял его напрокат в ателье на Лиговском проспекте — маленьком, заваленном коробками, с запахом утюга и растворителя. Зашёл туда два дня назад, в обед, когда был свободный час между дежурствами. Девушка за прилавком, лет двадцать пять, с чёлкой, подведёнными глазами и апатичным голосом смерила его взглядом с ног до головы. — На свадьбу? — спросила она, даже не пытаясь скрыть, что вопрос риторический. — На мероприятие, — ответил Игорь. — Пиджак нужен? Костюм? — Пиджак. Она вытащила несколько вариантов — тёмные, светлые, с пуговицами и без. Игорь выбрал этот, серый, потому что он меньше всего походил на полицейский. Она сняла мерки — быстро, профессионально, пальцы холодные и быстрые. — Ваш размер сорок восьмой, но если мероприятие подразумевает активность, — сказала она, записывая что-то в блокнот, — то берите на размер больше, иначе будет некомфортно. Он взял на размер больше. Всё равно было как-то не очень. Теперь, глядя в зеркало, Игорь видел, что плечи трещат при каждом движении, а рукава заканчиваются выше запястий — где-то на полтора сантиметра, так что из-под них видны манжеты его собственной белой рубашки. Рубашка была новой, купленной в «Пятёрочке» за пару дней до этого, три штуки за пятьсот рублей, одна надевается, вторая лежит в шкафу на завтра, третью он порвал, когда пытался примерить, потому что грудь широкая и пуговицы не сошлись на животе. Эта, первая, сидела сносно, не идеально, но хотя бы не трещала. Игорь посмотрел на свои руки, торчащие из коротких рукавов. Руки были большие, грубые, с разбитыми костяшками, след от старой драки, где он схватился с грабителем в переулке, и тот ударил его трубой. С левого предплечья смотрела татуировка — якорь, набитая ещё в армии, в девятнадцать лет, когда он был глупым и хотел казаться старше. Теперь она казалась не глупостью, а напоминанием — о том, что он был, о том, что не изменился. Якорь, который держит его на месте, не даёт утонуть. Или, наоборот, тянет ко дну. Пуговица на животе пиджака висела на честном слове, нитка почти перетёрлась, и Игорь чувствовал, что если глубоко вдохнуть или поднять руки слишком резко, она отскочит и покатится по полу. Он даже представил, как это будет: пуговица, маленькая, серая, падает на паркетный пол, звенит, катится под диван, а он стоит с расстегнувшимся пиджаком перед Разумовским, и все смотрят. И смеются. Бред. Он провёл пальцем по пуговице, проверил — держится. Чудо не иначе. Галстук тёмно-синий, шёлковый, тоже из ателье на Лиговском, и тоже не его. Девушка за прилавком спросила: «Вам помочь с узлом?» — и он ответил: «Справлюсь». Не справился. Он перевязывал этот галстук уже семь раз — каждый узел получался кривым. То слишком большим, то слишком маленьким, то съезжал набок, так что конец торчал в сторону, как указательный палец. Пальцы, привыкшие к грубой работе, к рукоятке пистолета, к наручникам, к дубинке, к ремню безопасности в машине, скользили по шёлку, не могли схватить нужную длину. Шёлк был холодным и скользким, как змея, и Игорь злился на него, на себя, на весь этот вечер. — Да чтоб тебя, — прошипел он в очередной раз, затянул узел как попало — криво, с перекосом — и просто сунул широкий конец за ворот рубашки, внутрь, к телу, чтобы не видно было. Потом подумал и сунул ещё глубже — под футболку, которая была под рубашкой. Футболка была белой, новой, из того же набора из «Пятёрочки», и под ней, на груди, было тепло. Игорь прижал конец галстука к этому теплу, чтобы не торчал, чтобы не вылезал, когда он будет двигаться. На ногах ботинки. Свои. Кожаные, тяжёлые, с металлическими вставками на носках, которые защищали пальцы при ударе. Они были старыми, потёртыми, с царапинами на мысках