Пепел и хрусталь

В «Пляже» всегда пахло одинаково — фальшивой роскошью и скорой смертью. Этот удушливый коктейль состоял из запаха дешевого кокосового масла для загара, бьющей в нос хлорки из огромного бассейна, пролитого копеечного алкоголя и затаенного, липкого, животного страха. Страх здесь был главным гостем, хоть его и пытались усердно закрасить неоновыми лучами, заглушить оглушительными басами из динамиков и залить бесплатными коктейлями. Но Чишия Шунтаро чуял эту гниль за версту. Для него, бывшего кардиохирурга, этот запах ассоциировался с операционной, в которой у пациента прямо на столе внезапно лопалась аорта. Специфический, сладковато-металлический аромат чужого конца, который уже невозможно предотвратить. Чишия сидел на прохладных мраморных перилах второго этажа, лениво покачивая ногой в неизменных белых кроссовках. Его белая толстовка, ставшая уже своеобразной второй кожей, практически светилась в ультрафиолете. Капюшон был глубоко накинут на голову, надежно пряча от назойливого мира обесцвеченные, почти прозрачные пряди волос и абсолютно равнодушный, сканирующий взгляд. Шунтаро не любил людей. Он любил наблюдать за ними, как за подопытными крысами в лабиринте под током. Внизу, у самой кромки лазурного бассейна, Такэру Данма, более известный как Шляпник, толкал очередную пафосную, до тошноты театральную речь. Он стоял в распахнутом цветастом халате, размахивал руками и вещал про «сбор всех карт», про скорое возвращение в реальный мир и про то, что «Пляж» — это единственное спасение для каждого присутствующего. Полный, утопический бред. Чишия едва заметно ухмыльнулся, даже не пытаясь вслушиваться в эти лозунги. Он прекрасно понимал: этому стаду просто необходимы красивые сказки, иначе они начнут вешаться на люстрах в своих номерах или намеренно идти под лазеры на играх. Утопия держалась на иллюзии контроля, а контроль — на безумии одного человека. — Эй, крысеныш. Опять сидишь тут, вынюхиваешь? Твоя сучья рожа уже в печенках сидит, блять. Тяжелый, уверенный шаг армейских ботинок раздался из темноты коридора еще до того, как Чишия услышал голос. Следом донесся резкий, удушливый запах крепкого табачного дыма, смешанного с едва уловимой гарью от пороха. Нираги Сугуру. Глава боевиков, местный цепной пес с автоматом наперевес, чье тело было покрыто шрамами, а рот — пирсингом, который постоянно клацал по зубам. Мерзкий, раздражающий звук. Из-под его расстегнутой форменной рубашки виднелась литая, подкачанная грудь. Пограничье заставило его не просто ожесточиться, но и набрать плотную, жесткую мышечную массу. Физическая сила теперь была его главным аргументом. Чишия даже не повернул головы. Он продолжал смотреть вниз, на копошащихся у бассейна людей, лишь едва заметно дернув уголком тонких губ. — Ты слишком громко дышишь, Нираги. Мешаешь думать, — тихо, почти индифферентно отозвался Чишия, поглубже пряча руки в карманы толстовки. — Думать он мастак, блять, поглядите на него, — Нираги подошел вплотную, с силой опустив ладони на перила прямо рядом с бедром Чишии. Послышался тот самый металлический стук пирсинга о зубы. — Из-за твоих ебаных «дум» на вчерашней игре чуть трое парней из моего отряда не сдохли. Ты сидел на жопе ровно, пока они поле зачищали. Шляпник тебя, конечно, пока прикрывает, ценит твой блядский интеллект… Но если я решу, что от тебя больше вреда, чем пользы… я лично пущу тебе пулю прямо между этих сучьих, высокомерных глаз. И мне похуй будет на все правила Совета. Нираги наклонился еще ближе. Настолько, что Чишия кожей почувствовал исходящее от него тяжелое, горячее дыхание, пахнущее дешевыми сигаретами. От Сугуру веяло чистой, незамутненной, почти осязаемой агрессией. Его широкие, тренированные плечи почти полностью перекрыли Чишие обзор. Это была не просто злость боевика, это была глубокая, застарелая психологическая травма, превратившаяся в смертоносное оружие. Нираги ненавидел этого блондина. Ненавидел так остро, что у него сводило челюсть при одном виде белого капюшона. А все потому, что Чишия никогда его не боялся. В «Пляже» абсолютно все пресмыкались перед исполнительной бандой Агуни. Люди падали на колени, умоляли о пощаде, визжали