Круг нормальности

             Джордж тонул в своей кровати.       Перед глазами размывался серый потолок — он постоянно терял фокус, потому что редко мог зацепиться за что-то взглядом. Ему виделись старые пятна и следы после разного рода взрывов, небольшие вмятины, когда пробки вылетали из колб, даже неглубокие царапины неизвестного происхождения. Он видел это миллионы раз. Рассматривал каждый вечер перед сном. И сейчас они мельтешат, смазываются, и не вызывают абсолютно ничего внутри. Джордж не мог вспомнить ни одну историю, связанную с ними, будто ему стёрли всё, что было когда-то до — и что именно, он не знает. Может быть, ему просто неинтересно.       Иногда, когда он смотрел, ему казалось, что потолок смотрит на него в ответ — просто эти отпечатки прошлого бывают похожими на глаза. Они молча наблюдают за тем, как он часами неподвижно лежит, ладонь на животе, как он медленно моргает и чувствует себя оболочкой без наполнения. Неважно, было ли что-то раньше, значило ли. Сейчас перед ним только воображаемые взгляды, которые... может, ждали. Когда он уснёт снова. Они не пугают его. Жалеют.       Но разве есть смысл жалеть то, что наполовину мертво?       Джордж делает вдох — и это больно. Спазм в горле, и он слабо касается шеи, стиснув челюсти. Блять. Он ненавидит это.       Не потому, что неприятно или страшно.       Потому что он знает, что это — фальш. Через минуту он снова будет дышать. Но почему бы просто не задохнуться?       Стены давят на мозг, и Джордж закрывает глаза. Резкий вдох — отпустило. Он хотел бы уснуть. Опять. Он не знает, как долго спит, как долго бодрствует. Хотя это сложно так назвать... его тело с трудом слушается его. Он не вставал с кровати с тех пор, как они вернулись в Нору из Хогвартса. С тех пор, как Фред перестал быть.       Джордж надеялся, что сгниёт прямо в кровати. Может быть, тогда всё перестанет казаться таким никчёмным и бессмысленным.       Он не знал, сколько времени прошло. Наверное, ему было всё равно.       Мысли текли тягуче, медленно, сыпались будто песок, разбиваясь о камни и смешиваясь. Один внутренний голос перекрывал другой, в глазах темнело и Джордж не замечал, что засыпал. К нему никто не заходил в комнату, потому что он запер дверь — он ненавидел тот факт, что с ним пытались поговорить, дотронуться до него. Он не хотел чувствовать себя слишком настоящим. Джордж не должен присутствовать здесь.       Он проваливался в сны, как в омут, куда не дотягивается даже капля солнечного света. Тело пробивало дрожью, и он чувствовал мокрую землю под пальцами, пока пытался встать, но слабые ноги его не слушались. В груди всё болело, так сильно, остро, что он ложился и дышал, дышал, дышал, пожалуйста, пусть просто прекратит болеть, это невыносимо пожалуйста хватит—       Потом отпускало, а он плакал. От того, как сильно жжёт внутри. Как руки сводит судорога, и он пытается прижать их ближе к себе, будто это поможет. Джорджу казалось, что ему воткнули какой-нибудь нож в живот, а потом переломали ноги. И за ним смотрели. Наблюдали. Они видели, но не пугали и не мучили. Они жалели. А мучил себя только он сам.       В ушах звенело и он плакал, потому что ему было плохо. Только тут, во снах, ему так хреново, что хотелось завыть побитой псиной. Он царапал свои руки, чтобы болело где-то в другом месте, не в лёгких. Джордж физически не мог дышать, и это его убивало. Но здесь он чувствует. Здесь что-то есть.       Тут есть страдание — а значит, смысл.       Когда он чувствовал, что вот-вот проснётся, знакомая, но пробирающе холодная ладонь ложилась ему на плечо. Он всхлипывал и скулил. Словно наяву, слышал голос, который был и как бы рядом, вот ещё чуть-чуть — и при этом так далеко, что не дотянуться рукой. ОН осуждал его за то, что Джордж просыпается. ОН хотел, чтобы Джордж остался с НИМ.       — Ты ведь не хочешь туда.       — Нет, — отвечает он.       Он и правда не хотел. Не сейчас. Больше никогда.       — Я не хочу. Здесь хотя бы...       