и натоптанными задниками. Игорь купил их три года назад в армейском магазине и с тех пор не снимал, они были удобными, привычными, надёжными. В них он бегал, дрался, ходил по мокрым улицам, топтал лестницы, упирался носками в пол, когда задерживал преступников. Теперь он смотрел на них и думал: «Плевать. В туфлях я драться не умею». Кто-то на мероприятии заметит — ну и пусть. Он перевёл взгляд с ног на тумбочку, стоящую у стены. Деревянная, старая, с облезлой краской и тремя выдвижными ящиками, которые заедали, если не нажать на определённое место. На тумбочке лежали три предмета, они лежали там всегда, но сегодня Игорь смотрел на них с особенным вниманием. Первое — удостоверение в коричневой корочке. Кожа обложки была тёплой от того, что лежало рядом с батареей, которая грела кое-как старые чугунные секции, ржавые, с кранами, которые не закрывались до конца. Игорь взял удостоверение в руки, провёл пальцем по тиснёному гербу. Открыл. На пластиковой странице его лицо, злое, с недосыпом. Фотография была сделана год назад, когда он только получил звание майора и был вынужден сфотографироваться в фотоателье при отделе. Он не улыбался, не умел для камеры. На фотографии он выглядел старше, чем был, морщины вокруг глаз, складка между бровями, тени под глазами. Печать отдела, подпись начальника, звание — майор полиции. Игорь закрыл удостоверение. Он не был горд званием. Он был горд тем, что делал, — ловил плохих людей. А Разумовский был плохим. Он знал это, знал нутром, чуйкой, тем самым шестым чувством, которое не подводило его за двадцать лет службы. Разумовский воровал деньги, отмывал их через благотворительные фонды, прикрывался связями с городскими чиновниками. Но доказательств не было, ни одного документа, ни одной подписи, ни одного свидетеля. Три года следствие топталось на месте. Три года Игорь читал отчёты, злился, хотел схватить Разумовского за горло. Но начальство говорило: «Нет доказательств, Гром. Не лезь». Игорь лез. Сегодня, снова. Он сунул удостоверение во внутренний карман пиджака, в тот, что был слева, у самого сердца. Похлопал по ткани, почувствовал твёрдую корочку. Карман был глубоким, и Игорь засунул руку внутрь, чтобы проверить, достал до самого дна. Хорошо. Не выпадет. Второй предмет — наручники. Два металлических кольца, соединённых короткой цепочкой, блестящие от старости, с царапинами и потёртостями на дужках. Игорь взял их в руку, металл обжёг ладонь холодом. В квартире было не жарко, батареи грели слабо, и Игорь часто спал в свитере, но сейчас он не замечал холода. Наручники были тяжёлыми, знакомыми до боли. Он надевал их на сотни людей, на пьяных хулиганов, которые дрались в баре, на грабителей, которые вырывали сумки у старух, на одного маньяка в подвале на окраине, тот выбил ему зуб и смеялся в лицо, пока Игорь защёлкивал замки. Сегодня он мог надеть их на Разумовского. Или, если всё пойдёт не по плану, Разумовский наденет их на него. Не физически — нет. Как-то иначе. Психологически. Игорь прогнал эту мысль и сунул наручники в левый карман брюк, широкий, удобный. Похлопал по бедру, твёрдые, успокаивающие. Третий предмет — пистолет. Макаров, старый, с потёртым прикладом, с царапиной на стволе, с рукояткой, которая привыкла к его руке. Игорь взял его, взвесил на ладони, привычно. Ствол смотрел в стену, магазин полный, патрон в стволе. Затвор взведён. Игорь поднял пистолет к глазам, посмотрел на прорезь целика, на мушку. Чисто. Готов. Но он знал, на мероприятии металлодетекторы. На входе стоят здоровые парни в чёрном, с гарнитурами в ушах, и сканируют всех гостей. Женщины в бриллиантах, мужчины в смокингах — все проходят через рамки. Они не любят, когда копы