от страха, когда Нираги в шутку наводил на них дуло штурмовой винтовки. Это подпитывало его, давало ложное чувство превосходства, которого он был лишен в прошлой жизни, где его топили в унитазах и избивали за школой. Но Чишия… Чишия смотрел сквозь него. Словно Нираги был не опасным, крепко сложенным психопатом с пулеметом, а пустым местом. Грязным, плохо вымытым стеклопакетом. И это равнодушие ранило Сугуру глубже любого ножа. Чишия медленно, с легкой издевкой повернул лицо к собеседнику. Между их губами осталось едва ли пара сантиметров. В темных, лихорадочно блестящих глазах Нираги горел тот самый безумный, надломленный огонь калеки, который дорвался до безграничной власти, оружия и физической доминанты. В глазах Чишии отражалась лишь холодная, зеркальная гладь. Полное отсутствие эмпатии. Медицинский цинизм. — Попробуй, — почти шепотом, без единой капли страха произнес Шунтаро. — Но давай смотреть правде в глаза, Сугуру. Кто тогда просчитает для Агуни математическую схему следующей Семерки Бубен? Ты? Твой автомат ведь, при всем моем уважении к его убойной силе, совершенно не умеет логически мыслить. Ты умеешь только нажимать на курок, орать и демонстрировать свои новые мускулы. А в играх разума ты — абсолютный ноль. Имя, сорвавшееся с губ Чишии, прозвучало не просто тихо, оно прозвучало как изощренное оскорбление. Нираги буквально передернуло. Его лицо исказила гримаса бешеной ярости, вены на шее вздулись. Он резко, наплевав на субординацию, схватил Чишию за ворот белой толстовки, с силой дергая на себя. Подкачанные, рельефные предплечья Нираги напряглись, плотная ткань натянулась на горле Шунтаро, перекрывая кислород, но тот даже не моргнул. — Ты, сука, доиграешься, — прорычал боевик, сжимая пальцы на ткани так, что побелели костяшки. — Твой острый язык тебе не поможет, когда я начну отрезать от тебя куски. Я знаю таких, как ты. Вы только на словах крутые, а как дело доходит до настоящей боли — обссыкаетесь и плачете, как сучки. — Эй! Вы двое! Кончайте этот дешевый цирк! — снизу, со стороны лестничного пролета, раздался звонкий, резкий голос. Куина Хикари стояла у подножия деревянной лестницы, скрестив руки на груди. В ее зубах, как обычно, торчала незажженная сигарета, которую она привычно перекатывала из одного угла рта в другой. Ее взгляд выражал крайнюю степень раздражения. Она слишком хорошо знала обоих, чтобы понимать: если их не растащить сейчас, коридоры «Пляже» окрасятся в багровый цвет. — Хватит лаяться, как дворовые псы, — добавила Куина, поднимаясь на пару ступеней выше. — Шляпник собирает экстренный Совет на третьем этаже. Агуни уже там, и он не в духе. Если вы опоздаете из-за своих терок, он вам обоим головы поотрывает. Живее. Нираги несколько секунд тяжело дышал Чишие прямо в лицо, словно взвешивая, стоит ли пристрелить блондина прямо здесь и сейчас, наплевав на Совет и Шляпника. Наконец, он шумно сплюнул на дорогой мраморный пол — прямо под ноги Чишие — и неохотно, с явным отвращением разжал пальцы, грубо толкнув Шунтаро обратно на перила. — Мы не закончили, докторишка, — бросил Нираги, разворачиваясь на каблуках. Он поправил тяжелый ремень автомата на широком плече и пошел прочь уверенным, агрессивным шагом, намеренно задевая плечом стены коридора. Чишия спокойно, без единого лишнего движения поправил измятый воротник толстовки. На его бледной шее остались красные полосы от натянутой ткани, но его это, казалось, ничуть не волновало. Он приложил два пальца к сонной артерии, замеряя пульс. Семьдесят два удара в минуту. Почти идеально. Его вегетативная система работала как швейцарские часы. И все же, где-то глубоко внутри, в самых темных закоулках его изощренного разума, шевельнулось странное, острое и крайне опасное любопытство. Нираги был животным. Диким, предсказуемым в своей ярости, но теперь еще и физически сильным, крепким мужчиной, управляемым базовыми инстинктами. Но именно это делало его интересным. В мире, где все притворялись кем-то другим, Нираги был честен в своем безумии. И Чишие, возможно, впервые за долгое время захотелось это животное препарировать. Не скальпелем, нет. Коварством и полным разрушением его хваленого контроля.

