Зона (не) комфорта

***

Первые три дня Лёша принимал таблетки украдкой. Он выработал систему: просыпался раньше Саши — на полчаса, пока Парадеев досматривал последние сны, — и тихо, как мышь, пробирался к шкафу. За обувной коробкой, в старом носке без пары, лежала заветная упаковка. Он выдавливал таблетку, глотал без воды — вода шумела в кране, могла разбудить, — и замирал, прислушиваясь к Сашиному дыханию. Ровное. Не проснулся. Таблетка была маленькой, белой, безвкусной. Лёша не знал, чего ожидать. Что мир вдруг станет ярче? Что голова прояснится, как небо после грозы? Что он вдруг поймёт всё, чего не понимал раньше? Ничего такого не произошло. В первый день его просто клонило в сон. Он клевал носом, пока готовил Саше завтрак, и чуть не порезал палец, нарезая помидоры. Саша, проходя мимо, заметил и рявкнул: — Ты чего как муха сонная? Опять ночью с Эксайлом переписывался? — Нет, Саш. Просто не выспался. — Конечно, не выспался. Ты же целыми днями ничего не делаешь, с чего тебе уставать? Лёша не спорил. Спорить — значит получить ещё порцию презрения или, хуже, подзатыльник. Он просто кивал и продолжал резать помидоры. Пальцы всё ещё подрагивали, но дрожь стала чуть тише. Как будто кто-то прикрутил громкость. На второй день добавилась заторможенность. Лёша ловил себя на том, что застывает посреди комнаты, уставившись в одну точку. Мысли не текли — они застревали, как старая кассета в магнитофоне. Он забывал слова. Простые, бытовые. «Дай мне... ну это... ну которым режут». Саша смеялся и называл его деградантом. Лёша смеялся в ответ, но внутри холодел. Врач предупреждала про побочные эффекты. Но что, если она ошибалась, и лекарство не помогает? Что, если он действительно тупеет, как говорил Саша, и теперь уже окончательно? Вечером второго дня он долго сидел на полу в ванной, запершись, и смотрел на свои руки. Они дрожали меньше. Совсем чуть-чуть, но меньше. Он держал перед собой ладонь и видел: пальцы уже не пляшут так, как в ту ужасную ночь. Мелкая дрожь осталась, но крупная, рвущая, ушла. — Значит, работает, — прошептал он своему отражению в кафеле. — Работает. Отражение ничего не ответило, но Лёше показалось, что оно смотрит на него чуть осмысленнее, чем обычно. На третий день кое-что изменилось. Лёша проснулся раньше Саши, принял таблетку и вдруг понял, что не боится. Нет, страх никуда не делся — он всё ещё был там, в глубине, как старая заноза. Но поверх страха лежало что-то новое. Какая-то тонкая, едва заметная плёнка спокойствия. Как будто мозг наконец получил смазку и перестал скрежетать. Саша проснулся, потянулся и, не глядя на Лёшу, бросил: — Сегодня стрим у Фрамы. Вечером. Будь готов. — Хорошо, — ответил Лёша. И тут случилось странное. Раньше он бы сразу начал прокручивать в голове сценарии: как он сядет, как улыбнётся, как выполнит любую команду, лишь бы Саша был доволен. А сейчас он просто подумал: «Хорошо, значит, вечером у Фрамы». И всё. Мысль не размножилась на тысячу тревожных осколков. Она просто лежала в голове — одна, ровная, спокойная. Лёша замер с ложкой в руке. — Ты чего застыл? — Саша нахмурился. — Ничего. Просто задумался. — Ну-ну. Ты и так еле соображаешь, не перегружайся. Лёша кивнул. Но где-то внутри него крошечный, только что родившийся голос — голос, который ещё не умел говорить громко, — прошептал: «Я соображаю. Я соображаю лучше, чем он думает». И это было настолько ново, что Лёша чуть не расплакался прямо над яичницей. Вечером они поехали к Фраме. Квартира Ермолаева снова гудела голосами. Данила Горила, как всегда, занимал собой полдивана, Влад настраивал