приходят с оружием, это портит атмосферу, создаёт напряжённость. Игорь вздохнул, выдох был длинным, сквозь зубы. Он нажал на защёлку, вынул магазин, металлический, тёмный, с патронами внутри. Нажал на затвор, выщелкнул патрон из ствола, маленький, медный, тёплый от прикосновения пальцев. Патрон упал в ладонь, Игорь посмотрел на него секунду, потом засунул в карман — отдельно, чтобы не забыть. Пистолет поставил на предохранитель, три щелчка, которые он мог сделать с закрытыми глазами. Положил оружие в ящик тумбочки, средний, самый глубокий. Крышка закрылась с глухим стуком. Игорь провёл пальцами по деревянной поверхности, шершавой, старой, в царапинах. Дома. Безопасно. Но он чувствовал себя голым без пистолета. Почти физически, как будто с него сняли слой кожи. Пустота в правом кармане, где всегда лежало оружие, была слишком заметной. Игорь дёрнул плечом, поправил пиджак и ничего не почувствовал. Только лёгкость. Противная, неправильная лёгкость. Часы на левом запястье — старые «Касио» на резиновом ремешке, с потрескавшимся стеклом и потёртым циферблатом. Они показывали 20:15. Через сорок пять минут начало. Ехать до «Ленинград Центра» полчаса, если без пробок, плюс ещё десять минут на парковку и подход. Время поджимало. — Пора, — сказал Игорь вслух, сам себе. Голос в пустой квартире прозвучал глухо, как из бочки. Никто не ответил, и он не ждал ответа. Он вышел из комнаты в коридор — узкий, тёмный, с вешалкой на стене и старым ковриком у двери. Подошёл к двери, проверил замок — и так закрыто, но привычка. Захлопнул за собой дверь. Замок щёлкнул привычно, надёжно. Два оборота ключа. Лифт не работал, сломался ещё в прошлом месяце, и жильцы ходили пешком по лестнице, ругаясь на всё, что можно ругать. Игорь спускался со второго этажа, перешагивая через ступеньки, на которых была выбита плитка. В подъезде пахло сыростью, мокрым бетоном и кошачьей мочой — кто-то из соседей держал кошку, которая метила углы. Игорь привык, не замечал. На улице его встретил дождь. Мелкий, противный, петербургский дождь, который шёл с самого утра и не собирался заканчиваться. Небо было цвета мокрого бетона, тяжёлого, серого, без единого просвета, без намёка на солнце. Фонари уже зажглись, хотя было всего полдевятого вечера, и расплывались в воздухе жёлтыми, размытыми пятнами. Запах — мокрый асфальт, прелые листья, выхлопные газы от машин, которые стояли вдоль тротуара. Игорь поднял лицо к дождю, капли упали на щёки, на лоб, на закрытые глаза. Холодные. Бодрящие. Он поймал такси через приложение — серая «Шкода», припаркованная прямо у подъезда, с мокрой крышей и включёнными фарами. Водитель — мужик лет пятидесяти, в старой кепке-восьмиклинке, с лицом человека, который видел всё на свете и ничему уже не удивлялся. Игорь сел на заднее сиденье, стараясь не помять пиджак, сел на край, чтобы не прижимать ткань к спинке, и назвал адрес. — В «Ленинград Центр»? — переспросил водитель, глядя на него в зеркало заднего вида. Бровь приподнялась — он явно оценил и пиджак, и галстук, и тяжёлые ботинки. — Вы туда на работу? — Вроде того, — буркнул Игорь. — А выглядите как на похороны. Простите за прямоту. — Спасибо, — сказал Игорь. Он не знал, что ещё ответить. Дорога заняла двадцать пять минут — почти без пробок, потому что вечер воскресенья, центр уже разгрузился. Игорь смотрел в окно — на Казанский собор, на Невский проспект, на набережную канала Грибоедова, на мосты, на знакомые вывески. Он любил этот город за его красоту, за его тяжесть, за его людей. За то, что он — его. Именно поэтому он ехал сейчас туда, где его не ждали, чтобы ловить человека, которого никто не мог поймать. Мысли путались. Игорь прокручивал в голове