Тайна черного ловеласа

Возвращение Лосяша домой в тот рассветный час было больше похоже на бегство преступника с места преступления, чем на путь уставшего ученого. Он не шел — он крался, прижимаясь к теням домов, вздрагивая от каждого шороха, от каждого щебетания проснувшейся птицы. Казалось, сама природа вот-вот крикнет ему вслед: «Вот он! Обманщик! Тот, кто осмелился надеть маску, чтобы поговорить с принцессой!» Его сердце, еще не пришедшее в себя после ночного потрясения, бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу и умчаться прочь вместе со своей тайной. В ушах до сих пор звучал её голос, такой ясный и полный доверия: *«Я обещаю»*. И его собственный, бархатный и лживый: *«Ровно через десять лет»*. Эйфория, пьянящая и острая, как крепкий алкоголь, смешивалась с грызущим, тошнотворным чувством вины. Он обрёк её. Обрёк на долгие, мучительные десять лет ожидания призрака, тени, миражa, созданного его собственным отчаянием. Но в то же время эта мысль согревала его ледяной внутренний холод. Теперь у него был секрет. Нить, пусть невидимая и призрачная, но связывающая его с ней прочнее, чем любая реальная связь. Дверь его дома захлопнулась с глухим стуком, отгородив его от наступающего утра. Он прислонился к ней спиной, закрыл глаза и несколько минут просто стоял, пытаясь перевести дух. Лаборатория встретила его знакомым запахом пыли, старой бумаги и остывшего ромашкового чая. Хаос на столе, который вчера казался символом поражения, сегодня выглядел как свидетельство его двойной жизни. Первым делом — уничтожить улики. Он снял с себя плащ и шляпу. Ткань, еще хранившая запах ночного леса и озера, казалась ему теперь не защитным облачением, а окровавленной одеждой убийцы. Он бережно сложил их, ощутив странную нежность к этим вещам — соратникам по его безумной авантюре, и бросил в жерло старой, никогда не использовавшейся по назначению печи. Пламя с жадным треском охватило ткань, языки огня лизали черную материю, превращая ее в пепел. Лосяш смотрел на это действо с каменным лицом, чувствуя, как с каждым сгорающим сантиметром сукна сгорает и часть его ночного «я». Остался лишь пепел и память. Затем он подошел к гитаре. Его пальцы с нежностью провели по грифу, по струнам, еще хранившим эхо последнего аккорда, сыгранного для неё. «Прости, друг», — прошептал он и аккуратно спрятал инструмент в потайной отсек за огромным книжным шкафом, задвинув его фолиантами по квантовой механике. Ирония судьбы: его самая сокровенная тайна теперь хранилась за стеной самых сложных и сухих знаний. И только тогда, когда все следы «Чёрного Ловеласа» были стерты с лица его мира, он рухнул на кровать. Физическое и эмоциональное истошение навалилось на него свинцовой плитой. Он надеялся, что сон сотрет всё, что случилось, превратит это в яркий, но всего лишь сон. Но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо, озаренное лунным светом, полное доверия и надежды. *** Сон, когда он наконец наступил, был коротким и тревожным. Его прервал настойчивый, быстрый, словно барабанная дробь, стук в дверь. Лосяш вздрогнул и сел на кровати. Солнце уже стояло высоко в небе, и его лучи нагло врывались в комнату, выхватывая из полумрака клубы пыли. Стук повторился, еще более нетерпеливый. «Лосяш! Лосяш! Откройте, пожалуйста! Это я, Нюша!» Голос. Её голос. Не призрачный шепот из ночи, а звонкий, полный жизни и неподдельного возбуждения. У Лосяша перехватило дыхание. Сердце снова забилось в паническом ритме. Она здесь. За дверью. И она знает. Нет, она не может знать. Но она что-то знает. Он натянул халат, поправил очки на носу и, сделав глубокий вдох, пытаясь придать своему лицу выражение сонного, слегка раздраженного ученого, отворил дверь. На