Между ненавистью и тобой

«Вражда порой есть самая упорная форма привязанности.» — по мотивам Оскара Уайльда

***

Некоторые люди просто не созданы для того, чтобы ладить друг с другом. Но в случае Луки и Ивана всё было гораздо хуже. Они не просто не нравились друг другу — они превращали в катастрофу любую попытку оказаться рядом. Они были знакомы столько, сколько себя помнили. Их родители умудрялись дружить, отмечать вместе праздники и организовывать совместные поездки, превращая каждую такую встречу в изощренную пытку для своих сыновей. Избежать общества друг друга у них не получалось никогда. И это было главной системной ошибкой их жизней. С самого детства любой их разговор заканчивался одинаково: несколько минут натянутой вежливости, затем спор из-за какой-нибудь мелочи, потом взаимные колкости и, наконец, полноценная ссора, которую кто-нибудь обязательно пытался остановить. Они были слишком похожи, и именно это делало их сосуществование невыносимым. Оба — умные до невозможности. Оба — абсолютные отличники, чьи фамилии годами возглавляли школьные рейтинги. Оба — амбициозные и гордые, привыкшие к лидерству. Если один из них получал высший балл, второму этот балл автоматически казался личным оскорблением. В школе к их перманентной вражде давно относились как к неизбежному стихийному бедствию вроде осеннего ливня или внезапной контрольной. Учителя мысленно готовились к худшему, когда эти двое оказывались в одном помещении, а одноклассники меланхолично делали ставки на то, кто первый сорвется на сарказм. История их конфликтов могла бы занять отдельный том в школьной библиотеке. На конкурс проектов по астрономии в третьем классе Иван принес безупречную, выверенную до миллиметра модель Сатурна с кольцами из прессованного акрила. Лука, оценив масштаб угрозы, за ночь пересобрал свою модель Юпитера, добавив туда скрытую светодиодную подсветку и встроенный динамик, который воспроизводил реальные радиошумы планеты, записанные НАСА. Иван тогда занял второе место. Он не разговаривал с Лукой полгода, а саму модель Юпитера до сих пор вспоминал с легким раздражением. Тема дискуссионного клуба в девятом классе звучала безобидно: «Технический прогресс: благо или угроза?». Иван, вооружившись сухими цифрами, графиками экономического роста и статистическими выборками, выстроил идеальную защиту. Лука, выступавший оппонентом, даже не взглянул на цифры. Он построил свою речь на чистой демагогии и парадоксальной логике, выставив графики Ивана попыткой оцифровать человеческое счастье. В итоге они так яростно доказывали друг другу свою правоту, что руководитель клуба закрыл заседание на час позже, а саму тему дебатов навсегда исключили из программы. Мало что изменилось с тех пор. Время лишь отточило их умение бить по самым больным местам друг друга, сделав их пикировки более тонкими, но оттого куда более ядовитыми. — Осторожнее. Иван даже не сразу понял, что произнес это вслух. Его голос прозвучал суше, чем обычно. Он всего лишь пытался лавировать в переполненном школьном коридоре, где во время большой перемены плотность учеников превышала все разумные нормы. Но траектория движения Ивана самым неудачным образом пересеклась с траекторией Луки. Легкое, почти случайное касание плечом — и внутри Ивана мгновенно сработал триггер. Он уже собирался пройти мимо, проигнорировав инцидент, когда за спиной раздался этот невыносимо спокойный, текучий голос: — Сам бы смотрел, куда идёшь. Иван замер. Он медленно обернулся, его лицо превратилось в маску ледяного спокойствия. — Я тебя слегка толкнул. В пределах допустимой погрешности для этого коридора. — А я слегка сделал замечание, — Лука изящно прислонился спиной к ряду закрытых шкафчиков, скрестив руки на груди. На его губах играла та самая улыбка — легкая, едва заметная, демонстрирующая абсолютное превосходство. — Твои габариты, конечно, сложно не заметить, но пространственное мышление у тебя сегодня явно сбоит. — Ты невозможен. — Спасибо. Я практикуюсь ежедневно. Несколько учеников, проходивших мимо, замедлили шаг. Воздух между Иваном и Лукой, казалось, начал ощутимо трещать от напряжения. — Иногда мне кажется, — холодно процедил Иван, делая шаг вперед, — что ты просыпаешься по утрам с единственной целью: найти повод со мной поспорить. — Иногда мне кажется то же самое о тебе, — Лука наклонил голову набок, его глаза блеснули неприкрытым весельем. — Давай упростим ситуацию: может, ты просто извинишься, признаешь свою неуклюжесть, и мы разойдемся? — За что я должен извиняться? — За то, что чуть не сбил меня с ног. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Иван прикрыл глаза на секунду, мысленно считая до пяти. Бесполезно. Способы самоконтроля не работали, когда дело касалось Луки. Этот человек читал его как открытую книгу и точно знал, на какие рычаги нажимать. — Знаешь, ты удивительный человек, — тихо сказал Иван, открывая глаза. — Спасибо. — Это был не комплимент. — А звучало как комплимент. Ни один не собирался отводить глаза первым — это означало бы капитуляцию. Они продолжали сверлить друг друга взглядами, словно пытались прожечь в оппоненте дыру ментальным усилием. Наконец, школьный звонок пронзительно затрещал над их головами, разрушая визуальный контакт. Они одновременно, словно по команде, отвернулись и зашагали в противоположные стороны. Ровно до следующего раза. Потому что так было всегда. Их личная драма имела неприятное свойство продолжаться в самых неподходящих декорациях. Спустя пять минут они обнаружили себя в кабинете физики. И, словно вселенная решила окончательно проверить их выдержку, учитель, оторвавшись от журнала, произнес роковые слова: — Итак, для выполнения лабораторной работы по термодинамике вы будете работать в парах. По списку. Иван и Лука — третья парта у окна. Иван почувствовал, как ручка в его руке едва не треснула пополам. Он медленно повернул голову к соседнему ряду. Лука уже смотрел на него, и на его лице читалось чистое, концентрированное злорадство. Лука не спеша пересел за парту Ивана, со стуком поставив свой планшет прямо на его идеально разложенные тетради. — Ну что, коллега, — негромко произнес Лука, придвигаясь ближе. — Готов погрузиться в законы термодинамики? Обещаю не слишком сильно критиковать твои вычисления, если ты пообещаешь не злиться, когда я найду у тебя ошибку. — Если в этой работе и будет ошибка, — Иван демонстративно отодвинул планшет Луки на край стола, освобождая свое пространство, — то только потому, что твоё присутствие здесь нарушает законы энтропии. Постарайся просто не трогать приборы руками. Я всё сделаю сам. — О нет, Ваня, — Лука забрал у него бланк лабораторной и тонко улыбнулся. — Мы разделим обязанности поровну. Ты будешь отвечать за точность расчетов, а я — за логику выводов. Должен же кто-то придать этой сухой работе безупречный вид. Иван глубоко вздохнул, понимая, что следующие сорок пять минут станут серьезным испытанием для его терпения. Война продолжалась, и отступать было некуда. Лабораторный стенд перед ними выглядел стандартно: калориметр, термометр, мензурка с водой и набор металлических цилиндров. Для любого другого одиннадцатиклассника это была рутинная работа. Для Ивана и Луки это было минное поле. Иван молча придвинул к себе весы и начал взвешивать первый латунный цилиндр. Его движения были механическими, выверенными до миллиметра. Он ненавидел хаос, а хаос в его понимании всегда носил имя Луки. Лука сидел рядом, подперев подбородок ладонью, и с ленивым интересом наблюдал за каждым движением напарника. — Если ты будешь записывать массу с точностью до четвертого знака после запятой, Ваня, мы закончим как раз к выпускному, — негромко заметил он, вращая в пальцах простую шариковую ручку. — Округли до десятых. У этих весов всё равно погрешность больше, чем твое самомнение. — Если мы округлим сейчас, в финальной формуле удельной теплоемкости погрешность увеличится на три процента, — не поворачивая головы, отозвался Иван. — Я не собираюсь сдавать работу с ошибками только потому, что у тебя дефицит внимания. Записывай данные. Лука фыркнул, но планшет открыл. Следующие двадцать минут со стороны их парты можно было услышать исключительно сухие, отрывистые реплики. Они не спорили открыто — на это не было времени, — но каждое действие сопровождалось точечными выпадами. — Вода нагрелась. Снимай показания. — Я сниму. И, пожалуйста, смотри на шкалу термометра прямо, а не под углом. Параллакс никто не отменял, а у тебя, кажется, проблемы с геометрией. — С геометрией у меня всё прекрасно. В отличие от твоей способности доверять людям. Четвертый цилиндр пошел, фиксируй время. Как бы они ни