досье, все семь раз перечитанных страниц, все пометки, все сомнительные факты. Разумовский. Двадцать восемь лет. Образование высшее, экономический факультет СПбГУ, выпуск с отличием. Благотворительный фонд помощи детям с онкологическими заболеваниями — официально зарегистрирован, с отчётами, с аудиторскими проверками, с налогами. Связи с администрацией города — на фото с вице-губернатором на открытии новой школы, на приёме в Смольном, на дне города. Подозревается в организации преступной сети, в отмывании денег, в использовании подставных фирм. Но доказательств — ноль. Три года следствие топчется на месте, три года оперативники собирают информацию, три года Игорь читает отчёты и заводится. Вчера он сидел у себя в кабинете до полуночи, перечитывал все бумаги, искал трещину, зацепку, которую упустили другие. Не нашёл. Но знал, что она есть. Сердце стучало, ровно, тяжело, как метроном. Игорь положил ладонь на грудь, поверх рубашки и галстука, почувствовал, как бьётся под рукой — глухо, мощно. Он не волновался. Не в том смысле, как волнуются перед экзаменом. Он собрался, как перед боем, как перед штурмом, как перед тем, что изменит жизнь. Он не знал тогда, насколько сильно изменит. — Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у тротуара. Игорь расплатился, наличными, потому что картой не пользовался, и накинул сверху сотку. За понимание. За молчание. За то, что не задавал лишних вопросов. Водитель кивнул, спрятал деньги в бардачок. — Удачи вам, — сказал он. И в голосе было что-то — не ирония, не насмешка, а странная, почти родительская забота. Игорь кивнул в ответ, вылез из машины и поднял голову. «Ленинград Центр» сиял. Стеклянное здание в форме полумесяца упиралось в тёмное небо, отражая тысячи огней — синих, белых, золотых, которые лились с крыши, с фасада, из окон. Подсветка была сложной, многоцветной, и создавала иллюзию сказки — стеклянной, хрупкой, ненастоящей. У входа стелилась красная дорожка, мокрая, скользкая от дождя, но всё ещё красная, и по ней шли гости. Женщины в длинных платьях, чёрных, красных, синих, из шёлка и бархата, блестящие под светом софитов. Мужчины в смокингах и дорогих костюмах, сшитых на заказ, отутюженных до хруста, с бабочками и запонками. Смех, звон бокалов, вспышки фотокамер, запах дорогого парфюма, который перебивал даже запах дождя и мокрого асфальта. Всё это было слишком ярким, слишком нарядным, слишком праздничным и совершенно чужим. Игорь сделал шаг. И сразу понял — он здесь лишний. Не просто лишний — инопланетный. Слишком высокий, он возвышался над толпой на целую голову, и взгляды автоматически цеплялись за него, когда он проходил мимо. Слишком грубый, его широкие плечи, тяжёлые ботинки, грубые черты лица, татуировка на руке, которую он не мог скрыть, — всё это не вписывалось в мир из стекла и шёлка. Слишком неправильный, он был здесь не как гость, а как враг. И тело знало это, даже если разум гнал эту мысль прочь. Он сделал глубокий вдох, влажный воздух смешался с парфюмом, и в этом запахе он уловил что-то ещё — запах страха. Странный, липкий, холодный, где-то в солнечном сплетении. Игорь не боялся пуль, не боялся ножей, не боялся пьяных хулиганов и вооружённых грабителей. Но Разумовский был другим. И этот страх был не за жизнь, за что-то другое. За себя. За то, что он мог измениться. — Работа, Гром. Просто работа, — сказал он себе шёпотом, почти беззвучно, одними губами. И шагнул вперёд. Охрана была вежливой и непроницаемой — двое здоровых парней в чёрных костюмах, с гарнитурами в ушах, с профессиональным недоверием к каждому гостю. Они стояли по бокам от металлодетектора, гладкого, серого, с мигающим зелёным индикатором. — Пригласительный, — сказал