Он не заканчивает фразу. Потому что здесь хотя бы ты.       — Ты не должен оставаться там, Джорджи. Я хочу тебя рядом со мной.       И тогда он снова просыпался и видел потолок.       Холодный пот лежал на лбу, и он закрывал глаза, чтобы проглотить тошноту. Кусал себя за губу до крови, и мечтал уснуть снова. Дышалось ему тяжело, будто сверху положили огромный камень, и он сдавливал, припечатывал к постели, не позволяя пошевелиться. Джордж не помнил своих снов, не считая горящих рук — царапины, которые он причинил себе, были на него запястьях и в реальности. Он не хотел этого. Но не мог ничего сделать. Казалось, прошла вечность с тех пор, как он смотрел на тело. Ему не выжить в бесконечном, удушающем болоте. Джордж не может продолжать.       Всё затекло. Собственные руки и ноги его не слушались.       Стук в дверь был оглушающим — будто удар по черепу, в правом ухе зазвенело, и в затылке всё запульсировало от боли. Он отворачивается к стене и закрывает голову руками, уткнувшись лицом в подушку. Внутри словно всё разрывалось, ему стало так плохо, и Джордж свернулся калачиком, делая резкие вдохи, пытаясь утихомирить ошеломляющее ощущение тошноты.       — Джордж? Открой дверь, пожалуйста, — ровный голос старшего брата звучит одновременно и невнятно, и слишком громко.       Он сжимает свои волосы, тянет, пытаясь справиться. Сердце гулко бьётся о грудную клетку, что аж становится противно.       — Джордж. Не хотел тебя беспокоить, — в тон Билла просачивается усталость, отчаяние, и они душат его, — Но это важно. Пожалуйста.       Он не отвечает. Даже не сдвигается с места.       Шаги. Осторожные, вымеренные. Он не слышал, как открыли замок. Билл, чёрт возьми, всегда умел взламывать замки. Даже когда они были детьми. Что за идиотская мысль. Зачем она всплыла? Почему вообще сейчас, когда… когда всё это?       Потом — мягкий скрип матраса. Джордж чувствует, как кто-то осторожно касается его плеча. Он не вздрагивает.       — Джордж… — тише, как будто боится его напугать, — Ты не обязан ничего говорить. Просто… пожалуйста, встань.       Тишина. Только гул в ушах.       — Нам нужно ехать, — говорит Билл после паузы, — Джордж..       Может... может, только ради него.       Тело нехотя, через силу, начинает подчиняться. В голове вата, пальцы слабо цепляются за стену, его трясёт. Голова кружится, а перед глазами всё плывёт. Такая чудовищная, жалкая слабость, будто он был неподвижен на протяжении недели... или был? Он не знал.       Билл тут же подставляет плечо и поддерживает его физически: — Вот. Потихоньку… молодец.       Слишком много. Слишком тяжело.       Джордж не понял, когда он оказался в ванной комнате. Только теперь осознал, что стоит, оперевшись на холодный край раковины. Вода в кране бежала тонкой струйкой, но он не сразу догнал, что это старший её включил — звук был далёким, будто из другой комнаты.       — Умойся.       Он поднял руки, увидел, как в свете лампы тонкая кожа на запястьях кажется ещё бледнее, чуть-ли не прозрачной, а красные полосы царапин — ярче. Он не хотел их видеть. Не хотел, чтобы их видел Билл.       Он уставился в своё отражение в зеркале, будто впервые себя видел — и не узнавал. Лицо было не его, серое, уставшее. Он смотрел, смотрел и смотрел, дыхание замедлилось, ему казалось, будто весь его обзор сузился до этого несчастного человека, что неотрывно на него пялился. Джорджу не было дела до того, завис ли он сейчас без причины, пугает ли он — это, конечно же, больше не имеет значения. Вообще, его мысль утекает довольно быстро и одновременно с тем несравненно медленно, будто не могла определиться. И вот он уже забыл, о чём думал только что. Но голова всё равно не останется пустой. Он зацепился взглядом за веснушки на своём лице, и подумал о том, что у него их в семье как будто меньше всех. Одна только мама вообще без них.. мама.       