презирали друг друга, их интеллект функционировал на одной частоте. Луке не нужно было объяснять, какую формулу применить дальше — он уже вбивал её в редактор, пока Иван только заканчивал замер. Иван, в свою очередь, безошибочно перехватывал стакан с водой именно в ту секунду, когда Лука освобождал термометр. Это была пугающая, интуитивная синергия, рожденная годами соперничества. Они знали темп друг друга, знали, где один может замешкаться, и подсознательно страховали эти пустоты, одновременно мысленно проклиная партнера. — Всё, — Иван аккуратно опустил стеклянную палочку в стакан. — Расчеты окончены. Лука быстро пробежался глазами по экрану планшета, сделал пару финальных правок в текстовом блоке вывода и нажал кнопку отправки на почту учителю. — Готово, — констатировал он. Они одновременно посмотрели на настенные часы. До конца урока оставалось еще пятнадцать минут. Класс вокруг них всё еще возился с пробирками, кто-то шумно спорил из-за пролитой воды, а на задней парте староста отчаянно пыталась понять, почему у неё получилась отрицательная масса. Физик, заметив их неподвижность, подошел к парте, заглянул в свой ноутбук и удовлетворенно кивнул: — Прекрасно, мальчики. Как обычно, первые и как обычно, безупречно. Можете отдыхать до звонка. Только тихо. Учитель отошел. Иван и Лука остались сидеть на месте. И именно в этот момент наступила самая тяжелая часть лабораторной. Пока они были заняты делом, у них был легальный повод направлять свою агрессию в цифры и графики. Теперь же, когда работа была сдана, они оказались заперты за одним столом длиной в метр без какого-либо общего занятия. Иван демонстративно сложил руки на груди и отвернулся к окну, разглядывая серые кроны деревьев на школьном дворе. Лука остался сидеть вполоборота, крутя в руках уже пустой стакан из-под цилиндров. — Знаешь, — тихо нарушил молчание Лука, и в его голосе снова появилась эта мягкая, раздражающая ироничная нотка. — Твоя манера заполнять таблицы просто поражает. Ты даже цифру «восемь» пишешь так, словно пытаешься её в чем-то убедить. Столько экспрессии в обычном нажиме карандаша. Иван не повернулся, но его челюсть заметно сжалась. — Тебе больше нечем заняться? — Нам нельзя шуметь, Ваня. Я развлекаюсь доступными методами, — Лука слегка подался вперед, понижая голос, чтобы их не услышали соседи. — Мне просто интересно. Ты ведь до сих пор злишься за тот случай на прошлой неделе, да? Когда твой доклад по литературе оценили ниже, потому что я указал на фактическую ошибку в цитате? Иван медленно повернул голову. Его глаза сузились. Это был удар по больному месту — Лука умел находить их безошибочно. Тот доклад Иван готовил три ночи, и публичное замечание Луки перед всем классом до сих пор жгло его гордость. — Я не злился, — холодно ответил Иван, глядя прямо в глаза Луке. — Твое замечание было мелочным и не меняло сути анализа. Ты просто хотел выставить себя самым умным. Опять. — Но я оказался самым умным, — Лука улыбнулся, и эта улыбка была абсолютно искренней в своем нахальстве. — В этом-то и прелесть. Ты не любишь проигрывать, Иван. Твоя проблема в том, что ты считаешь себя непогрешимым. А когда кто-то показывает тебе трещину в твоем идеальном фасаде, ты начинаешь вести себя как оскорбленный аристократ. — А твоя проблема, — Иван подался навстречу, так что между их лицами осталось едва ли тридцать сантиметров, — в том, что ты путаешь ум с дешевым трюкачеством. Ты поверхностный. Ты выезжаешь на харизме и быстрой реакции, но за этим ничего нет. Только желание уколоть. Ни один не отвел взгляд. Расстояние между ними было слишком маленьким для врагов, но воздух буквально вибрировал от взаимной неприязни и упрямства. Они изучали лица друг друга, выискивая малейшие признаки слабости или неуверенности. Лука смотрел с вызовом, в глубине его темных глаз горел опасный азарт. Иван отвечал ему тяжелым, давящим взглядом человека, который не отступит ни на шаг. Протяжный, спасительный звонок на перемену разорвал эту дуэль. Класс мгновенно зашумел. Иван резко выпрямился, одним движением смахнул свои вещи в рюкзак и встал из-за парты, даже не взглянув на Луку напоследок. Лука остался сидеть, неторопливо закрывая планшет, но его взгляд продолжал провожать широкую спину Ивана, пока тот не скрылся за дверью. И только тогда он отвёл глаза.