один из них. Голос низкий, без интонации. Игорь протянул подделку, плотную бумагу с водяными знаками, которую сделал в отделе, на копировальной технике. Пальцы не дрожали, он коп, он умеет держать лицо. Но внутри, в животе, что-то сжалось, туго, болезненно, как перед прыжком в холодную воду. Охранник повертел бумагу в руках, поднёс к свету, сверил с данными в планшете. Время растянулось, секунды стали минутами, минуты вечностью. Игорь не дышал. — Проходите, — кивнул охранник, возвращая бумагу. Игорь выдохнул, через нос, почти беззвучно. Сердце замедлилось на удар, второй. Он перешагнул через металлодетектор — и тот пискнул на ботинки, металлические вставки, которые он забыл предупредить. Охранник поднял бровь, посмотрел на ноги Игоря, потом на его лицо. — Ботинки, — пояснил Игорь. — Спецобувь. Охранник смерил его взглядом, долгим, оценивающим, и махнул рукой: проходи. Игорь шагнул внутрь. Первое, что ударило — свет. Хрустальные люстры, висящие на высоте двух этажей, рассыпали тысячи бликов по белому мраморному полу. Пол был тёплым, с подогревом, как в дорогих отелях, и Игорь чувствовал это сквозь подошву ботинок. Тепло поднималось от ног вверх, смешиваясь с холодом в груди. Зеркальные стены отражали всё и сразу — гостей, люстры, самого Игоря, который выглядел в этих отражениях чужим, неправильным, нездешним. Он видел себя в каждом зеркале — огромного, грубого, с кривым галстуком и короткими рукавами, и это зрелище не добавляло уверенности. Люди, много людей. Они разговаривали, смеялись, двигались плавно, как в замедленной съёмке. Шёпот, звон бокалов, шуршание платьев, цоканье каблуков по мрамору. Запах — дорогой парфюм, который смешивался с запахом цветов. Орхидеи стояли в напольных вазах, огромные, белые и розовые, с тяжёлыми лепестками, которые блестели от влаги. Запах алкоголя, виски, коньяк, шампанское — висел в воздухе. Второе — звук. Струнный квартет играл на первом этаже, у фонтана. Фонтан, да, внутри здания, был мраморным, с золотыми рыбками, которые плавали в подсвеченной воде. Квартет играл что-то классическое, меланхоличное, может быть, Вивальди, может быть, Бах. Игорь не разбирался в классике, не знал названий, не мог отличить одно от другого. Но музыка лилась сверху, обволакивала, создавала иллюзию, что здесь — другой мир. Мир, где нет преступлений, нет крови, нет грязи. Мир, в котором Игорь был лишним. Игорь знал, что это иллюзия. За этим блеском — деньги, грязные деньги. За этими улыбками — ложь. За этим миром — Разумовский. Он взял с подноса у проходящего официанта бокал, прозрачный, хрустальный, на тонкой ножке, с апельсиновым соком внутри. Официант был молодым, не старше двадцати, в белой накрахмаленной рубашке, с маленькой чёрной бабочкой. Он улыбнулся Игорю, профессионально, бездушно, одними губами, глаза не задействовал. Игорь не улыбнулся в ответ. Не умел улыбаться, когда работал. Сок был холодным, кисловатым, приятно обжигал горло. Игорь сделал глоток, только один, и сделал вид, что изучает картины на стенах. Они висели вдоль лестницы, огромные полотна в золотых рамах, абстрактные, с разноцветными пятнами и хаотичными линиями. Ничего, что могло бы его задержать. Он смотрел на них, но не видел, глаза скользили по пятнам и линиям, не цепляясь, не запоминая. На самом деле он считал. Три выхода: главный, через который он вошёл, за спиной, широкий, с опускающимся шлагбаумом для машин; западный, направо, через стеклянную дверь, ведущую на террасу, с которой открывался вид на Невский; восточный — налево, через коридор, упирающийся в пожарную лестницу, запертую снаружи. Четыре камеры наблюдения: две на колоннах, на высоте пяти метров; одну за