пороге, запыхавшаяся, с развевающимися от быстрого бега бантиками, стояла Нюша. Щеки ее пылали румянцем, глаза сияли с такой интенсивностью, что, казалось, могли бы осветить всю его темную лабораторию без помощи солнца. В ее руках она сжимала краешек своего розового платья, и все ее существо vibrated от переполнявших ее эмоций. «Лосяш! Лосяш! Вы не поверите, что со мной случилось прошлой ночью!» — выпалила она, даже не поздоровавшись. Лосяш притворно сонно протер глаза и хрипло кашлянул. Он должен был играть свою роль. Роль скучного, далекого от романтики реалиста. «Нюша? — пробормотал он своим обычным, скрипучим, невыспавшимся голосом. — Что случилось? Выглядишь ты... крайне взволнованной. Квантовые колебания в континууме, что ли, нарушили фазы твоего сна? Или, быть может, гравитационные аномалии?» Он надеялся, что эта заумь ее отпугнет. Но нет. «Нет, нет, нет! — она захлопала в ладоши, войдя без приглашения и усаживаясь на его стул для посетителей, заваленный бумагами. — Это куда интереснее! Вчера Крош рассказывал нам страшилку... ну, про одного типа... Высокого, в черном, который ходит по ночам. Чёрный Ловелас, он его назвал». Лосяш почувствовал, как по его спине пробежал леденящий холодок. Он отвернулся к своему столу, делая вид, что разбирает чертежи, чтобы скрыть дрожь в руках. «Чёрный Ловелас? — повторил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и скептически. — Нюша, ну что за чепуха. Это, без сомнения, была банальная игра света и тени на фоне вашего перевозбужденного детского воображения, усугублённая примитивным внушением со стороны Кроша. В психологии это называется парейдолия — склонность видеть знакомые образы в случайных очертаниях. Тебе померещилось». «Нет! — она почти вскрикнула, и в ее голосе зазвучали нотки обиды. — Я не Крош, чтобы мне везде чудились монстры! Я его видела! Своими глазами! И я слышала его голос! Он говорил со мной!» Лосяш сделал вид, что углубился в изучение какого-то невероятно сложного графика, на котором была изображена зависимость чего-то от чего-то. «Голос? — он фыркнул, изображая научное презрение. — Ночной лес полон звуков. Ветер в кронах, далёкий вой... или, того хуже, Бараш, упражняющийся в ораторском искусстве под луной». «Он был таким... таинственным и грустным, — продолжала Нюша, не слушая его, ее глаза смотрели куда-то вдаль, словно она снова видела ту ночь. — И он играл на гитаре. Так красиво... И мы разговаривали. Очень долго. О звездах, о любви... И мы договорились встретиться!» Лосяш откашлялся, почувствовав, как горло перехватывает спазм. Он взял свою давно остывшую кружку и сделал вид, что пьет. «Договорились встретиться? — повторил он, стараясь, чтобы его тон был максимально безразличным. — И когда же состоится это рандеву с фантомом? Через неделю? Месяц?» «Через десять лет!» — торжественно объявила Нюша, и ее голос зазвенел, как колокольчик. Лосяш нарочито медленно поставил кружку. «Десять лет? — он поднял брови, изображая чисто научный интерес. — Очень... любопытный временной промежуток. За это время, знаете ли, можно провести не одно фундаментальное исследование, перепроверить все известные константы, а то и открыть новую элементарную частицу. А вы, я смотрю, решили посвятить этот бесценный ресурс ожиданию... гм-м-м... бесплотной галлюцинации». «Он не фантом и не галлюцинация! — Нюша упрямо надула губки, и ее взгляд стал твердым. — Он настоящий! Самый что ни на есть настоящий! И он обязательно придёт. Я дала ему слово. Я обещала ждать». И тут она начала рассказывать. Подробно, с восторженными паузами и взмахами рук, она пересказывала их вчерашний разговор. Лосяш слушал, стоя к ней спиной, глядя в окно на безмятежно синее небо, и испытывал самую изощренную пытку в своей жизни. Слышать из её уст, пропущенные через сито её восприятия, свои же собственные слова, свои мысли, свою затаенную боль и романтику... Это было одновременно сладко и невыносимо больно. Это было похоже на то, как если бы его душу вывернули наизнанку, украсили цветами и лентами и преподнесли ему же в качестве подарка, который он не мог принять. «...