свет, Андрей Кокошка уже сидел в своём углу и издавал периодические скрипы, листая телефон. Илья стоял у окна и сразу же поймал взгляд Лёши. Они не переписывались с того самого дня. Илья только раз написал: «Как ты?» — и Лёша ответил: «Пью. Тихо». Этого хватало. Илья кивнул ему сейчас — едва заметно, одними глазами. Лёша кивнул в ответ. Саша этого не заметил. — О, Коржик! — заорал Фрама, выходя из кухни с пивом. — Живой ещё? А то Парадеев говорил, ты в последнее время совсем плохой. Засыпаешь на ходу, тупишь сильнее обычного. Я уж думал, ты там концы отдаёшь. — Нормально всё, — сказал Лёша. И голос его прозвучал ровнее, чем обычно. — Просто устал немного. — Устал он, — хмыкнул Саша, усаживаясь в кресло. — От чего? От безделья? Илья у окна напрягся, но смолчал. Стрим начался. Сегодняшняя тема была «Разбор подписчиков». Зрители присылали свои фотографии, комнаты, питомцев, а компания должна была комментировать. Лёшу, как обычно, усадили на отдельный стул перед камерой — для «реакций». Первые несколько фото прошли обычно. Потом пришло фото от какого-то парня: он стоял на фоне постера с аниме, в смешной шапке-лягушке, и держал в руках табличку «Коржик, ты лучший!». — О, у Лёши фанат, — заржал Данила. — Коржик, скажи что-нибудь. Поблагодари человека. — Спасибо, — сказал Лёша. — Приятно. Шапка классная. — Шапка классная? — переспросил Саша, и в его голосе появился знакомый опасный оттенок. — А что ещё ты можешь сказать? Ну-ка, развлеки народ. Сделай что-нибудь. Лёша обернулся. Встретился глазами с Сашей. Раньше он бы сразу начал суетиться, придумывать, как угодить, может, спел бы или станцевал — криво, нелепо, вызывая смех. Но сейчас он просто спросил: — Что сделать? — Да что угодно! — Саша развёл руками. — Ты же у нас звезда. Люди донатят, чтобы на тебя посмотреть. Отрабатывай. — Я не клоун, Саш, — сказал Лёша тихо. В комнате повисла тишина. Данила перестал жевать чипсы. Фрама замер с открытым ртом. Андрей Кокошка издал короткий, удивлённый скрип. Влад поднял глаза от камеры. Илья выпрямился. — Чего ты сказал? — переспросил Саша. Голос его был ледяным. Лёша сглотнул. Сердце забилось где-то в горле. Лекарство помогало думать, но оно не отменяло страх. Страх был всё ещё здесь, огромный, горячий, как печка. — Я просто... я просто хотел сказать, что могу просто ответить. Как человек. Не надо ничего делать. Просто сказать «спасибо». Разве этого мало? Саша медленно поднялся с кресла. Навис над Лёшей — огромный, накачанный, с вздувшимися на шее венами. — Ты, кажется, забыл, кто ты, — сказал он тихо, так тихо, что слышно было только ближайшим. — Ты — никто. Ты — мусор, который я подобрал. И ты будешь делать то, что я скажу. Понял? Лёша опустил глаза. В висках стучало. Лекарство шептало: «Ты не мусор». Страх орал: «Подчинись!». И страх был громче. — Понял, Саш, — прошептал он. — Прости. — Громче! — Понял! — Лёша почти выкрикнул это, и голос сорвался на визг. В комнате никто не смеялся. Даже чат притих — только одно сообщение проплыло: «Жесть, Парадеев реально страшный». Саша сел обратно. Стрим продолжился, но атмосфера была испорчена. Данила отпускал шутки, но без энтузиазма. Фрама пытался разрядить обстановку. Андрей молча скрипел. Влад сосредоточенно смотрел в монитор, делая вид, что ничего не произошло. Илья больше не смог стоять у окна. Он вышел на кухню и закрыл за собой дверь. После стрима, когда все начали расходиться, Илья нашёл момент. Он столкнулся с Лёшей в коридоре, пока Саша обсуждал с Фрамой что-то про донаты. — Ты как? — спросил он быстро. — Живой, — Лёша слабо улыбнулся. — Видел? — Видел. Ты