Семиконечная звезда

Человек замер в дверном проеме, его глаза подозрительно сузились, и улыбка тут же сползла с лица Чимина, уступив место страху.       — Что-то не так… — прошептал мужчина, медленно приближаясь к своей жертве. Он наклонился, вдыхая запах — все еще пепел и мед, все еще как в тот первый день, многие месяцы назад. Палач схватил Чимина за горло, наслаждаясь пляской ужаса в его глазах:       — Что ты сделал, крошка? Я чувствую, как вибрируют барьеры.       Чимин даже не пытался вырваться, в горле пересохло, былая надежда упорхнула, как испуганная птица и оставила его наедине с этим человеком. На лице чудовища, словно высеченном из холодного, безжизненного мрамора, появилось подобие улыбки — бледные губы слегка дрогнули, в глазах цвета дубовой коры промелькнула искра. Чимин знал — этот огонек не сулит ему ничего хорошего. Руны на рукавах всегда безупречно белого халата тюремщика сверкнули отблеском ртути и шрамы на теле Чимина заныли снова.       — У нас нет времени, крошка, — он наклонился к самому уху Чимина, втягивая носом его аромат и прикрывая глаза. — Сегодня ты будешь кричать громче, я обещаю тебе. — Слова слетали с его губ, словно пропитанные ядом.       Мужчина встал, брезгливо отряхнув руки, и щелкнул пальцами — из-за его спины плавно, словно змеи, выползли тяжелые обсидиановые цепи, обвивая лодыжки и запястья юноши. Чимин зажмурился, не позволяя себе доставить ему удовольствие слышать свои крики. Но тело дрожало, руны подавления на цепях засияли кроваво-алым, боль пронзила каждую клеточку тела, ядро забилось, словно пойманная в ладоши бабочка. Чимин закусил губу, стараясь унять дрожь, и по подбородку стекла тонкая струйка крови — алая, с вкраплениями золотых искр. Глаза мучителя снова блеснули, лицо, редко выражающее эмоции, на секунду озарилось нежностью. Он приложил ладонь к щеке юноши и стер кровь большим пальцем.       — Ты так прекрасен в своей хрупкости. Но ты станешь идеальным, когда я закончу. Обещаю. — Голос звучал мягко, успокаивающе, отчего по телу Чимина вновь пробежали мурашки отвращения, но шепот Тэхёна в его голове все еще звучал. Пусть отрывисто, но Чимин слышал: «Продержись еще немного, прошу. Я близко.» Мучитель, словно услышав это, резко дернул цепь:— Нам пора.        Их путь по извилистым коридорам отзывался болью на каждый шаг Чимина. Стены светились рунами подавления, голубой свет кристаллов терялся в тени тюремщика — тени всегда статичной, словно за ним стоял кто-то еще, кого боялся даже свет. Они шли молча, тишину нарушало лишь шуршание цепей по каменному полу. Чимин знал, что сегодня идет на свою казнь, и единственной мыслью в голове было: «Прости, Тэ… мне… мне жаль…». А в ушах стоял свирепый вой демона. Вой, от которого дрожали барьеры. Вой, полный нечеловеческой боли существа, прожившего дольше самой жизни. «Не смей сдаваться, паршивец! Я сожру его! Выжгу его душу, выжгу саму память о нем и его существовании! Не. Смей. Умирать!» — голос Тэхёна в голове дрожал, срывался на рык, Чимин слышал, как демон задыхается, но он знал — Тэ не успеет. Юноша едва заметно улыбнулся:       «Спасибо, что не бросил. Прощай.» И голову снова заполнил полный отчаяния рев.       Они остановились у дверей лаборатории, которая распахнулась, едва тюремщик коснулся ее. Чимин помнил каждую деталь этого места: воздух, пропитанный запахом ноктвина — ее сладковатый дым вызывал галлюцинации, ослепительный белый свет, руны на стенах, сияющие серебром с отблеском крови, колбы, заполненные кусочками его ядра, которые этот псих изучал с больной одержимостью. Каждый инструмент сиял стерильной чистотой. Это был его храм — храм боли и отчаяния.       Чимин сглотнул вязкую слюну, желудок больно сжало и он пожалел о том, что все-таки решил поесть.       — Располагайся, сынок. — Щелчок пальцев в перчатках из паучьего шелка, и Чимина приковало к вертикальному столу из черного обсидиана. Цепи больнее впились в запястья, поднятые над головой, лодыжки ныли от сильного давления, но он молчал. Тюремщик улыбнулся, взял со стола тонкий, изящный клинок, лезвие которого было покрыто все теми же подавляющими рунами. Он подплыл к Чимину, словно в танце, и начал медленно и методично срезать пуговицы рубашки, освобождая пространство. Грудь Чимина была исписана рунами, каждая из которых вырезана методично, четко и хладнокровно. Это чудовище мурлыкало песню-легенду о феях, что живут на краю Огненных пустошей. Когда он закончил с рубашкой, кончики пальцев свободной руки коснулись кожи на животе Чимина и скользнули вверх, к ребрам. Его тело пронзила боль, словно под пальцами этого чудовища рвалась плоть. Тело сжали судороги, но он все еще молчал. Пальцы тюремщика проделали путь до шеи и дыхание на секунду остановилось. «Я порву тебя на части, мразь!» — вопил демон в голове юноши. «Прости… мне жаль, что ты чувствуешь это. Осталось немного. Прости.»       — Не волнуйся. Я знаю, как сделать тебя лучше. Чище. Ты будешь благодарен, — безумный блеск в глазах тюремщика разгорался лесным пожаром, предвещая ад, но Чимин лишь снова закусил губу. Лезвие безупречно отполированного клинка вонзилось в живот Чимина, над тем местом, где заканчивалась грудная клетка и билось ядро — центр его магии. Оно сияло совсем не так, как в первые дни — тюремщик удалил большую его часть. Теперь оно походило скорее на тлеющий уголь, чем на яркий костер. Лезвие скользнуло глубже, опускаясь ниже и обнажая тусклое сияние. Чимин издал сдавленный стон и монстр улыбнулся. — Вот так, крошка, не сдерживайся.       Кровь шипела, стекая по животу вниз, тело Чимина дрожало, ядро билось, словно пыталось найти выход, но Чимин не мог позволить себе закричать. Не сегодня. Тюремщик внимательно осмотрел картину — края раны, пусть медленно, но затягивались. Комнату пронзил истерический смех:       — Твое тело все еще регенерирует, представляешь? Мальчик мой, это нечестно, ты нарушаешь все правила. — Этот голос, этот смех… они заглушали все мысли. Тюремщик провел пальцами по краям раны. — Ничего, мы знаем, как это исправить, верно? — Он потянулся за шприцом, наполненным черной жидкостью — «концентрат страха». Чимин не знал, что это, но прекрасно понимал, что будет дальше. Игла легко проткнула кожу на шее в том месте, где проходила крупная вена, жидкость поползла по сосудам, словно выжигая их. Боль многократно усилилась, растекаясь расплавленным стеклом, оставляя трещины в сознании Чимина. Он выгнулся в немом крике, из глаз потекли слезы, испаряясь от жара кожи.       В сознании вспыхнуло воспоминание.       «Почему я?» — спросил тогда Чимин. За ним гнались деревенские, все те, кого он знал, а этот демон-лис возник словно из ниоткуда.       «Потому что ты мой. Твоя душа — искра, высеченная из моего пламени. И я ненавижу, когда мое теряется.»       Крики в глубине леса становились ближе.       «Нам пора уходить, малыш, прыгай на спину и… держись крепче.»       Чимин все еще помнил запах его шерсти — теплый, словно кто-то пролил вино в костер. А еще он помнил тепло его пламени — оно не обжигало тогда, а грело.       «Прости…»       Тюремщик прижал ладонь к щеке Чимина, оставляя кровавый отпечаток:       — Ты плачешь? — Прошептал он, касаясь губами уголка глаз юноши. — Боль — это почти как любовь. А твои слезы — самая сладкая музыка. И они расскажут мне, как сделать тебя идеальным. Без чувств. Без эмоций. Я научу тебя настоящей силе, без этого хаоса внутри.       Чимин сплюнул кровь и тихо прошипел:       — Не сын… тебе…       Тэхён в его голове ревел все болезненнее и громче: «Он мой! Падаль! Я найду тебя!»       Регенерация замедлилась, тюремщик вновь обеспечил себе доступ к ядру. Он отошел, но лишь для того, чтобы поставить напротив Чимина зеркало, затем взял со стола щипцы с когтями саламандры.       — Посмотри, как прекрасно ты горишь, мой мальчик. Скоро, совсем скоро… — Чимин видел, как по его венам струится черное пламя, видел, как щипцы впились в ядро и он все же не выдержал. Крик, вырвавшийся из его груди, был не просто болью — агонией. Кажется, последней. Глаза заволокла молочная пелена. Он уже ничего не видел, только чувствовал, каждой клеткой своего тела чувствовал — ядро рушится, а вместе с ним и последние силы на хоть какое-то сопротивление. Дыхание стало поверхностным, едва уловимым, в ушах — лишь звон и смех тюремщика. Он медленно вытягивал очередной кусочек ядра и помещал его в пустую колбу.       — Сопротивление снижается. Ты протянул на… кажется, на семь минут меньше, чем вчера. Я горжусь тобой.              Снова воспоминание.       «Ты похож на пьяного краба.» — фыркнул Тэхён, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как Чимин пытается провести огненную спираль между камнями. Тогда Чимин, вспотевший, задыхающийся от напряжения и перепачканный сажей, лишь выдохнул: «Я не понимаю…»       Тэхён закатил глаза и подошел сзади, поправляя стойку: «Закрой глаза. Чувствуешь, как оно бьется внутри? Доверься ему.»       Пламя вокруг них выровнялось и лизнуло Чимину нос, не обжигая, скорее нежно, как домашний кот.       «Получилось!»       «Заткнись и продолжай, а то снова превратишься в краба.»       Дыхание прерывалось, тело дрожало от боли, губы, покусанные и пересохшие, больше не шевелились. Кровь капала на каменный пол, успев образовать лужу у босых ног Чимина. Тюремщик убрал в сторону щипцы и наклонился над грудью юноши, прислушиваясь — сердце пропускало удары, билось все тише. Он сплюнул и резко дал Чимину пощечину.       — Ну нет, крошка, не так быстро! — Он снова потянулся за шприцом с черной жидкостью и ввел оставшееся в вену юноши. Чимина вырвало и он снова затрясся в приступе боли. — Вот так… продолжим.       Тюремщик потянулся за очередной колбой, но замер: с потолка посыпалась мелкая пыль, комната вибрировала — последний барьер оказался сломан. Он посмотрел в потолок и злобно выругался.       — Твоя шавка слишком упрямая. Я подготовлю отчеты. На сегодня мы закончили. — Он собрал со стола пергаменты и колбы с частями ядра Чимина. — Мы совсем скоро увидимся, и твое отчаяние завершит тебя. Мой почти идеальный мальчик. — Он коснулся губами виска Чимина на прощание, — Я буду невыносимо скучать.       Стены трескались, руны на стенах тускнели, тюремщик скользнул в потайную дверь и исчез в темноте, но Чимин не видел этого. Он был где-то далеко, в темноте, теплой и липкой, почти убаюкивающей.       «Прости, Тэ…»

***      

      Лабиринты подземелья дышали зловонием крови и страха. Стены, исписанные рунами, кристаллы барьеров, подавление огненной магии. Все вокруг гудело, шипело, лязгало звуками металла о металл. Тэхён шагал через этот адский оркестр, царапая стены когтями — его пламя, обычно яркое и неукротимое, становилось черным и вязким, как смола от соприкосновения с рунами, но он продолжал перечеркивать их, вырывая из стен кристаллы и разбивая их. Каждый шаг отнимал силы — пространство вокруг буквально высасывало магию, но он не мог остановиться. Он чувствовал, что Чимин перестает сопротивляться, чувствовал его агонию, чувствовал, как жизнь покидает его. Ярость застилала демону глаза, он выл и ревел, словно проснувшийся вулкан.       — Сколько слоев ты поставил, падаль?! — Стены гудели от его голоса, пламя вокруг металось, выжигая теней-охранников. Они должны были сводить с ума, показывая вошедшему его потаенные страхи, но не сегодня. Не Тэхёну. — Я разорву тебя!       Истинный облик духа — огненный лис с горящей гривой — самая сильная его форма, но даже она слабела от обилия барьеров, подавляющий заклятий и… боли хозяина. Тэхёна разрывали первобытные ярость и страх.       «Я не могу потерять тебя, малыш… прошу, умоляю, еще немного… продержись еще совсем немного.»       Он крушил барьеры, ломал кристаллы, осколки которых впивались в лапы, но он лишь стряхивал их и шел дальше. Шел и… плакал. Слезы расплавленным золотом разбивались о камень пола.       «Чимин, пожалуйста…» — но хозяин больше не отвечал и из груди демона вырвался стон — не ярость, боль. Боль, на которую способно лишь настолько древнее существо, как он. Оставшиеся кристаллы барьеров треснули, срезонировав, и с потолка посыпалась пыль. Тэхён на секунду замер, принюхиваясь.       — Я чувствую… — голос хрипел, срываясь, но в груди зажглась искра надежды. Он рванул в направлении запаха на окровавленных лапах, задыхаясь, запинаясь, но точно зная — он рядом.       

