Синдром отмены

Утро началось с головной боли. Тупой, давящей — где-то за глазами, у основания черепа. Исаги проснулся на диване, не раздеваясь, с ощущением, будто внутри черепной коробки перекатывается ртутный шарик: лениво, тяжело, от виска к виску. Похмелье? Отходняк от таблетки? Он не знал. Плевать. Вчерашний вечер всплывал в памяти урывками. Подвал. Белая таблетка на ладони. Лицо Кайзера — слишком близко, слишком резкое. Слёзы, которые он не мог остановить. Рео за рулём, молчащий, как приговор. И ключ. Тяжёлый, холодный, до сих пор лежащий в кармане джинсов. Исаги сунул руку в карман, нащупал металл. Не приснилось. Он сел, потёр лицо ладонями, закурил прямо в комнате — плевать на запах, плевать на всё. Телефон валялся на полу, экран треснул ещё сильнее после вчерашнего падения. Но работал. Три пропущенных звонка. Два от Бачиры. Один от Наги. И сообщение. Бачира: Йоичи, я приеду сегодня вечером. Не закрывай дверь. Исаги затушил сигарету о подоконник — в том самом месте, где уже красовалось чёрное пятно от прошлых разов, — и набрал короткое: «Не надо». Ответ пришёл почти сразу. Бачира: Надо. Я не спрашивал. Вот же ж. Упрямый, заботливый, невыносимый Бачира, который всё ещё верил, что друга можно вытащить из ямы, если просто достаточно сильно его любить. Исаги не знал, плакать от этого или смеяться. В итоге не сделал ни того, ни другого. Просто пошёл в душ. Горячая вода хлестала по плечам, по шрамам, по свежим синякам, оставшимся после первой ночи с Кайзером. Исаги стоял, упершись лбом в кафель, и думал о том, что тело больше не кажется ему своим. Оно принадлежало Кайзеру. Он сам отдал его — в том подвале, под таблеткой, под чужими руками. И самое страшное — он не жалел. Вытерся, оделся в чистое — старую футболку с вытянутым воротом и джинсы, которые видели лучшие дни. Заварил кофе, выпил залпом, обжигая горло. Потом сел на подоконник и стал ждать вечера. До десяти оставалось двенадцать часов. Слишком много. --- Бачира пришёл в три. Без звонка, без стука — просто открыл дверь своим ключом (Исаги даже не помнил, когда дал ему ключ, но, видимо, дал) и вошёл, как входят в горящий дом — быстро, решительно, с полной уверенностью, что кого-то нужно спасать. — Ты курил с утра, — сказал он с порога вместо приветствия. — Я чувствую. И не завтракал. Кофе не считается. — Добрый день, Бачира. Проходи, чувствуй себя как дома, — сухо отозвался Исаги, не слезая с подоконника. Бачира не улыбнулся. Он вообще выглядел плохо — мешки под глазами, волосы в беспорядке, будто он не спал всю ночь. Поставил на стол пакет с едой, точно так же, как Рео три дня назад. Исаги вдруг подумал, что его друзья, наверное, сговорились — составили график, распределили смены. Кто сегодня дежурит у постели умирающего. — Я не умираю, — сказал он вслух. — Пока нет. — Бачира сел на стул напротив, сложил руки на коленях. — Но ты идёшь к этому. Быстро и целенаправленно. Я хочу понять почему. — Ты пришёл за философской дискуссией? — Я пришёл за правдой. — Он смотрел прямо, не мигая, и в его глазах не было ни осуждения, ни жалости — только тревога. Чистая, неподдельная, от которой у Исаги защемило где-то в рёбрах. — Что тебе даёт Кайзер? Что такого, чего не можем дать мы? Исаги отвёл взгляд. За окном снова накрапывал дождь — мелкий, октябрьский, противный. Капли стекали по стеклу, искажая очертания голых веток. — Он не просит меня притворяться, — сказал Исаги тихо. — Вы все — вы хотите, чтобы мне стало лучше. Чтобы я бросил курить, перестал резаться, начал нормально жрать, вышел на улицу, нашёл работу, нашёл смысл. Вы тянете меня вверх. А я не хочу вверх. — Почему? — Потому что я не верю в верх. — Исаги повернулся к нему. — Я не верю, что там, наверху, что-то есть. Свет, счастье, исцеление — это всё сказки для тех, у кого было нормальное детство. А у меня не было. И у него не было. И мы оба знаем, что такое быть сломанным. Он не говорит мне: «Починись». Он говорит: «Оставайся сломанным, но со мной». Понимаешь разницу? Бачира молчал. Потом опустил голову, потёр переносицу — жест, который Исаги видел сотни раз, когда тот пытался справиться с эмоциями. — Понимаю, — сказал