Потом он скользит к левой стороне своего лица, немного склоняет голову, но тут же поворачивается обратно, потому что не хочет смотреть. Как забавно, что он уже почти год живёт частично глухим. Он не помнит, было ли это больно. И как это произошло? Что вообще было тогда? Но он не хотел на это смотреть. Так он отличался. Из-за этого он был не похож. А так, если взглянуть, приглядеться..       Перед ним — Фред.       Волосы рыжие, торчащие во все стороны, как всегда. Мешки под глазами, потому что они плохо спали последние месяцы, ну, точнее говоря, хуже, чем обычно. Они ведь всегда очень плохо и мало спали. И у Фреда круги эти были темнее, их прям замечали даже, потому что Фред неугомонный совсем. У него мысль всегда бежала быстрее него, он мог сбиваться и путать слова, но каким-то образом, Джордж всегда знал, что близнец имел ввиду. Фред мог окунуться с головой в проект — и за уши не оттащишь. Он всем казался тем ещё балбесом, но на самом деле, если ему был в том интерес, мозг Фреда работал безумно продуктивно, генерируя настолько креативные вещи, что сейчас Джордж знал, что не может с ним сравниться. На самом деле, он всегда был менее крутым братом в их дуэте, верно? Прямо сейчас он это осознаёт. Когда затихал Фред, все замечали, но если Джордж ушёл из-за того, что голова поплыла из-за слишком громкого света — никто не обращал внимания, ведь звучал Фред. Если бы Джордж исчез, никто бы не увидел. Джордж смотрел в зеркало на Фреда.       Фред улыбается. А глаза мёртвые.       — Джордж, — тихо зовёт Билл.       Его отражение смотрело на Джорджа с едва контролируемой тревогой, которую он, однако, отлично прятал в голосе.       — Умывайся.       Он не отвечает, просто наконец набирает немного воды в ладони и прижимает к лицу, трёт, и его так сильно трясёт. От чего только? Сердце гулко стучит в висках. Он краем глаза видел свои руки в зеркале, и в разуме набатом колотил навязчивый образ Фреда, который повторял каждое действие, но точно должен был смотреть прямо на него, не моргая, улыбаясь. И улыбка эта мягкая, тёплая, такая, которой брат одаривал его в редкие моменты откровенных разговоров, когда они делились секретами.       ОН смотрел на него. ОН видел его.       ОН звал с собой.       Джордж чувствовал, что его кожа слишком горячая.       Холод будто разжимает что-то внутри, и немного уходит боль, которая он не знал, что вообще была. Но от этого легче. Он выдыхает. Смотрит на раковину, не поднимая головы, а с влажных волос капает.       — Хорошо. Пошли, ты должен переодеться.       Джорджу вдруг хотелось рассмеяться — коротко, рвано, так, чтобы в горле снова стало больно.       — Зачем… — выдохнул он, почти не разжимая губ.       Тишина. Горячие руки старшего брата на плечах.       — Потому что мы едем на кладбище, — ответил Билл слишком быстро.       Слова ударили, как если бы в него бросили что-то невероятно тяжёлое, сломав ему рёбра в процессе. И в то же время — ничего не изменилось. Потому что это он уже знал.       Пальцы соскользнули с края раковины, и он почувствовал, что может рухнуть. Но Билл держал, и вёл его обратно в комнату, чтобы он оделся как подобает. Внутри оборвалось и стало пусто.       Ни страха. Ни ужаса. Только странная, гулкая тяжесть. Покой.       Покой — как у могилы.       Он сидел на краю кровати, его взгляд потерянно гулял по полу, собственным коленям, всё тело горело, а нос почему-то мёрз, и его пробирало мурашками. Он слышал, как открывают шторы, и помещение сразу стало светлее. Ткань рубашки неприятно царапала кожу, и он с усилием застёгивал пуговицы — в этот момент Билл тихо вздохнул и молча сел перед ним, чтобы закончить быстрее. Джордж безвольно опустил руки, не мешая. Он смотрел на силуэты, падающие от них обоих на пол из-за окна за его спиной. Холодное белое освещение довольно конкретно очерчивало их фигуры, и эта тень казалась глубокой, как провал. Если смотреть достаточно долго, можно было представить, что она его затянет.       