Письма к глубоко уважаемому Мансиньору Олафу.

Доброго дня, Глубоко уважаемый Мансиньор Олаф. Пишет к Вам Антуан, которому было позволено взять мужью фамилию - Вингхлер. До меня дошло Ваше письмо. Я крайне благодарствую Вам за ответ и впредь я не посмею нарушать Ваших заветов. Нынче я буду послушнее выполнять Правила. Я веял всем Вашим наказам. Уже две недели живу по Вашим законам. Теперь я встаю с рассветом, делаю поклоны, как положено, полторы сотни, молюсь и иду в кухню, готовить Господам завтрак и обед с собой. В утренние часы привожу себя в порядок, чтобы не разочаровать их своим неприглядным видом. Стыдно мне, что ещё какой-то месяц назад мог позволить себе спать до обеденных часов! Позор. Гулять вечерами мы перестали. Господа устают, видно, от меня и лика моего. Ежедневно мою полы и стираю одежды в тазу, перестал пользоваться стрильной техникой. Нынче стараюсь не использовать газовую духовку и готовлю всё на плите, как Вы и приказали. Крыльцо и дорожки у дома теперь тоже мету и мою я. Нахожу миг когда Господ нет в доме. Они от чего-то очень недовольны, когда видят меня моющим вход в дом или метущего дорожки. До наказания не доходило. Хотя, я каждый вечер, в ужин, говорю, что порку я заслужил и готов её принять, или любое другое решение Альф. Теперь, как и положено замужнему, плачу каждый день. Фридрих все чаще спрашивает, не болею ли я и каждый день говорит мне, что если у меня что-то ноет, то я должен им рассказать и они помогут. Но всё также ночует со мной и ужинает. Иногда не пускает меня физически из постели, сжимает и обнимает, начиная спрашивать, зачем я встаю так рано. Мне так страшно становится! Бужу ведь его! В ночи тоже выскальзывать не удаётся.. Я засыпаю в тот миг, как ложусь и ничего не могу с собой поделать! Густав перестал меня приглашать к себе, приходить ко мне в покои, и присутствовать на ужинах. Сначала он просто бурно реагировал на мои изменения. Я думал, мол, так и должно быть, ему скоро понравится, он осознает, что именно таким должен быть омега. Покладистым, домохозяйственным и ни на что другое не годным. Но он лишь более на меня злится и уже седьмицу совсем-совсем не говорит и не смотрит в мою сторону, хотя я и приползал к нему на коленях и в извинениях. Он накричал и не ночевал дома. Я не спал всю ночь, плакал в кухне, стараясь не мешать Фридриху спать. А он не спал. Он нашёл книгу Правил и они оба её прочли. Книги, как Вы и сказали, я читать перестал. Только Правила и Библию. Но теперь и Правил у меня нет. Из Библии были вырваны страницы про послушание омег в семье, и про то, что принятый в брак обязан быть при мужьях в их полном подчинении. Я три дня уже не сплю, не могу. Мне так страшно, так стыдно! Я ведь знал, что Правила нельзя оставлять на видных местах, но забыл в комнате, на окне. Фридрих со мной разговаривает, но только по делу и теперь не зовёт меня ласково. Попросил не готовить и не убирать более. Наняты были кухарка и две служки. Я нынче спальню не покидаю, нет причин мне выходить. Плачу и горюю. Ну какой я глупец! Высечь меня, право, мало! Нужно минимум, выставить нагим на холодный снег и ветер и бить покуда сил у Альф хватит. Служки приносят мне еду все три дня, но я отказываюсь. Кусок в горло не лезет, да и неправильно мне в таком случае есть еду, что мои мужья зарабатывают. Фридрих вечером приходит и под его присмотром ем, сколько лезет, пару раз даже рвало. Позорище! Простите, ничего не вижу от слёз, пойду, попробую прилечь спать. Пишу через два дня. Господа в ту ночь, неожиданно пришли ко мне после полуночи. Сначала Густав, который молча взял меня на руки и обнимал, сидя на постели, пока я не выпала все слезы, а потом и Фридрих, который пришел с крайне поздним ужином ко мне и кормил меня молочной кашей. А потом они раздели меня, полусонного и заплаканного, до нижней рубашки и уложили спать. Сняв все до исподобного, они легли по обу сторону от меня и мы уснули так. Утром меня не выпускали из постели до обеда. Укладывали обратно, а у меня не было сил противиться. Вставали мы все поздно. Благо, кухарка нам сготовил, мы покушали. Фридрих и Густав попросили меня о прогулке и я не смел, конечно, отказаться. Они помогли мне нарядиться и мы пошли прогуливаться по городу. Я был всё ещё в расстроенных чувствах, а они явно переживали. Вечером, вернувшись домой, разбирались по разным углам дома, но вечером собрались все за ужином. Я слов своих говорить не посмел, видел, конечно же, как это их злит! Они сказали, что завтрашним днём поедем мы к их дядюшке и племяннику. Я перепугался до ужаса! Но заночевав у Густава, где он меня воспитывал и нежил естеством, я проснулся спокойным почти. Сам приготовил Господам завтрак, мы оделись и отправились. Я выбрал, с их помощью, жёлтого цвета платье, оно нравится им обоим, и в новых сапожках, вместе с шубкой. Ехали вновь в паромобиле. Я думал, что племянник - юный альфа. Оказалось, что дядюшка и его супруг взяли из приюта Благородных омег ребёнка и воспитывали его в семье, вместе с другими детьми. Старшие альфы, его сводные братья, сейчас учатся за морем. А вот омега при доме ещё. Мы с ним ровесники и он был очень рад встрече со мной. Я не знал куда себя деть, нервничал, царапал руки и кусал губы. Никогда раннее я не слышал о таких случаях! Но омега милый, культурный и мы с ним беседовали. Потом альфы позвали меня домой. Зашли мы в мои покои втроём и вышли только утром. Сначала они помогли снять мне платье, а потом прямо спросили, почему я так последние недели переменился и откуда у меня книга Правил. Я расплакался и сознался, что это Вы мне посоветовали, а книгу дали в Институте. Я ничуть не сомневаюсь в Ваших советах! Думаю, что Мужьям моим просто не нравится подход. Они очень отличаются от обычных альф. И Правила они возвращать мне не планируют. Сказали, что писать и читать письма мне запретить не могут, хотя, могут, но не хотят, чтобы подобное повторялось. Мне безумно повезло с Альфами. Они успокоили мою душу и помогли мне обмыться, а после уложили спать. Пару минут назад я потрапездничал завтраком, а Альфы ушли в лекарственную палату. Сказали мне читать и не трудиться. Не знаю, что делать. Извините, Мансиньор Олаф. Я не могу нарушать заветы своих Мужей... До свидания, Мансиньор Олаф. Я не знаю, когда напишу вновь, но Господа обещали не лезть в мои письма и не запрещать мне этого. Берегите себя, Глубокоуважаемый Мансиньор!