он наконец. — И от этого ещё страшнее. Потому что ты выбрал не спасение. Ты выбрал компанию в аду. — Может быть. Но это мой выбор. — Твой. — Бачира встал. Подошёл к двери, остановился. — Но ты знай: если ад станет слишком горячим, мы всё ещё здесь. Я, Наги, Рео. Мы не уйдём. Даже если ты будешь нас отталкивать. Исаги ничего не ответил. Горло сдавило, слова застряли где-то между сердцем и ртом. Бачира ушёл, тихо прикрыв дверь. В квартире снова стало пусто. Но, кажется, чуть менее холодно. --- В девять вечера он вышел из дома. Дождь кончился, оставив после себя мокрый асфальт и запах озона. Исаги шёл пешком — до клуба было полчаса ходу, и он хотел проветрить голову. Сигареты кончились ещё днём, новую пачку он не купил. Может, к лучшему. Клуб встретил его привычным гулом — басы, смех, звяканье стаканов. Барменша всё так же лениво протирала стойку, завсегдатаи сидели по углам, кто-то танцевал в полутьме. Исаги не стал задерживаться, сразу спустился в подвал. Кайзер ждал его, но не на диване. Он стоял у дальней стены, которую Исаги раньше не рассматривал, и нажимал что-то на неприметной панели. Часть стены бесшумно отъехала, открывая проход — узкий, тёмный, уходящий куда-то вниз. — Что это? — спросил Исаги, останавливаясь в дверях. — Сюрприз. — Кайзер обернулся, окинул его быстрым взглядом. — Ты выглядишь лучше. Спал? — Да. — Ел? — Бачира приносил. — Молодец Бачира. — Он кивнул на проход. — Идём. Исаги колебался ровно секунду. Потом шагнул внутрь. Лестница была винтовой, старой, с выщербленными ступенями. Они спускались, кажется, целую вечность — мимо труб, обмотанных изолентой, мимо тусклых ламп, которые загорались автоматически, реагируя на движение. Воздух становился холоднее, тяжелее, пропитывался запахом сырости и чего-то ещё — химического, резкого, как в больнице. — Под клубом есть ещё один уровень? — спросил Исаги. — Три. Ты был на первом. Это второй. Дальше — третий, но туда тебе пока рано. — Что там? — Узнаешь, когда заслужишь. Они вышли в небольшое помещение без окон, с бетонными стенами и низким потолком. Обстановка была спартанской: металлический стеллаж с какими-то коробками, стол, два стула, кушетка у стены. И — Исаги не сразу заметил — большое зеркало во всю стену. Только это было не обычное зеркало. Поверхность его была матовой, чуть мерцающей в тусклом свете, и от него исходило едва уловимое гудение. — Это что, экран? — Исаги подошёл ближе. — Вроде того. — Кайзер встал рядом, скрестив руки. — Проекционная панель. Реагирует на нейросигналы. Если подключить её к человеку, который принял «ключ», она визуализирует то, что у него в голове. Воспоминания. Страхи. Желания. Всё, что обычно скрыто. Исаги уставился на зеркало. Его собственное отражение в матовой поверхности казалось размытым, неправильным, будто он смотрел на себя сквозь воду. — Ты хочешь подключить меня? — спросил он. — Нас. Обоих. — Кайзер повернулся к нему. — Вчера ты принял половину дозы. Сегодня примешь целую. Я — тоже. Мы подключимся одновременно. И посмотрим, что получится. — Зачем? — Потому что я хочу узнать тебя до конца. Не только тело. Не только слова. То, что внутри. То, что ты прячешь даже от себя. — Кайзер помедлил, и в его голосе появилась странная, нехарактерная нота — не уязвимость, но что-то близкое. — И я хочу, чтобы ты узнал меня. Исаги сглотнул. Воздух в комнате вдруг стал плотнее, тяжелее, будто наэлектризованный. Он понимал: это не просто опыт. Это следующий уровень. Точка невозврата, после которой он уже не сможет притворяться, что между ними — только секс и наркотики. — Ты когда-нибудь делал это с кем-то ещё? — спросил он. — Нет. Только с собой. — И что ты видел? — Ад. — Кайзер усмехнулся — криво, без веселья. — Свой личный, персональный ад. Хочешь посмотреть? — Да. — Тогда садись. Он указал на кушетку. Исаги сел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кайзер подошёл к стеллажу, взял две таблетки — точно такие же, как вчера, только, кажется, чуть крупнее. Одну протянул Исаги, вторую оставил себе. — Принимаем одновременно. Как только начнёт действовать, я активирую панель. Дальше — не сопротивляйся. Что бы ты ни