Когда Джордж медленно, ступенька за ступенькой, спускался по лестнице на первый этаж следом за старшим братом, ему показалось, что рядом с ним идёт ещё кто-то. Шаги совсем рядом, прямо за его спиной — лёгкие, почти бесшумные. Он не поворачивался, чтобы не разрушить иллюзию. Он и так знал, кто это.       Снаружи было слишком ярко. Глаза сразу заболели, и он зажмурился. Но свет не исчез. Он проникал даже сквозь веки, будто солнце издевалось над ним, специально делало больно. Это ведь то, чего ты хочешь?       — Джордж, — позвал Билл, уже открывая калитку.       Машина перед ним выглядела просто как серое пятно. Он не различал марку, и не мог вспомнить, откуда это у них. Может, папе за что-то выдали. Может быть, специально для этого.       — Джордж, — он моргнул и поднял голову.       Он не смотрел в лицо, но уже осознал, что это Рон. Кожа на шее у него тоже белая, на подбородке тонкий шрам. Младший брат пугающе худой. Автоматически обнимая его, он чувствовал, какой мешковатой для него была одежда, он ведь буквально висела на нём. Они раньше редко обнимались. Сейчас Джордж не мог заставить себя отцепиться. Он мог потерять его. Разумом он до сих пор был в той туманной реальности после Битвы, когда эйфория победы ушла, не оставив следа: и они должны были пересчитывать мёртвых. Больше полугода он не знал, жив ли Рон. Смертельная опасность, смертельная опасность... потерялся.. смертельная опасность.       Он сжимал брата в объятьях целую вечность. Пока перед глазами не появился Гарри. У него едва заметный тонкий шрам поперёк горла. Душили. А сквозь толщу воды он слышал голос Гермионы.       Дорога к кладбищу тянулась бесконечно долго. Каждое дерево по краям казалось одинаковым, словно кто-то просто скопировал их из одной картинки и вставил снова и снова. Джорджу казалось, что если он обернётся, то увидит не Нору за спиной, а бесконечный ряд этих деревьев, уходящий в туман. Всё сливалось в сплошной размывающийся силуэт, хотя Билл вёл на средней скорости.       — Почти приехали, — прозвучало так близко, что он вздрогнул.       Это сказал Рон. Но ведь голос был другим. Теплее. Легче. Тем, каким ОН говорил, когда пытался успокоить его в детстве, когда они боялись грозы и не могли позвать маму — у неё на руках были крошечные младшие. А папа был с Перси, который тоже плакал. ОН боялся сильнее, но прятал его и обнимал, потому что Джорджу было громче — больнее.       Ноготь впивается в запястье. Он чувствовал себя так, будто тонет.       Он не видел лиц. Но ему казалось, что гостей слишком много. Конечно же, в основе — семья. Мама, папа.. братья, сестра, Гарри... Гермиона, Флёр. Это те, кого он мог просто вспомнить. На самом деле, он ни на кого не смотрел. Ему было, если честно, плевать.       — Джордж.       Постепенно он терял смысл своего имени. Оно казалось таким чужим, что он не сразу отзывался.       Узнавание доходит до него с запозданием.       — Брат, посмотри на меня, — Ли.       Его ладони тоже горячие. Они все слишком живые по сравнению с ним. Потянув рукав вниз, чтобы спрятать свои запястья, с трудом заставляет себя поднять голову, чтобы исполнить просьбу друга. Палец Джордана на его щеке.       — Я тут, — говорит он просто.       Джордж смотрит в его тёмные глаза, в которых почти может углядеть своё отражение, и вдруг думает о радио. Ли в течение всех этих месяцев читал имена. У него был особый голос для этого: сухой, ровный, чистый от интонаций, по-настоящему безжизненный, произносивший теперь уже бессмысленные буквы. Те, которые раньше означали каких-то людей, и которые стали просто звуками и чернилами на бумаге. Он называл их полные имена после фразы «‎сегодня мы потеряли..»       Как звучало ЕГО имя этим голосом?       Сбоку к нему прижимается Анджелина. Она до боли крепко держит его за локоть обеими руками, прячет лицо в его одежде, и Джордж безвольно позволяет. У него не хватает сил что-то почувствовать к ней, найти слова. Светлые волосы Алисии где-то перед глазами, её грубая ладонь на плече.       — Прости.       Он не знал, за что она извиняется. Поэтому решил не прощать.       