ему ответил. Впервые. Я чуть не зааплодировал. — Он чуть не ударил меня. — Но не ударил же. При всех — не ударил. Это уже что-то. Лёша задумался. Илья был прав. Саша не ударил его при людях. Раньше ему было всё равно — он мог схватить за шкирку, толкнуть, дать подзатыльник. А тут... сдержался. Потому что остальные смотрели. Потому что даже Данила, вечно ржущий, нахмурился. — Лекарство пьёшь? — спросил Илья. — Пью. Кажется, помогает. Но я медленнее стал. Заторможенный. — Это побочка, пройдёт. Главное — не бросай. Ты сегодня был... другой. Чуть-чуть, но другой. Я заметил. Лёша хотел ответить, но в коридор вышел Саша. — Чего стоите? — он подозрительно посмотрел на Илью, потом на Лёшу. — Эксайл, у тебя своих проблем мало? Что ты к моему парню липнешь? — Я не липну, — спокойно ответил Илья. — Просто спросил, как дела. — Дела у него отлично. Дома буду спрашивать. Пошли, Коржик. Лёша послушно засеменил за Сашей. В дверях он обернулся и бросил на Илью короткий взгляд — благодарный и виноватый одновременно. Илья остался стоять в коридоре. Через минуту к нему подошёл Влад Роговский. — Тяжело смотреть? — спросил Влад тихо. — Тяжело. — Я тоже вижу. Все видят. Но никто не лезет. — Потому что Саша — ваш друг, — сказал Илья с горечью. — А Лёша — просто Лёша. Влад ничего не ответил. Только вздохнул и пошёл собирать аппаратуру. Дома Саша молчал всю дорогу, и это молчание было страшнее крика. Лёша знал: гроза будет позже. Когда они останутся вдвоём за закрытой дверью. Он не ошибся. Как только они вошли в квартиру, Саша схватил его за плечо и прижал к стене. Не сильно — так, чтобы зафиксировать, а не ударить. Но пальцы снова легли на старые синяки, и Лёша вскрикнул. — Ты что себе позволяешь? — прорычал Саша ему в лицо. — «Я не клоун»? Ты кто вообще такой, чтобы рта открывать? Ты — ничто! Ты существуешь, пока я разрешаю. Ты ешь мою еду, спишь в моей постели, живёшь за мой счёт. И ты будешь делать то, что я скажу. Понял?! Лёша смотрел на него. В голове всё ещё шумело лекарство. Оно не делало его смелым — нет. Но оно дало ему крошечную, микроскопическую паузу между стимулом и реакцией. Раньше он бы сразу заплакал, начал просить прощения, целовать Сашины руки. Сейчас он просто смотрел. Видел раздутые ноздри, красное лицо, сжатые челюсти. И впервые подумал: «Он не красивый, когда злится. Он страшный». — Понял, — сказал Лёша. — Я понял, Саш. — То-то же. А теперь — рот открыл и отрабатывай своё поведение. Лёша опустился на колени. Это было привычно. Это было знакомо. Но где-то внутри, под слоями страха и обожания, новый голос — тот самый, тихий, — сказал: «Когда-нибудь. Когда-нибудь я встану и уйду. Не сегодня. Но когда-нибудь». И Лёша спрятал эту мысль глубоко-глубоко, как таблетки за обувной коробкой. До лучших времён. Позже, когда Саша уснул, Лёша лежал на своём краю кровати и смотрел в потолок. Руки почти не дрожали. Голова была тяжёлой, но ясной — по крайней мере, яснее, чем раньше. Он думал о том, что сказал Илья. О том, что все видят. О том, что Данила Горила — вечно ржущий, вечно подкалывающий — сегодня нахмурился. О том, что Влад, вечно молчащий, вздохнул. Может быть, подумал Лёша, мир не делится на Сашу и всех остальных. Может быть, есть люди, которые не считают его мусором. Может быть, их больше, чем он думал. Он закрыл глаза. Завтра нужно будет принять ещё одну таблетку. И ещё одну. И ещё. Пока голос внутри не станет достаточно громким, чтобы сказать «нет». Пока он не станет достаточно сильным, чтобы уйти. Но пока — он здесь. В Сашиной постели. С Сашиными синяками на теле. И с Сашиным именем