увидел, что бы ни почувствовал — не блокируй. Помни: ты окно, не стена. — Ты будешь рядом? — Я буду внутри. — Кайзер коснулся пальцами его виска, провёл по скуле. — В твоей голове. А ты — в моей. Исаги закрыл глаза, положил таблетку на язык. Горькая. Всегда горькая. Он сделал глотательное движение, чувствуя, как химия начинает свой путь вниз по пищеводу. Кайзер сделал то же самое. Первые минуты ничего не происходило. Исаги сидел на кушетке, сжимая руками край, и слушал собственное дыхание. Кайзер стоял у панели, что-то настраивал, тихо переговариваясь с системой — в помещении явно были скрытые микрофоны и датчики. А потом мир треснул. На этот раз эффект был сильнее — гораздо сильнее. Исаги почувствовал, как реальность отъезжает в сторону, будто кто-то сдёрнул занавес. Краски стали не просто яркими — они начали пульсировать, дышать, перетекать одна в другую. Звуки — гул вентиляции, шум крови в ушах, биение сердца Кайзера (он действительно слышал его сердце) — слились в единый ритм. Стены исчезли. Или стали прозрачными. Он не мог понять. — Не бойся, — раздался голос Кайзера, и он звучал одновременно снаружи и внутри, как будто тот говорил прямо в его мозг. — Я здесь. Смотри на зеркало. Исаги открыл глаза и посмотрел. Зеркало больше не было зеркалом. Оно стало окном — или дверью — в другое пространство. Сначала там была только тьма. Потом начали проявляться образы. Комната. Маленькая, тёмная, с обшарпанными обоями. Пахнет перегаром. На полу сидит ребёнок — мальчик лет пяти, с чёрными волосами и огромными, испуганными глазами. Исаги узнал его. Это был он сам. Рядом стояла женщина — высокая, худая, с перекошенным от злобы ртом. Она кричала. Слов Исаги не слышал, но он знал их наизусть. «Никчёмный. Пустое место. Лучше бы тебя не было». Он смотрел, как ребёнок на полу закрывает голову руками, как его плечи дрожат, как по щекам текут слёзы. И чувствовал — нет, не просто видел, а именно чувствовал — тот же страх, то же унижение, ту же липкую, удушающую беспомощность, которую носил в себе девятнадцать лет. — Это твоё, — произнёс Кайзер где-то внутри. — Смотри. Не отворачивайся. Исаги не отворачивался. Смотрел, как его мать замахивается, как ребёнок съёживается в ожидании удара. По его собственным щекам текли слёзы — горячие, быстрые, он не мог их остановить. Ему хотелось закричать, ворваться в картинку, закрыть собой того маленького мальчика. Но он не мог. Он мог только смотреть. А потом изображение изменилось. Другая комната. Богатая — дорогие шторы, паркет, тяжёлая мебель. Но в воздухе висит тот же запах — перегар. На полу сидит другой мальчик. Светлые волосы, острые скулы, холодные голубые глаза, которые уже в детстве смотрели оценивающе, не по годам жёстко. Кайзер. Маленький Михаэль Кайзер. Над ним стоял мужчина — высокий, мощный, с покрасневшим лицом и закатанными рукавами рубашки. В одной руке он держал ремень. В другой — полупустую бутылку. Мальчик не плакал. Он смотрел на отца прямо, без страха, и от этого взгляда у Исаги похолодело внутри. — Ты думаешь, что ты особенный? — рычал мужчина. — Думаешь, ты лучше меня? Ты никто. Ты грязь. Понял? Грязь. Он замахнулся. Мальчик не дёрнулся. Принял удар молча, только голова чуть качнулась. И в этот момент Исаги почувствовал — нет, не просто увидел, а ощутил собственной кожей — то, что чувствовал тот мальчик. Не боль. Не страх. Холодную, всепоглощающую ярость. Решение: «Я никогда не буду жертвой. Никогда». Воспоминания перетекали одно в другое, как кадры старой плёнки. Исаги видел, как Кайзер растёт — как он учится драться, как впервые пробует наркотики, как создаёт свой клуб, как ломает людей, которые пытались сломать его. И сквозь всё это — один и тот же холод. Одна и та же пустота. Одна и та же запертая дверь, за которую он никого не пускал. Исаги увидел, как Кайзер впервые попробовал «ключ» — один, в этом самом подвале, перед этим самым зеркалом. Как он смотрел на свои собственные воспоминания и не плакал. Как он сидел часами, перебирая картинки прошлого, как головоломку, которую нужно решить. Как он учился контролировать то, что нельзя контролировать. — Ты видишь? — тихо спросил