Всё было так невыносимо спутанно, он забыл, когда друзья исчезли — и как он оказался перед могилой.       — Фред и Джордж родились первого апреля... ровно двадцать лет назад, для нас с Молли это была невероятная радость и неожиданность, — голос папы доносился до него словно издалека, — Мы никогда не думали, что у нас будут близнецы, но мы были счастливы...       Перед ним — свежая земля. Цветы, запах сырости. Камень, на котором вырезано имя, при звучании которого кто-то из окружающих глухо всхлипывал. Джордж стоял и смотрел. Он попытался сфокусироваться, чтобы прочитать, но всё расплывалось, словно через мутное стекло. В груди поселилась пустота — холодная и немая. Мысли разбегались в разные стороны, он не понимал, думает ли о чём-то прямо сейчас, вспоминает ли. Его как будто слегка укачивало.       — Фред и Джордж открыли в себе магию очень рано... я замечал проявления спонтанной магии когда им не было и года. Я так невероятно горжусь своими мальчиками, ведь они сами были невероятны, — папин голос дрожал.       Он знал, что в этой могиле никто не лежит. В семье Уизли не принято хоронить тело. Давняя традиция — сожжение, уходящая в глубокие корни рода. Какое у неё там значение, почему так, он не знал. Ему в целом было не важно. И знание, что там никого нет, позволяло ему решить, что ОН, вообще-то, стоит рядом. Джордж практически чувствовал присутствие поблизости. Он дышал медленно, и старался делать это ещё незаметнее, будто пытаясь убедить себя, что не дышит вовсе. Всё, лишь бы показалось, будто дышал кто-то другой — ОН.       — У нас бывали конфликты с мальчиками. Фред и Джордж всегда устраивали встряску дома, мы не всегда могли их понять... но мы никогда не прекращали любить их. И не прекратим.       Папа говорил так, будто умерли они оба.       А Джорджу думалось, что наверное, Фред стоял сейчас здесь. Их имена просто опять перепутали: на надгробии нужно было написать Джордж Джерард Уизли. ОН, наверное, внутренне злился на это. Стоял неподвижно и смотрел на камень, слушал рассказ их отца о жизни брата. А Джордж лежал в этой земле, его тело почему-то не сожгли. ОН потом успокоит Анджелину и обнимет маму крепко.       Ему казалось, что он больше не стоит на своих ногах. Пропало чувство собственных конечностей. ОН ведь стоял тут вместо него.       Все их перепутали. Особенно смерть.       — Я же говорил… здесь лучше, — и мысль эта была настолько громкой, что звучала как настоящий шёпот на ухо.       В этот момент Джордж не знал, хочет ли вернуться домой.       Кто-то держит его за руку, но он не отвечает. Он в целом почти не чувствует касание, будто его ладонь полностью онемела, перестала ему принадлежать. Его взгляд фиксируется на складке чужой кофты. Это единственное, что он чётко видит сейчас. В голове гул и белый шум.       В какой-то момент он кусает себя за палец. Сильнее, сильнее... зубы впиваются в кожу, оставляя следы, вызывая покраснения и даже маленькие синяки. Больно. Больно.       Ему больно.       Казалось, что ему сильно чешется изнутри. Хотелось вывернуть себя наизнанку, лишь бы избавиться от этого болезненного зуда. Хватит хватит хватит хватитхватитхватитхватит...       — Спи спокойно, сын. Я люблю тебя сильнее жизни. Молю прости меня, что не защитил.       Голос папы отдаёт оглушающим эхо.       Горло сжимается, ломает изнутри, он снова кусает себя, за костяшку, и зажмуривается, даже в темноте перед глазами прыгают круги. Что-то так больно давит на затылок, мерзко пульсирующе. Джордж хотел бы, чтобы всё стало тихо.       Ноги тонули в сырой земле, пока его вели за стол и усаживали на скамью. Всё двоилось, и он было подумал, что его сейчас вырвет. Он обнял себя и сгорбился, склонившись над пустой тарелкой. Джордж не знал, сидел ли здесь один или вокруг него были все гости. Он словно находился в вакууме, где ничего и никого не слышно, не видно, не ощутимо. Он больше не знал, где заканчивается реальность, а где начинается он сам.       — Вьп..шь?       