фонтаном, скрытую в орхидеях; четвёртую, прямо над его головой, на втором ярусе, за зеркальным стеклом, которое не отражало, а просвечивало. Два охранника у фуршетного стола, в штатском, в чёрных пиджаках, но Игорь узнал их по выправке, по тому, как они стояли, слегка расставив ноги, готовые к движению. Ещё один у лестницы, в форме службы безопасности, с радиотелефоном в руке. И никого похожего на Разумовского. Игорь переместился ближе к фонтану. Встал так, чтобы видеть весь зал, от входа до сцены, где квартет играл что-то новое, более грустное, с длинными нотами, которые повисали в воздухе. Время шло медленно и вязко. 21:00. 21:15. Разумовского не было. Мысли зашевелились, липкие, тревожные. Может, он не придёт? Может, информация была ложной? Может, его уже раскрыли, и сейчас, через минуту, два охранника из-за фуршета двинутся к нему, и всё закончится, так и не начавшись? Игорь потрогал наручники в кармане — металл был тёплым от тела. Успокаивало. — Вы кого-то ищете? — раздался голос за спиной. Игорь вздрогнул. Плечи дёрнулись, бокал в руке качнулся, сок плеснул через край, упал на мраморный пол. Голос был тихий, спокойный, почти ласковый, как у человека, который не сомневается, что его услышат. Но в нём было что-то — подводное течение, холодное и опасное, от которого у Игоря похолодели кончики пальцев. Рука с бокалом замерла на полпути ко рту. Он обернулся, медленно, собирая лицо в привычную маску спокойствия. Перед ним стоял мужчина. Высокий, под метр восемьдесят, худощавый, жилистый. Орлиный профиль, нос с горбинкой, подбородок острый, линия челюсти резкая. Рыжие волосы до плеч, уложенные в каре, цвета старой меди, при свете люстр они вспыхивали огнём. Чёрный костюм безупречного кроя, белая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстёгнуты, видна ключица. На левой руке — серебряное кольцо, тонкое, без камней. Глаза — голубые. Светлые, прозрачные, почти ледяные. Не тёплые, не глубокие, а холодные, как вода в проруби. И в этой голубизне — пустота. Ни тепла, ни холода, ни жизни. Просто пустота, в которой Игорь увидел своё собственное отражение. И в этой пустоте — улыбка. Вежливая, светская, уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы не выглядеть злым. Но глаза не улыбались. Они сканировали. Игорь почувствовал холод. — Я никого не ищу, — сказал он. Голос сорвался на хрип. — Ложь, — тихо сказал Разумовский. — У вас ужасный пиджак. Рукава короткие. Манжеты дешёвые. И вы пятый раз трогаете левое ухо. Микрофон? Игорь замер. Сердце ухнуло вниз. — Я здесь не как коп. — Конечно. Как гость, который забыл снять обручальное кольцо, а вы не женаты. Который смотрит не на картины, а на выходы. Три выхода, четыре камеры. Я прав? — Я не… — Вы плохо врёте, майор. Это разочаровывает и подкупает. Игорь покраснел. Шея горела, уши горели. Стыд и злость смешались в комок. — Я знаю вас, — Разумовский шагнул ближе. — Игорь Константинович Гром, майор полиции. Герой интернета. Борец с коррупцией. И ужасный шпион. — Он улыбнулся ледяной улыбкой. Голубые глаза смотрели сквозь Игоря, как сквозь стекло. Игорь открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Из-за спины Разумовского бесшумно выросла фигура. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха. Просто секунду назад никого не было, а теперь есть. Олег Давидович Волков. Высокий, метр восемьдесят пять-восемьдесят восемь, на полголовы выше Разумовского, на пару сантиметров ниже самого Игоря. Широкий в плечах, грудь колесом. Чёрная водолазка, чёрный пиджак, чёрные брюки, всё глухое, без единого светлого пятна. Волосы почти чёрные, слегка растрёпанные. Лицо бледное, резкие скулы, шрам над левой бровью. Глаза светлые, почти белые, с крошечными зрачками. Пустые. Смотрит так, будто Игорь уже труп. Без угрозы. Без агрессии. Просто констатирует факт. — Олег, не пугай человека, — не оборачиваясь, сказал Разумовский. — Он коп, — голос Волкова низкий, с хрипотцой, как гравий. — Я не представлялся. — Твоя фотка в ориентировках. И ты самый высокий в зале. Позорное наблюдение, майор. — Олег, оставь нас. — Нет. — Я сказал. — У него под пиджаком наручники. Игорь машинально коснулся кармана. Выдал себя. Разумовский улыбнулся. Голубые глаза блеснули в свете люстр, холодно, как лёд на солнце. — Поэтому я хочу поговорить, — сказал он. — Игорь, пройдёмте к окну. Он развернулся и пошёл, плавно, бесшумно, как по воде. Волков шагнул следом, как тень, как пёс, который не спускает глаз с хозяина. Игорь стоял. Внутри два голоса: один — «уходи, ловушка», второй — «останься, шанс». Считал до трёх. До пяти. Пошёл. У панорамного окна, за которым Невский блестел огнями в дожде, Разумовский прислонился к стеклу плечом. Руки в карманы. Волков застыл в трёх шагах, скрестив руки на груди. — Зачем вы здесь, майор? Честно. Игорь смотрел на него. Потом на Волкова. — Честно? — Честно. — Я здесь, потому что ты — преступник. И я хочу тебя посадить. Как-нибудь так. Тишина. Квартет играл грустное. Разумовский смотрел на Игоря пять секунд. Десять. Пятнадцать. Голубые глаза были непроницаемы, как лёд, как стекло, как замёрзшее озеро. Потом он рассмеялся. Тихо, искренне, впервые за вечер по-настоящему. — Ты интересный, Гром, — он перешёл на «ты» легко, будто век знакомы. — Правду говоришь. Даже когда это глупо. Отклеился от окна, шагнул ближе. Слишком близко. — Я не преступник в том смысле, как ты ищешь. Не ворую, не убиваю. Я делаю вещи, которые ты не поймёшь. Но хочешь ловить — лови. Только охотник может стать добычей. — Угроза? — Обещание. Волков кашлянул, коротко, предупреждающе. — Мы ещё увидимся, майор, — сказал Разумовский. — Возможно, раньше, чем ты думаешь. Марго, запиши. Из динамика телефона, в кармане Разумовского, раздался ровный женский голос: — Записала, Сергей Дмитриевич. «Увидимся раньше, чем вы думаете». Сохранить как напоминание? — Да. На неделе. Разумовский кивнул коротко, вежливо. Развернулся и пошёл к выходу. Волков за ним. Но перед тем, как скрыться в толпе, Волков обернулся. Посмотрел на Игоря в упор светлыми, пустыми глазами. И улыбнулся. Страшно. Медленно. Многообещающе, как смотрят на еду. Игорь остался стоять у окна с пустым бокалом. Внутри холод. Снаружи — мерзкий дождь. А голубые глаза Разумовского всё ещё смотрели на него, даже когда их уже не было в зале. Он вышел через двадцать минут. Дождь усилился, лил как из ведра, крупными холодными каплями, которые били по лицу, по плечам, по голове. Пиджак промок за секунды, ткань намокла, потяжелела, облепила тело. Галстук обвис мокрой тряпкой. Волосы с гелем слиплись противными сосульками и стекали по лбу. Такси не взял, пошёл пешком к метро. Ботинки хлюпали по лужам. Вокруг бежали люди под зонтами, в капюшонах, пряча лица. А Игорю было всё равно. Он шёл медленно, смотрел себе под ноги, переваривал. В голове крутилось: «Ты интересный», «охотник — добыча», «увидимся». И голубые глаза Разумовского, пустые, как зимнее небо. И улыбка Волкова, белые зубы, пустые глаза. В метро сел в пустой вагон. Лбом в холодное грязное стекло в разводах, в каплях, в чужих отпечатках. Смотрел на своё отражение — чужой, бледный, разбитый, с тёмными кругами под глазами. — Ты влип, Гром, — сказал он отражению. Отражение не спорило. Поезд нырнул в туннель. Темнота. Стук колёс. Игорь знал, что он вернётся. Не потому что работа. Не потому что долг. Потому что сам захочет. И это пугало больше всего.