Тайна черного ловеласа

Они пролетели с той странной скоростью, которая присуща лишь очень долгим и очень однообразным периодам ожидания. Сначала каждый день тянулся мучительно медленно, как густая смола, но потом годы, сложенные из этих дней, начали стремительно набегать друг на друга, сливаясь в единый поток воспоминаний, надежд и тихой, фоновой грусти. И вот этот день настал. Тот самый, отмеченный в календаре Лосяша красным, траурным кругом, а в сердце Нюши — трепетной, почти суеверной надеждой. Вечером Лосяш стоял в своей лаборатории перед большим, покрытым пылью зеркалом, в которое обычно смотрел лишь для того, чтобы поправить очки или убедиться, что он не раздвоился от усталости. Сегодня же он вглядывался в своё отражение с болезненной, почти хирургической интенсивностью. Он был облачён в чёрное. Не в тот, сгоревший плащ, а в новый, купленный несколько лет назад с огромным риском в соседнем городе. Он висел в потайном отсеке за шкафом, завернутый в промасленную бумагу, и пах теперь не огнём и покаянием, а нафталином и призрачными мечтами. Шляпа, такая же широкая, как и первая, отбрасывала на его лицо глубокую, непроглядную тень. В этой тени прятались десять лет молчания, десять лет страха и десять лет безумной, неутолимой любви. Он не мог говорить. Этот факт был для него не физическим недостатком, а клеймом, символом краха всех его планов. Он открыл рот, пытаясь сипло, по-старому, проскрипеть: «Нюша...». Но из его горла вырвался лишь сухой, беззвучный выдох, шелест, похожий на падение мёртвого листа. Он сжал кулаки, чувствуя, как по его щекам, скрытым в тени шляпы, катятся беззвучные слёзы бессилия. *Что я скажу ей? Как я откроюсь? Я — немой призрак, неспособный произнести ни слова из той поэзии, что копилась в моей душе все эти годы. Она увидит не романтического незнакомца, а жалкого, неуклюжего лося, который осмелился надеть маску и обманывал её целое десятилетие.* Он взял в руки гитару. Старый, верный друг, единственный свидетель его истинных чувств. Инструмент отозвался тихим, сочувствующим гулом. Это было его единственное оружие, его единственный голос. Медленно, словки на эшафот, он побрёл к озеру. Ночь была точной копией той, первой — ясной, звёздной, прохладной. Воздух был чист и прозрачен. Но для Лосяша он был густым и вязким, как сироп. Каждый шаг давался ему с невероятным усилием. Его сердце было тяжёлым, как кусок свинца, и отчаянно стучало в его ушах, заглушая тишину ночи. *** Нюша была там. Она пришла раньше, за час до положенного времени, и теперь стояла на том самом краю обрыва, с которого когда-то начался их диалог. Она была прекрасна. Десять лет добавили её чертам зрелости и одухотворённости, которые не могли скрыть даже сумраки. Её платье было не розовым, а цвета тёмной лаванды, словно в знак траура по безвозвратно ушедшей юности. Но в её глазах, устремлённых в ночную даль, читалась не только надежда, но и глубокая, копившаяся годами усталость. Десять лет — это непозволительно долгий срок для веры, которая питается лишь призрачными видениями и эхом музыки. Она нервно теребила край платья, её взгляд метался от одного знакомого дерева к другому, выискивая в их очертаниях знакомый силуэт. «Где же ты? — прошептала она, и её шёпот был таким тихим, что его едва ли могла услышать даже она сама. — Сегодня ночь. Ты же помнишь? Ты же обещал...» Она замолкла, прислушиваясь. Но в ответ была лишь тишина, нарушаемая стрекотом сверчков и отдалённым уханьем филина. «Десять лет... — голос её дрогнул. — Я ждала. Каждый день. Я верила. Я отгоняла все сомнения, все насмешки. Я хранила эту веру, как самый драгоценный свой секрет. А ты...» Она закрыла глаза, и её плечи содрогнулись. «А ты был лишь плодом моего воображения? Красивой сказкой, которую я сама себе рассказала, чтобы скрасить одиночество? Всё это время... все эти годы... я верила в мираж?» Её монолог, обращённый в пустоту, становился всё отчаяннее. В нём звучали нотки надвигающейся истерики. «Я так старалась быть достойной этого чуда! Я читала книги, училась, пыталась стать лучше... для тебя! А тебя, выходит, и не было вовсе?» *** Лосяш, спрятавшись в тени вековых сосен, наблюдал за ней. Он видел каждое движение её руки, каждую морщинку страдания на её лице. Он слышал каждый её шёпот, каждый вздох, долетавший