Он медленно поднял голову, и увидел перед собой двоюродного брата — Барни. Лицо у него серое какое-то. Джордж не понял, о чём его спросили, и просто безразлично пожал плечами.       Тот через пару секунд протянул ему рюмку.       А.. понятно.       Выпьешь?       — За Фреда, — ровным, тихим голосом произнёс кузен.       Джорджа передёрнуло. Он почувствовал липкий ледяной пот на своей пояснице, и поспешил опрокинуть в себя алкоголь. Обжигает глотку, и он прижимает ладонь к лицу, шумно вдыхая через нос, на мгновение показалось, будто кипяток осел у него в желудке. Он вообще не почувствовал вкуса.       — Ты закуси хоть, дурак, — бормочет Барни, просунув ему нарезанный огурец, но Джордж покачал головой и отвернулся.       Потом он снова один. Но бутылка на столе всё ещё рядом с ним.       Рука тянется на автомате — Джордж не знает, что он делает. Он берёт уже стакан. Так, как берут в руки ножи. Может, получится снова почувствовать это жжение внутри, когда алкоголь прольётся в него. Просто пара глотков, и ему опять горячо. Нос щиплет, а глаза слегка заслезились с непривычки. Он не чувствовал взглядов. Никто не смотрел.       Кроме НЕГО, может быть.       Руки затрясло после первого же раза, но он наливает второй. Быстро. Молча.       — Фреду бы стало смешно, — наудивление чисто говорит он, когда рядом кто-то оказывается.       Сошли спазмы, которые держали его тело в напряжении. Казалось бы, но от алкоголя голова наоборот перестала плыть. Он чувствует свои руки полностью. Он наконец-то видит дальше своего носа. Разговоры вокруг стали чёткими, как и чужие всхлипы.       — Что? — узнаёт голос дяди Авитуса.       — Он всегда начинает хихикать, когда вокруг все серьёзные, — хмыкнул Джордж тихо, — Фред не умеет держать постное лицо. Особенно если сам нервничает.       Язык не путается, наоборот — словно расплетается. Он не успевает подумать и уследить за тем, что говорит. Все тормоза медленно, но верно ломались.       — Это глупо, — он поднимает взгляд на дядю, который смотрит на него хмуро почему-то, — Зачем мы это сделали? Могила, я имею ввиду.       — Это символ, Джордж, — вкрадчиво отвечает ему Авитус.       — Фред говорит, что это бессмылица.       Мужчина кладёт руку ему на плечо и поглаживает. Он не обращает внимание и пьёт ещё один стакан.       — Тебе тяжело... ты как призрак.       — Фред уже говорил мне, что я выгляжу дерьмово. Наверное, теперь это моё состояние по умолчанию, — усмехается он.       — Скажи папе, если тебе плохо, — после паузы, произносит Авитус, — Он за тебя очень волнуется. Я могу побыть здесь с тобой...       — Да не надо, — отмахивается Джордж, шмыгнув носом.       Дядя молчит, но затем приобнимает его и целует в висок, говорит «я с тобой‎, племяш» — и оставляет опять одного. Он опирается локтём на стол, положив подбородок на свою ладонь, и жалеет, что позволил старшему уйти. Теперь он чувствовал себя очень разговорчивым, а никого, с кем можно поговорить, не было.       Но с пятым стаканом, что-то ломается.       Изнутри режет, но теперь это не даёт чувства, что он живой. Это заставляет остро почувствовать: Фред теперь мёртвый.       Перед глазами всё размывается, но теперь от слёз. Всё накатывает волнами, и с каждой секундой становится всё хуже, хуже, и он не погружается в раздрай, как раньше — алкоголь делает его сознание предельно восприимчивым, чётким, омерзительно ясным. Почему это должно так работать? Джордж всхлипывает, в ушах стоит гул, а слева начинают ныть старые раны, его слуховой проход отдаёт такой болью, что хоть вой. Чужие голоса стали не просто слышимы — они будто проникали ему в голову, давили на черепную коробку, а в груди всё так сжало, что он не мог вдохнуть. Блять. Блять, ну пожалуйста.       Ему казалось, что его буквально накрыло. Придавило чем-то безумно тяжёлым, и он не мог пошевелиться. От веса его словно физически ломало, а сердце разрывалось и было готово остановиться прямо сейчас.       Фреда больше нет.       