***

Худшее в вынужденном сосуществовании — это то, что оно редко ограничивается школьными стенами. Школу можно перетерпеть, из кабинета можно уйти после звонка, но отменить семейные обязательства практически невозможно. Пятничный вечер в доме Вороновых пах запеченной уткой с розмарином и натянутым до предела родительским радушием. Иван стоял перед зеркалом в прихожей, застегивая верхнюю пуговицу темно-синей рубашки. Он делал это медленно, словно затягивал на себе петлю строгого дресс-кода. Совместные ужины их семей случались раз в месяц, и каждый раз Иван надеялся на чудо — например, на внезапный карантины или локальный конец света. Но вселенная оставалась глуха к его молитвам. — Ваня, они уже подъезжают, спустись, пожалуйста, — раздался из гостиной мягкий голос матери. Иван выдохнул, поправил воротник и пошел вниз. Он пообещал себе две вещи: держать лицо ради спокойствия родителей и игнорировать Луку, даже если тот решит поджечь скатерть. Когда в дверях появилась семья Луки, прихожая мгновенно заполнилась шумом приветствий, смехом и шурхом верхней одежды. Родители обнимались так, словно не виделись год, хотя их отцы вместе вели бизнес и обедали в среду. Лука вошел последним. На нем был простой черный джемпер, который смотрелся на его худощавой фигуре пугающе элегантно. Он выглядел подчеркнуто расслабленным, но Иван сразу заметил, как цепко его взгляд скользнул по обстановке дома, пока не остановился на самом Иване. — Добрый вечер, — ровно произнес Иван, сделав шаг навстречу. — Привет, Ваня, — Лука улыбнулся — вежливо, тепло, абсолютно фальшиво. Именно той улыбкой, которую одобряли взрослые. — Отлично выглядишь. Синий тебе идет. Почти скрывает твою перманентную суровость. — Спасибо, — Иван едва заметно сжал зубы. — Рад, что ты нашел время между своими… творческими поисками. — Для вас — всегда, — парировал Лука, проходя мимо него в гостиную. За обеденным столом их, разумеется, посадили рядом. «Мальчикам будет о чем поговорить, они ведь сейчас сдают одни и те же тесты!» — радостно резюмировала мать Луки, передавая Ивану блюдо с горячим. Мальчики сидели ровно, идеально держали вилки и создавали видимость идеальных сыновей. — Как ваши успехи в школе? — поинтересовался отец Ивана, отпивая вино. — Мне говорили, вы сегодня физику вместе сдавали? — О да, дядя Миша, — Лука оживился, слегка повернувшись к Ивану. — Иван показал феноменальную точность. Он измерял массу цилиндров с таким усердием, словно от этого зависела судьба мировой космонавтики. Учитель был в восторге. — Иван всегда отличался фундаментальным подходом, — с гордостью заметил отец. — Абсолютно, — согласился Лука, и под столом его туфля аккуратно, но ощутимо задела лодыжку Ивана. — Правда, иногда за этой фундаментальностью сложно разглядеть саму суть, но это мелочи. Главное — процесс. Иван медленно опустил приборы на тарелку. Под столом он в ответ жестко заблокировал ногу Луки своей, прижимая её к ножке стула. Лука даже не поморщился, лишь чуть шире улыбнулся своей матери, которая что-то увлеченно рассказывала. — Физика требует точности, Лука, — негромко, но веско сказал Иван, глядя исключительно в свою тарелку. — Без неё любые выводы превращаются в красивую, но бесполезную сказку. Поверхностные знания опасны. Особенно когда их пытаются выдать за гениальность. — Ну, сказки хотя бы интересно слушать, — так же тихо отозвался Лука, не теряя светского выражения лица. — В