на губах. — Спокойной ночи, Саш, — прошептал он. Саша не ответил. Он спал. Ему никогда не снились кошмары — кошмары он оставлял для других. А Лёше в ту ночь приснился шарф. Тот самый, который он связал для Ильи. Кривой, с петлями разной длины, но тёплый. Во сне Илья надел его и улыбнулся. — Спасибо, Коржик. Я же говорил — ты не никто. Лёша проснулся в слезах. Но это были хорошие слёзы. Редкие. Драгоценные. Лекарство работало. Прошла неделя. Лёша принимал таблетки каждое утро, за полчаса до Сашиного пробуждения. Это стало ритуалом — тихим, тайным, почти священным. Он доставал упаковку из-за обувной коробки, выдавливал белую горошину на ладонь, секунду смотрел на неё и глотал. Без воды. Без звука. Без следа. Побочные эффекты постепенно отступали. Сонливость ушла, заторможенность сменилась странным, непривычным ощущением — будто мир вокруг стал чуть медленнее, но при этом понятнее. Как будто кто-то наконец протёр запотевшее стекло, через которое Лёша смотрел на реальность. Руки всё ещё дрожали — мелко, почти незаметно для окружающих, но ощутимо для него самого. Однако та крупная, рвущая дрожь, что мучила его в ту бессонную ночь, больше не возвращалась. Лёша начал спать. Не хорошо, не крепко — но хотя бы по четыре-пять часов за ночь. Для него это было роскошью. Саша, казалось, ничего не замечал. Он жил в своём ритме: зал, стримы, друзья, еда, секс. Лёша был частью этого ритма — такой же обязательной, как утренний протеин, и такой же неинтересной. Парадеев не всматривался в него, не задавал вопросов. Его устраивало, что Коржик функционирует. Готовит. Убирает. Открывает рот, когда нужно. Закрывает, когда не нужно. Но однажды вечером кое-что пошло не так. Был четверг. Саша сидел за компьютером, переписываясь с кем-то в чате. Лёша мыл посуду на кухне. Телефон Кореша, оставленный на диване, завибрировал. Экран зажёгся. Саша машинально глянул — и замер. Там было сообщение от Ильи. Эксайл: «Как ты себя чувствуешь? Таблетки ещё есть? Если нужно, я ещё куплю. Только скажи. Береги себя.» Саша прочитал сообщение. Прочитал ещё раз. Лицо его окаменело. Он не стал кричать. Не стал звать Лёшу. Он просто встал, взял телефон и пошёл на кухню. Лёша, услышав шаги, обернулся с мокрой тарелкой в руках — и тут же всё понял. По лицу Саши. По его глазам. По тому, как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон. — Таблетки, — сказал Саша тихо. — Какие таблетки, Лёш? Тарелка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о пол. Осколки разлетелись по кафелю. Лёша стоял босиком посреди белых керамических брызг и не мог пошевелиться. — Это... это просто витамины, — пролепетал он. — Илья сказал, что я худой. Что мне нужно... — Врёшь, — перебил Саша. Голос его был ровным, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты никогда не умел врать, Коржик. У тебя всё на лице написано. Где они? — Саш, пожалуйста, я всё объясню... — ГДЕ ОНИ?! Саша рявкнул так, что Лёша присел, закрывая голову руками. Инстинкт. Старая привычка. Он ждал удара — но удара не последовало. Саша просто стоял над ним, огромный, красный от гнева, и ждал ответа. — В спальне, — прошептал Лёша. — За обувной коробкой. В шкафу. Парадеев развернулся и пошёл в комнату. Лёша, переступая через осколки, побежал за ним — босиком, по холодному полу, не чувствуя боли от мелких порезов. Он вошёл в спальню как раз в тот момент, когда Саша вытащил из шкафа старый носок и извлёк из него упаковку. Повертел в руках. Прочитал название. Открыл, высыпал на ладонь оставшиеся таблетки — штук десять, не больше. — Дорогое, — прокомментировал он, разглядывая