до него по тихому ночному воздуху. И с каждым её словом его сердце разрывалось на всё более мелкие части. Он сжал гриф гитары так, что костяшки его пальцев побелели, а дерево затрещало под его давлением. Внутри него бушевала гражданская война. Одна часть, романтичная и отчаянная, кричала: «Выйди! Подойди! Дай ей знак! Она ждёт!» Другая, трусливая и реалистичная, шептала ледяным голосом: «Что ты можешь ей дать? Ты — немое, неуклюжее чудовище. Ты увидишь в её глазах не любовь, а ужас и разочарование. Ты разрушишь её последнюю иллюзию. Лучше уйти, оставив её с красивой сказкой, чем явиться и стать уродливым концом». И он не мог сделать ни шага вперёд. Его ноги, казалось, вросли в землю, превратились в корни. Страх быть отвергнутым, страх увидеть, как рушится созданный им же самим идеал, был сильнее всего на свете. Сильнее его любви. Сильнее его желания быть с ней. *** Нюша медленно, почти механически, подошла к самому краю обрыва. Камни под её ногами осыпались вниз, в чёрную, бездонную пустоту. Глубина внизу казалась живым, дышащим существом, готовым поглотить её. Она смотрела в эту тёмную пропасть, и в её глазах не было страха. Была лишь всепоглощающая апатия, пустота, рождённая крахом веры. «Я так устала, — сказала она уже громче, и её голос, сорвавшись на пронзительное, горловое рыдание, прозвучал в ночи как похоронный звон. — Я так устала ждать. Если тебя нет... если это всё была ложь... красивая, сладкая ложь... тогда мне незачем больше ждать. Нечего и некого. А без этой веры... во мне просто пусто». Она сделала глубокий, прерывистый вдох, закрыла глаза. «Прощай... мой Чёрный Ловелас. Спасибо за сказку». И тогда она сделала шаг вперёд. Шаг в пустоту. *** Время для Лосяша не просто остановилось. Оно схлопнулось, превратилось в бесконечно малую, раскалённую точку, в которой не было ни прошлого, ни будущего. Не было ни мыслей, ни анализа, ни страха, ни сомнений. Был лишь один, единственный, животный, неоспоримый инстинкт — спасти её. Его тело, огромное и часто неуклюжее, среагировало с молниеносной скоростью, о которой он сам не подозревал. Он не побежал — он ринулся вперёд, сорвавшись с места, как пантера. Он не думал о том, что он нем, он просто попытался издать крик, который так и остался беззвучным, разрывающим горло спазмом. Он не кричал «Стой!» — он просто летел, как тёмная пуля, как падающая звезда, протягивая вперёд свои длинные, сильные руки. Его пальцы, цепкие и твёрдые, впились в её тонкую, хрупкую руку ровно в тот миг, когда её нога уже соскользнула с края обрыва, и её тело начало неудержимое падение вниз. Он почувствовал страшный рывок, боль, пронзившую его плечо, и с силой, рождённой чистым адреналином и ужасом, рванул её на себя. Их тела, описывая неуклюжую дугу, отлетели от края и рухнули на мягкий, поросший мхом ковёр земли. Он прижал её к себе, обвивая своими мощными, «медвежьими» объятиями, заглушая её испуганный, полусдавленный вскрик. Он держал её так сильно, словно пытался вдавить её в себя, сделать частью своего собственного существа, чтобы больше никогда не отпускать, никогда не рисковать её потерей. Его сердце колотилось где-то в основании горла, выбивая яростный, дикий ритм паники и невыразимого облегчения. Он чуть не потерял её. Чуть не навсегда. Из-за своей трусости. Из-за своего страха. Нюша, оглушённая, шокированная, с помутнённым сознанием от резкости падения и неожиданности спасения, беспомощно лежала в его объятиях. Её тело дрожало мелкой дрожью. Она повернула голову, пытаясь разглядеть лицо своего спасителя в густой тени, отбрасываемой шляпой. Она увидела лишь склонённую над ней голову, очертания мощных плеч, и за ними — холодное, равнодушное, усыпанное звёздами небо. Контраст между теплом этих рук, спасших её, и ледяной безмятежностью космоса, между жаром собственного отчаяния и прохладой земли, был настолько разительным, что её разум, не выдержав перегрузки, окончательно отключился. Её глаза закатились, веки сомкнулись, и её тело окончательно обмякло в его объятиях, погрузившись в глубокий, защитный обморок. Лосяш, всё ещё не выпуская её из объятий, поднял голову. Его беззвучное рыдание сотрясало его грудь. Он спас её тело. Но что теперь делать с её сломанной верой? И с его собственной, величайшей тайной, которая теперь висела на волоске?