***

             Нужная дверь была открыта, и глазам хранителя предстало поистине ужасающее зрелище — Чимин, прикованный цепями к столу. Кровь струилась по его животу и ногам, в уголках рта блестела черная жидкость, глаза полуприкрыты и… совершенно пусты. На запястьях рваные раны и ожоги, на груди вырезаны руны. Дыхание едва различимо. А в разрезе на животе чуть теплится ядро — как засыпанный пеплом уголь в давно потухшем костре.       — Нет… нет, нет, нет, НЕТ! — Лапы дрожали, голос снова сорвался на полный отчаяния стон. — Хозя-ин… — сорвалось, словно молитва. Тэхён бросился к нему, разрывая когтями цепи. Осколки резали, но это было неважно.       — Я должен был быть быстрее, я должен был быть внимательнее… я… — слезы заливали лисью морду, но он не останавливался, пока не избавился от всех цепей, и Чимин безжизненной куклой не рухнул в его объятия. — Малыш, ты справишься. Мы справимся. Хосок… Он поможет, только дыши! Я вытащу тебя из мира мертвых, даже если мне придется сжечь все на этом свете!       Лис уложил хозяина на пол. Демон, всегда дерзкий и насмешливый, сейчас походил на загнанного в капкан зверя. Он вылизывал раны на шее, запястьях, на животе — это выжигало яд, но приносило боль. Чимин выгнулся дугой в немом вопле, и Тэхён прижался лбом к его виску, делясь теплом и жизненной энергией — древний ритуал огненных духов. Молчаливый способ сказать: «Я не отдам тебя даже смерти.» Чимин вздрогнул и его губы шевельнулись:       — Убей… меня… — Сердце Тэхёна забилось, будто было готово пробить грудную клетку и выпрыгнуть, заменив собой сердце Чимина.       — Заткнись, — прошептал он, захлебываясь слезами и меняя форму: юноша с глазами цвета раскаленных углей и вертикальными зрачками. Волосы — алые пряди, которые легко колыхались, словно под порывом ветра. Он взял Чимина на руки и понес к выходу из этого ада.       — Пожалуйста… просто убей… — почти беззвучно шептал Чимин.       — Только попробуй умереть! Ты еще должен мне за это адское приключение! — Его хвост вздрагивал от каждого хрипа, что издавал Чимин, но он нес его, прижимая к груди, через руины подземелья, нашептывая заклинания древних духов. Но это не помогало — дыхание то и дело прерывалось, и страх обволакивал разум Тэхёна. — Хосок, — шептал он, — нужен Хосок, я… я не…       Он вновь обратился лисом, уложив Чимина на спину и прикрыв хвостом. Он мчался сквозь Лес Шепчущих Листьев, прислушиваясь к дыханию хозяина и продолжая шептать заклинания. «Держись… пожалуйста, только… держись, ладно?» Его пламя едва теплилось, как будто страх душил его.       Когда дыхание Чимина вновь прервалось на мгновение, лис взвыл со всем отчаянием, что разрывало его душу. Деревья словно расступились, открывая дорогу к Озеру Безмолвия. На камне у кромки воды сидел Хосок — дух воды, такой же древний, как Тэхён. Его длинные волосы цвета океанской бездны спадали вниз по спине и едва заметно колыхались, как волны прибоя. Вплетенные в волосы жемчужины звенели весенней капелью. Он касался длинными, изящными пальцами кромки воды, и из нее выпрыгивали полупрозрачные котята, пытаясь схватить его.       — Хосок! — От этого крика по безмятежной водной глади побежала мелкая рябь. На макушке водного демона появились кошачьи ушки из морской пены — признак тревоги. Он обернулся, его глаза, обычно сине-зеленые, мгновенно потемнели до темно-серого океана перед штормом. Вертикальные зрачки сузились, обычно спокойное лицо исказилось от боли. Он бесшумно спрыгнул с камня, и Тэхён бережно положил Чимина к его ногам. — Помоги! — Голос был хриплым, почти безумным.       — Кто это сделал? — Вода за спиной Хосока забурлила, кошачьи уши на голове превратились в кристаллы льда, а небо, что секунду назад было светлым и безоблачным, затянулось тучами. Он присел на колени перед юношей, осматривая раны и слушая биение ядра.       — Я… я не успел… я… — Техен задыхался, — он умирает, Хосок…       — Кто?! — Хосок уже писал руны на песке, каждое движение было выверенное и четкое, и лишь дрожь в голосе выдавала ярость.       — Ты… ты ведь и сам все понял… Вода концентрировалась под пальцами Хосока прямо из воздуха, обволакивая Чимина, проникая в раны и вытягивая остатки яда.       — Его ядро… — голос Хосока дрогнул.       — Ты сможешь сделать что-нибудь? Хоть что-то, умоляю! — Тэхёна трясло в страхе и ярости. Искры, слетавшие с его шерсти, падали на песок, превращаясь в капельки раскаленного стекла.       — Кое-что… да, я попробую. Помоги мне, нужны ваши защитные заклинания. Ритуал «Память Океана» может вернуть многое, но он — огонь. Без тебя не сработает. Так что пой, пока я не закончу. Ошибемся, и… — Тэхён кивнул и начал нараспев читать древние, как сама планета, заклинания на языке пламени. Мелодия трещала, словно дрова в костре. Вода засияла под руками Хосока и он тоже начал петь — его голос, тихий и глубокий, как шепот прибоя, сливался в унисон с хриплым и дрожащим голосом Техена и на песок упали первые капли дождя. Вода вытягивала из Чимина проклятья, яд и боль, затягивала раны и нежно окутывало едва пульсирующее ядро, словно защищая.       Прошло несколько часов, прежде чем Хосок прекратил свою песню.       Оба демона упали на песок почти одновременно — обессиленные, охрипшие. Шерсть Тэхёна покрылась слоем пепла, сделав ее темно-серой, а Хосока почти сразу вырвало мутной болотной водой. Оба лишились большой части своей силы, но Чимин не просто маг — он Дитя столетия, рождающееся раз в 111 лет. Ему нельзя умирать, от таких как он зависит слишком многое.       — Ему потребуется время. Много. — прохрипел Хосок, сплевывая тину, — Ядро непросто восстановить, но… он точно выживет. Я буду рядом, — он положил ладонь на гриву Тэхёна. Чимин дышал ровнее, его сердце билось, не пропуская ударов, а ядро пока было в безопасности.       «Я помогу тебе, малыш, мы восстановим его… Я не оставлю тебя.»       Лис поднял заплаканные глаза на Хосока.       — Спасибо… я… Я не забуду. Никогда.

***

А где-то далеко, в библиотеке, среди стеллажей, полных отчетов, светящихся колб с частями горящего ядра и барьерных рун на стенах, в кресле, обтянутом кожей черной саламандры, сидел тюремщик и крутил в руках колбу — ту самую, последнюю, что он унес из лаборатории. Перед ним стояло зеркало из осколков душ — артефакт, позволяющий следить за своими любимчиками. Он наблюдал за сценой у озера, вдыхая аромат ядра — мед и пепел.       — Ты все еще мой мальчик. Скоро, совсем скоро мы встретимся. И даже твоя шавка не сможет меня остановить.       Тишину комнаты нарушил смех, едва различимый, но совершенно безумный.