блистер. — Очень дорогое. Где взял деньги? Лёша молчал. Губы дрожали. — Я спрашиваю: где взял деньги? — Саша повернулся к нему, и Лёша увидел в его глазах что-то новое. Не просто злость — ревность. Дикую, собственническую ярость. — Эксайл дал? Этот твой «друг»? Который тебя «спасает»? — Мне нужно было, Саш, — Лёша говорил быстро, захлёбываясь словами, слёзы уже текли по щекам. — У меня руки тряслись, я не спал, я думал, что умру. Врач сказала, что без лекарства будет хуже. Я не хотел тебя беспокоить... — Врач? Ты ходил к врачу без меня? — Ты был в зале. Я не хотел мешать... Саша швырнул упаковку на пол и наступил на неё. Таблетки вылетели из блистера и рассыпались по полу — белые горошины на сером ковре. — Ты ходишь по врачам за моей спиной, — чеканил Саша, наступая на Лёшу. — Берёшь деньги у посторонних мужиков. Пьёшь какую-то дрянь, о которой я ничего не знаю. И всё это — тайно. Ты хоть понимаешь, что это называется предательством? — Предательством? — Лёша всхлипнул. — Саш, я просто лечился. Я не предавал... — Ты предал, — отрезал Парадеев. — Я тебя кормлю, одеваю, даю крышу над головой. Я терплю твою тупость, твою никчёмность, твои вечные сопли. А ты за моей спиной берёшь деньги у Ильи и пьёшь таблетки, чтобы «стать умнее»? Чтобы перестать меня слушаться? Чтобы уйти? — Я не хочу уходить! — Лёша упал на колени прямо в рассыпанные таблетки, схватил Сашу за штанину. — Я люблю тебя! Я всегда буду с тобой! Просто мне было плохо, очень плохо, я не знал, что делать... — Ты мог прийти ко мне. — Ты бы сказал, что я придумываю. Что я просто ленивый. Что мне не нужно лекарство, потому что я «и так нормальный для своих мозгов». Саша замолчал. Эти слова прозвучали слишком точно. Слишком похоже на то, что он действительно сказал бы. Лёша, стоя на коленях, поднял заплаканное лицо. — Ты бы не помог, Саш. Ты никогда не помогаешь. Ты просто пользуешься мной. А Илья... Илья просто заплатил за лекарство. Он ничего не просил взамен. Ничего. Это был второй раз за неделю, когда Лёша сказал что-то, чего раньше никогда не говорил. И Саша это заметил. — Ты изменился, — сказал он медленно. — Это всё таблетки. Они тебя настраивают против меня. — Они мне помогают думать! — Лёша почти кричал сквозь слёзы. — Я впервые за годы чувствую, что у меня есть голова на плечах! Что я не просто «дебил Коржик»! Что я могу что-то решать сам! Саша смотрел на него сверху вниз. Долго. Тяжело. Потом наклонился и одним резким движением собрал с пола оставшиеся таблетки — сколько смог поднять. — Больше ты эту дрянь пить не будешь, — сказал он, сжимая белые горошины в кулаке. — Я запрещаю. — Саш, нет! Мне нужно! Врач сказала... — Плевать, что сказала твоя врач! — он швырнул таблетки в унитаз, прошёл в туалет и спустил воду. — Всё. Конец. Ты не будешь больше тайком бегать по больницам и брать деньги у Ильи. Ты вообще с ним больше общаться не будешь. Я заблокирую его на твоём телефоне. — Саш, пожалуйста... — Заткнись. Лёша стоял посреди комнаты, среди осколков таблеток и осколков собственной жизни. Слёзы текли ручьём, плечи дрожали, но внутри — внутри горел тот самый новый голос. Тихий, но упрямый. Он говорил: «Это неправильно. То, что он делает, — неправильно. Ты имеешь право лечиться. Ты имеешь право на помощь. Ты имеешь право». Но вслух Лёша ничего не сказал. Он просто стоял и плакал, пока Саша демонстративно доставал его телефон и удалял контакт Ильи. — Вот так, — сказал Парадеев, возвращая телефон. — Теперь порядок. И чтобы я больше не слышал ни про какие таблетки. Понял? Лёша кивнул. Говорить он не мог — горло перехватило. — Ну