Фреда больше нет.. Фреда больше нет Фреда больше нет       ФредабольшенетФредабольшенетфредабольшенетфредабольшенетфредабольшенет       фреда. больше. нет.       он уткнулся лбом в край стола, холодное дерево впивалось в кожу, но не возвращало в реальность. он приподнялся и уже конкретно ударился. пальцы сами вцепились в волосы, будто он мог удержать голову, чтобы она не развалилась на куски. в груди жгло, и этот огонь был не живой, а какой-то тухлый, ядовитый. его трясло, а зубы стучали.       — джордж?.. — чей-то осторожный голос, будто из-за стены.       он не поднял головы. сильнее потянул себя за пряди, так, чтобы стало больно, больно больнобольнобольно       — вс в прядке... — выдавил он, хотя ни один звук, который сорвался с его языка, не походил на слова.       чужие руки хватают его за плечи, сжимают не сильно, но ощутимо.       — останься со мной, — этот шёпот опять, слишком близко к уху, слишком реальный.       он дёрнулся, как от удара током.       — отв-ли... — почти беззвучно сказал он. неважно, кому.       стакан снова оказался в руке, и он судорожно сделал глоток, даже не понимая, как поднял его. чёрные пятна затанцевали перед глазами, тяжелый ком в животе и тошнота, судорога в локте..       кто-то осторожно забрал у него алкоголь. голос, похожий на папу: — хватит уже...       джордж всхлипнул, и прикосновения вызвали невыносимое раздражение, ему захотелось скинуть с себя ладони отца, и он дёрнулся, толкнув его локтём куда-то в грудь. перед глазами размывался рыжеволосый образ, и его дыхание сбилось, он начал полноценно просто задыхаться, и—       — н трга-те мня... — свистяще мямлит, его колотит и ведёт в сторону.       его удерживают. и это выбешивает. злость мешается с чувством паники, его ужасно мутит, он бьёт отца в плечо, всхлипывает и истерит, как маленький ребёнок, дерётся, и не может сдержать себя. просто не может, ему просто так плохо, он ненавидит всё, он хочет просто умереть, перестать чувствовать всё это, он хочет к фреду он очень хочет его рядом это невыносимо, пожалуйстапустьэтозакончится—       всё оборвалось. следующее, что он осознал — тёмная комната, запах своего дома, прохладный пол под босыми ступнями. мир казался тихим, приглушённым, как будто стены пропитались ватой. и эта тишина давила сильнее, чем голоса на кладбище. он не сопротивлялся, но и не шёл сам — ноги будто вросли в пол. его тянут, и каждое движение отдаётся вспышками боли где-то в висках. воздух липкий, тяжёлый, и застревает в лёгких. он спотыкается о чью-то обувь, и руки, крепкие, подхватывают его под локти.       — дыши, слышишь?.. дыши… — это точно папа, но голос ломается, и от этого становится только хуже.       джордж пытается вдохнуть, но грудь сжимает так, будто внутрь забили кол. лёгкие в панике отказываются работать, в горле першит, и он моргает, потому что всё перед глазами превращается в хаотичные пятна.       — фрд… — вырывается шёпотом, чужим, дрожащим. слово режет язык, как стекло.       его усаживают на какую-то кровать, алкоголь стучит в виски, кровь в ушах гремит глухо, как далёкий обвал.       — ты со мной?.. джордж, смотри на меня.       он поднимает глаза — и на мгновение кажется, что там стоит не отец, а ОН. с той самой усмешкой. но моргнул и остался только папа.       — он… ушл… — хрипит джордж, и слёзы, горячие, бессмысленные, катятся по лицу, смешиваясь с солёным потом.       его накрывает новая волна дрожи, и папа крепко-крепко обнимает, сжимает его в своих руках, целует волосы, гладит по спине.. джордж вжимается в эти объятия, но тело его то и дело вздрагивает, как от ударов изнутри. рёбра ноют, в груди будто крошится что-то хрупкое, и каждый вдох рвёт горло.       — тише… тише..       глаза режет так, что кажется — сейчас вытекут. он вжимается лицом в плечо отца, стараясь не видеть ни комнаты, ни его, ни себя. алкоголь в крови только разгоняет ощущение всепоглощающей бездны, растворяя его в себе, и он рыдает.       фреда нет. и от этого нечем дышать.       — я… не… — он захлёбывается, слова тонут в кашле, и только горячее дыхание отца на макушке не даёт окончательно упасть в эту чёрную яму.       он чувствует, как папа тихо покачивает его взад-вперёд, почти как ребёнка, как было в детстве. и от этого становится одновременно и страшно, и… чуть-чуть легче, но боль всё равно не отпускает. всё становилось пресным глухим и серым он цепляется за одежду и ощущает мерзкую слабость в теле мир растворяется в глазах темнеет он просто не может ухватиться за реальн       Джордж с трудом разлепляет веки.       Он не чувствует своего тела, голова ужасно тяжёлая. Даже пальцем пошевелить кажется чем-то невозможным. Внутри всё было отвратно пусто и одновременно налитое острой болью. Сердце колотилось, гулко, но это было не жизнь: это оставшийся ритм, механика. Слезы кончились, глаза были сухие, будто песка насыпали. Ему стало страшно не от боли — от мысли, что боль может закончиться, и вместе с ней исчезнет память, останется только бледное знание: «было что-то важное». Джордж сжал кулаки на простыни, как будто хотел вцепиться в память зубами, не дать ей ускользнуть. Ему хотелось почувствовать страдание. Он же не может просто... перестать. Если он не страдает, значит он забыл Фреда. Он не может забыть Фреда. Никогда.       Он слышит мягкую поступь, тихий-тихий скрип двери. Джордж смотрит только одной стороной лица — вторая полностью в подушке. Немного размыленно он наблюдает, как руки ставят поднос с чем-то на прикроватную тумбочку. Он до сих пор не узнавал комнату, в которой был, но ладони матери он не спутает ни с кем.       — Мой хороший, — шепчет она, садится на краешек рядом, и нежно убирает волосы с лица.       Её пальцы прохладные, а он — горит. Джордж судорожно выдыхает. Ему так плохо внутри. Во рту сухо, губы потрескались, и он чувствовал себя потным, грязным, мерзким.       — ..прсти... — бормочет, прикрывая глаза, шмыгнув носом.       — Что? — мама наклоняется к нему ближе, приглаживает, а он тяжело сглатывает.       — ...прости... мня..       Она ничего не отвечает, но целует в висок, прижимаясь лбом, а затем аккуратно, мягко гладит его второй рукой по плечу.       — Глупенький мой. Всё в порядке.       Джордж почувствовал, что ему тяжело дышать. Так больно. Так стыдно.. просто пиздец. Он отворачивается, уткнувшись лицом в подушку, надеясь сгореть от ненависти к себе, к своему поведению.       — ..я ударл папу.... — мямлит, ожидая, что мама будет его отчитывать за это, желая, чтобы она разозлилась, потому что это было так отвратительно вчера, что он бы хотел разбить себе голову.       Она целует его в затылок, и шепчет.       — Сынок, Джорджи, всё хорошо. Мы же все понимаем, как тебе тяжело. Папа даже не заметил, он не злится на тебя, родной..       Он всхлипывает.       — ...я нкогда не бду пить снва.. общаю...       Он раньше не нарушал свои обещания. Но раньше у него был Фред.       Мама чуть крепче обнимает его, и Джордж, сам того не замечая, прижимается к ней крепче. Его плечи вздрагивают, но слёз уже нет — будто он выжал из себя всё до последней капли. Только сухое, глухое дыхание и тяжесть внутри, давящая на каждый дюйм его тела.       — Просто отдохни, — тихо говорит она. — Не думай ни о чём.       Но как не думать, если мысли, как черви, шевелятся в голове? Если каждый вздох напоминает, что второго голоса рядом больше нет? Что вторая кровать навсегда пуста? Что он больше никогда не будет полноценным? Что внутри всё разорвано, ничего нет, только пустота, ненависть, боль, и желание забыться, исчезнуть..       Мама просто остаётся рядом, тихо проводя пальцами по его волосам, как когда он был маленьким и боялся ночных кошмаров. И от этого становится одновременно и теплее, и невыносимее. Джордж закрывает глаза, позволяя себе провалиться обратно в вязкую, тяжёлую дрёму. Мир полностью смазало, он окончательно теряет связь с телом. Ему казалось, будто он опять растворяется в небытие, и от него ничего не остаётся...