отличие от зачитывания телефонного справочника. Родители, занятые обсуждением предстоящего летнего отпуска, не замечали этой тихой войны под перезвон хрусталя. Для них сыновья просто тихо переговаривались о своем, школьном. Когда с основным блюдом было покончено, мама Ивана поднялась со своего места: — Мы с Леной принесем десерт, а вы, мальчики, сходите, пожалуйста, в кабинет отца, заберите те папки с документами, о которых Михаил говорил. — Конечно, мам, — Иван поднялся первым, радуясь возможности покинуть душное пространство столовой. Лука встал следом, потянувшись с кошачьей грацией. Они молча поднялись на второй этаж. Дверь кабинета закрылась за ними, отсекая звуки взрослого смеха. Атмосфера мгновенно изменилась. Маски «хороших мальчиков» соскользнули с лиц, оставив привычную, острую как бритва реальность. Иван подошел к массивному дубовому столу, выискивая глазами нужные папки. — Перестань делать это за столом, — холодно бросил он, не оборачиваясь. — Делать что? — Лука прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. — Пинаться под столом и разыгрывать комедию перед моими родителями. Ты ведешь себя как ребенок. — Я вел себя как идеальный гость, Ваня. Это ты сидел с таким видом, будто тебе в утку подсыпали мышьяк, — Лука сделал несколько шагов вперед, бесшумно ступая по ковру. — Ты слишком напряжен. Расслабься. Мы не в школе. — Именно потому, что мы не в школе, я прошу тебя соблюдать элементарные личные границы, — Иван резко повернулся, держа в руках две кожаные папки. — Держись от меня подальше. Хотя бы в моем доме. Лука остановился в шаге от него. В полумраке кабинета, освещенного лишь одной настольной лампой, его глаза казались совсем темными. — В твоем доме? — тихо, с легким вызовом переспросил он. — А если я не хочу? Что ты сделаешь, Иван? Пожалуешься папе? Или выставишь меня за дверь? Иван почувствовал, как внутри закипает знакомая, глухая ярость. Лука стоял слишком близко — ближе, чем диктовали любые правила приличия. Он буквально проникал в его личное пространство, заставляя Ивана ощущать каждый сантиметр его присутствия. — Я могу сделать так, что этот ужин станет для тебя последним совместным мероприятием, — Иван сделал шаг навстречу, сокращая расстояние до минимума, так что их плечи почти соприкоснулись. — Не играй со мной, Лука. Твоя харизма на меня не действует. Лука не отступил. Напротив, он чуть наклонил голову, внимательно изучая лицо Ивана, словно искал на нем ответ на какой-то свой внутренний вопрос. Его дыхание коснулось подбородка Ивана. — Действует, — едва слышно прошептал Лука, и в его голосе впервые за вечер исчезла издевательская нотка. — Еще как действует. Ты просто слишком гордый, чтобы это признать. Они замерли. В тишине кабинета было слышно только их неровное дыхание. Напряжение между ними изменило свой характер — оно больше не было чисто агрессивным. Оно стало тяжелым, тягучим и пугающе осязаемым. Иван смотрел в глаза Луки и впервые за многие годы не понимал, что тот собирается делать дальше. Снизу, из коридора, донесся отчетливый стук каблуков и голос матери: — Мальчики, вы нашли папки? Мы ждем кофе! Звук шагов заставил их мгновенно отпрянуть друг от друга. Лука резко отвернулся, делая вид, что разглядывает книги на полке, а Иван, сглотнув вставший в горле ком, поспешил к выходу. — Да, мам, уже идем, — крикнул Иван, удивляясь тому, насколько чужим и хриплым прозвучал его собственный голос.