Кайзер. — Да, — выдохнул Исаги. — Это я. Без маски. Без контроля. То, что внутри. Ты всё ещё хочешь быть со мной? Исаги открыл глаза — настоящие, не те, что смотрели в зеркало. Повернул голову. Кайзер стоял у стены, прислонившись плечом к бетону, и смотрел на него. В тусклом свете его лицо было бледным, осунувшимся, и впервые за всё время Исаги увидел в нём не хищника, не хозяина, не опасного любовника. Увидел человека. Сломанного. Одинокого. Такого же, как он сам. — Да, — сказал он. — Ещё больше. Кайзер медленно выдохнул. Оттолкнулся от стены, подошёл к кушетке, сел рядом. Их плечи соприкоснулись. — Тогда смотри дальше, — сказал он. — Мы ещё не закончили. Зеркало снова ожило. Теперь там были не воспоминания — там было что-то другое. Абстрактные образы, переплетающиеся линии, тёмные и светлые пятна, которые сливались в единый узор. Исаги понял не сразу, но потом осознал: это их общее. Его пустота и пустота Кайзера, которые соединились в один рисунок. Две тьмы, которые больше не были раздельными. — Красиво, — прошептал он. — Да. — Кайзер взял его за руку — не властно, не собственнически, просто взял, переплёл пальцы. — Самое красивое, что я видел. Они сидели так долго. Наркотик отпускал медленно, волнами, оставляя после себя странное, опустошённое спокойствие. Зеркало погасло, снова став просто матовой поверхностью. В помещении было тихо, только вентиляция гудела где-то под потолком. — Почему ты показал мне это? — спросил Исаги, когда голос наконец вернулся. — Потому что ты — единственный, кто поймёт. — Кайзер не смотрел на него, он смотрел в стену. — Рео, Бачира, Наги — они хорошие. Они добрые. У них есть грёбаный свет внутри. Они никогда не поймут, что такое жить без надежды. А ты понимаешь. И я понимаю. И это делает нас... — он запнулся, будто подбирая слово. — Одинаковыми? — подсказал Исаги. — Неразрывными. Исаги сжал его пальцы. Кайзер ответил на пожатие — коротко, почти незаметно. Но этого было достаточно. — Теперь ты знаешь меня, — сказал Кайзер. — Настоящего. Захочешь уйти — я отпущу. Сегодня. Завтра. В любой момент. Ты видел то, что я не показывал никому. Если решишь, что это слишком, — дверь открыта. — А если я не уйду? — Тогда ты останешься навсегда. — Кайзер повернулся к нему. — Не как курьер. Не как любовник. Как... — он снова запнулся, и это была самая уязвимая пауза, которую Исаги когда-либо слышал. — Как мой человек. Единственный. Исаги смотрел в его холодные глаза и видел там то, чего не замечал раньше. Не тепло — до тепла им обоим было далеко. Но что-то похожее на правду. На обещание. На шанс, которого у него никогда не было. — Я останусь, — сказал он. Кайзер кивнул. Медленно, почти торжественно. Потом встал, протянул руку, помог Исаги подняться. Ноги держали плохо, тело всё ещё гудело после наркотика, но голова была ясной, как никогда. — Завтра у тебя новое задание, — сказал Кайзер, возвращаясь к привычному деловому тону. — Серьёзное. Не пакет передать. Нужно будет встретиться с одним человеком и убедить его, что он нам должен. Справишься? — Справлюсь. — Хорошо. — Кайзер помедлил, потом вдруг наклонился и поцеловал его в лоб — быстро, почти целомудренно, как не делал никогда раньше. — А теперь иди. Поспи. Завтра в десять. Исаги вышел из подвала, прошёл через клуб, вывалился на холодную улицу. Дождь кончился, тучи разошлись, и в просветах между домами виднелись звёзды — далёкие, равнодушные, прекрасные. Он стоял на тротуаре, дышал ночным воздухом и чувствовал, как внутри — там, где раньше была только пустота, — пульсирует что-то новое. Не счастье. Не любовь. Но что-то, ради чего стоило жить. Телефон зажужжал. Наги. Наги: Ты опять у него. Исаги: Да. Наги: Ты вернёшься? Исаги посмотрел на звёзды, на мокрый асфальт, на окна клуба, за которыми горел тусклый свет. Потом набрал ответ: Исаги: Я уже не знаю, куда возвращаться. Наги: Это плохо? Исаги: Это честно. Он сунул телефон в карман и пошёл домой. Не в свою пустую квартиру — туда, где его ждал ключ. Тяжёлый, холодный, принадлежащий человеку, который наконец-то показал ему, что находится за закрытой дверью. И это было страшно. И это было единственным, что имело смысл.