и он сказал, что время нужно, чтобы мое сердце повзрослело, — с восторгом повторяла она, — а его тень... обрела форму! Разве это не прекрасно?» «Прекрасно... — пробормотал Лосяш в окно, — как теорема, не имеющая доказательства». Он наблюдал за ней украдкой. За тем, как горят ее глаза, как оживляется ее личико, когда она произносит слова «тайна», «судьба», «обещание». И в его груди, как старая, незаживающая рана, заныла привычная боль. Боль от осознания пропасти. Он снова, как и тысячи раз до этого, подумал о том, как бы он хотел сделать ее своей женой. Не как таинственный незнакомец, а как он сам. Лосяш. Чтобы каждое утро начиналось с её улыбки, чтобы её смех наполнял не только его лабораторию, но и всю его жизнь. Чтобы он мог заботиться о ней, оберегать ее, делиться с ней не только выдуманными романтическими историями, но и реальными, простыми радостями. «...и он знал все созвездия! — продолжала она. — И рассказывал такие грустные и красивые легенды... Совсем не как в учебнике астрономии». «Да уж, — хрипло проворчал Лосяш, — звёздный фольклор — благодатная почва для спекуляций и мистификаций». И вот, закончив свой восторженный рассказ, Нюша вздохнула, и ее лицо вдруг помрачнело, на нем появилось выражение искреннего, почти детского огорчения. «И самое обидное, самое несправедливое... — голос ее дрогнул, — я так и не увидела его лица. Он все время стоял ко мне спиной. Только в самый последний момент... он чуть-чуть повернулся, но шляпа скрывала всё». Лосяш медленно обернулся. Он видел ее разочарование, и ему захотелось упасть перед ней на колени и во всем признаться. Но он лишь сглотнул ком в горле и произнес, стараясь, чтобы его голос звучал как голок мудрого, умудренного опытом философа: «Возможно... возможно, это и к лучшему, Нюша. Реальность, увы, имеет свойство жестоко разочаровывать в сравнении с тем идеалом, что способно создать наше... гм-м-м... воспаленное воображение. Тень всегда кажется загадочнее, чем предмет, который ее отбрасывает». Но Нюша его уже не слушала. Ее взгляд снова унесся куда-то вдаль, в страну ее грез, где жил таинственный незнакомец с бархатным голосом. Она встала со стула, ее лицо вновь озарилось решимостью. «Нет, — сказала она твердо. — Он прекрасен. Я это знаю. Я чувствую. И я буду ждать. Ровно десять лет». И, не прощаясь, повернулась и выпорхнула из лаборатории, оставив за собой лишь легкий шлейф цветочного аромата и витающую в воздухе энергию безрассудной юной веры. Дверь закрылась. Лосяш остался один. Он снял очки и с силой протер глаза большими, неуклюжими ладонями. Тишина лаборатории, обычно бывшая ему утешением, теперь давила на него. Он подошел к окну и увидел, как ее розовая фигурка быстро удаляется по тропинке, поскальзываясь на росе. Она уносила с собой его тайну. Его обещание. Его приговор. «Что же я наделал? — снова, уже в который раз, прошептал он в гнетущую тишину. — И что же мне теперь делать?» Он знал ответ. Ему оставалось только одно. Ждать. Ждать вместе с ней. Ждать конца этой фантасмагории, которую он сам и создал. И за эти десять лет попытаться совершить самое невозможное открытие в своей жизни — найти способ превратиться из неуклюжего, скрипучего лося в того самого мужчину ее мечты, который однажды явится ей на берегу озера. Или же... смириться с тем, что он навсегда останется лишь тенью в ее памяти.