и отлично. А теперь иди убери посуду. И осколки с пола. Порезался ведь уже, дебил. Лёша опустил глаза. На ступнях действительно были порезы — мелкие, кровоточащие. Он даже не заметил, когда успел. — Иди, — повторил Саша. — Чего встал? Лёша пошёл на кухню. На автопилоте собрал осколки, вытер кровь бумажным полотенцем, домыл оставшуюся посуду. Двигался он медленно, как робот с подсевшей батарейкой. А в голове крутилось только одно: «Что я буду делать завтра? Что я буду делать, когда снова не смогу уснуть? Когда руки опять затрясутся? Когда голоса в голове станут громче?» Ответа не было. Ночью Саша снова взял то, что считал своим. Без нежности, без слов, почти механически. Лёша лежал, уткнувшись лицом в подушку, и вспоминал трещины на потолке. Их было семь. Или восемь. Толчёк, потом ещё один, слизь. Когда Саша уснул, Лёша тихо встал и пошёл в туалет. Посмотрел на унитаз. Там, в трубах, растворились остатки его надежды. Белые горошины, которые помогали ему думать. Которые давали ему силы сомневаться. Он вернулся в спальню, лёг на свой край кровати и закрыл глаза. Илья удалён из контактов. Но номер телефона Лёша помнил наизусть. Он повторял его про себя, как молитву, как заклинание, как единственное, что у него осталось. Восемь-девять-два-три... Саша забрал таблетки, но он не мог забрать память. Он не мог забрать тот новый голос внутри. Он не мог забрать знание о том, что где-то есть человек, который приедет. В любое время. Без условий. Восемь-девять-два-три... Лёша уснул с этими цифрами на губах. Утро следующего дня началось с того, что Саша уехал в зал раньше обычного. Хлопнула дверь, затихли шаги на лестнице, и Лёша остался один. Он полежал немного, глядя в потолок. Потом встал. Руки дрожали — мелко, но непрерывно. Голова была тяжёлой, мысли путались. Он пошёл на кухню, налил стакан воды, выпил. Посмотрел на шкаф, где раньше лежали таблетки. Теперь там было пусто. Он сел на пол и заплакал. Тихо, беззвучно. Просто слёзы текли, а он даже не пытался их вытирать. Потом он встал, оделся и вышел из дома. Без цели. Просто шёл по улице, глядя под ноги, сворачивая в какие-то дворы, не разбирая дороги. Он думал о том, что будет, если он вернётся к врачу. Если расскажет, что Саша выбросил лекарство. Если попросит новый рецепт. Но врач спросит про Сашу. А что он скажет? «Мой парень считает, что мне не нужны таблетки»? «Мой парень спустил их в унитаз»? «Мой парень говорит, что я никто, и я начинаю ему верить»? Он шёл и шёл, пока ноги не принесли его к знакомой двери. Он поднял глаза. Квартира Фрамы. Лёша не знал, зачем пришёл именно сюда. Может, потому что это было единственное место, кроме Сашиной квартиры и больницы, где он бывал в последнее время. Может, потому что здесь его хотя бы замечали — пусть и смеялись. Может, потому что здесь был Илья. Он нажал на звонок. Дверь открыл Фрама — заспанный, в помятой футболке. Увидел Лёшу и удивлённо моргнул. — Коржик? Ты чего здесь? Без Саши? — Саша в зале, — сказал Лёша тихо. — Можно мне... можно мне просто посидеть? Немного. Я не буду мешать. Фрама смотрел на него — тощего, бледного, с красными глазами и дрожащими руками. Что-то в его лице изменилось. Ушла обычная насмешливость. — Заходи, — сказал он просто. — Чаю хочешь? — Хочу, — прошептал Лёша и переступил порог. Он не знал, что будет дальше. Но он сделал шаг. Маленький, кривой, неуверенный — но шаг. В сторону от Сашиного мира. В сторону чего-то нового, по ту сторону этого мира. В кармане у него лежал телефон. Без контакта Ильи. Но цифры всё ещё были там. В голове. Под сердцем. Восемь-девять-два-три...