***

Экстренный Совет в главном пентхаусе проходил в удушающей, параноидальной атмосфере. Шляпник, некогда харизматичный лидер, стремительно терял остатки рассудка. Он расхаживал перед огромной картой Токио, утыканной игральными картами, и его голос то и дело срывался на визг. Он кричал о предателях, о том, что кто-то тайно собирает карты за его спиной, о том, что дисциплина в отельном комплексе катится к чертям. Агуни сидел в углу, мрачный, как грозовая туча, скрестив огромные татуированные руки на мощной груди. Его молчание было куда опаснее истерик Шляпника. Боевики, стоявшие вдоль стен, ловили каждое движение своего командира. Нираги сидел на краю стола. Его подкачанная фигура выделялась на фоне более хлипких членов Совета. Он лениво крутил в пальцах патрон, время от времени бросая на Чишию дикие, полные ненависти взгляды. Чишия же делал вид, что изучает ногти, полностью игнорируя эту ментальную атаку. К моменту, когда Шляпник наконец выдохся и объявил ночной перерыв перед завтрашней крупной партией игр, напряжение в помещении достигло своего апогея. Воздух можно было резать ножом. Все понимали: «Пляж» трещит по швам. Это была конструкция из говна и палок, державшаяся на честном слове, и первый же серьезный кризис разнесет этот бордель в щепки. Чишия возвращался в свой жилой сектор не через главный холл, где все еще гремела музыка и пьяные «граждане» пытались забыться, а по темному, техническому запасному коридору восточного крыла. Здесь не горел неон, не было ковров. Только голый бетон, пучки проводов под потолком и глухой, зловещий шум ветра Пограничья, пробивающийся сквозь разросшиеся щели в оконных рамах. Здесь было холодно. Именно так, как любил Шунтаро. Вдруг из темноты за его спиной сорвалась тень. Сильная, затянутая в тактическую перчатку рука мертвой хваткой рванула его за плечо назад. Чишия не успел даже сгруппироваться — тяжелое, крепкое тело навалилось сзади, и его с размаху впечатали спиной в бетонную стену. Удар был настолько сильным, что из легких с хрипом вышибло весь воздух. Белый капюшон слетел с головы, обнажая светлые волосы. Перед глазами на мгновение замелькали серые искры, а в следующую секунду горло Шунтаро намертво перехватил холодный, ребристый ствол штурмовой винтовки. Нираги прижал оружие к его кадыку, практически лишая возможности дышать. Его подкачанная грудь тяжело вздымалась, буквально вдавливая Чишию в бетон. — Какого хера ты творишь на Совете, а? Сучье ты позорище, — Нираги буквально задыхался от собственной злобы. Он навалился на Чишию всем весом своего плотного, мускулистого тела, полностью блокируя любые движения и лишая его пространства для маневра. — Твой этот блядский ухмылочки… Ты сидел там и улыбался, пока Шляпник распинался! Ты думаешь, ты выше всех нас? Думаешь, ты самый умный, потому что у тебя есть высшее образование и пара книжек в башке, блять?! — Нираги… отвали, — хрипло, с трудом выдавил Чишия, пытаяс протиснуть ладонь между своим горлом и металлом ствола. Но Сугуру лишь сильнее надавил на оружие. Его массивные бицепсы напряглись под тканью рубашки, заставляя Шунтаро запрокинуть голову назад, до боли в шее. — Нихуя я не отвалю, понял?! — рявкнул Нираги прямо ему в губы. Его глаза были расширены так, что была видна сетка лопнувших капилляров, зрачки превратились в две черные точки. По его лбу и рельефным вискам катился пот, размывая дорожки пыли. Старая проводка над их головами жалобно затрещала, тусклая желтая лампочка замигала, создавая рваные, стробоскопические тени на стенах. Атмосфера была идеальной для убийства. — Ты меня достал, Чишия. Достал до самых печенок, — продолжал изливать яд Нираги, его пирсинг яростно клацал. — Твой этот ебаный, спокойный, высокомерный вид. Твои ручки в карманах. Я хочу видеть, как ты умоляешь. Хочу, сука, сломать тебя так, чтобы ты по полу ползал и сапоги мне лизал. Хочу слышать, как ты выешь под королем боевиков, когда из тебя всю твою спесь выбьют. Чишия замер. Опасность больше не была гипотетической — она стала осязаемой, острой, как бритва у горла. Нираги находился в состоянии глубокого, неконтролируемого психоза, подкрепленного физическим превосходством. Одно неловкое движение, один случайный спазм пальца на спусковом крючке — и мозги Шунтаро украсят этот серый бетон. Любой нормальный человек на его месте уже плакал бы, мочился в штаны или судорожно извинялся. Но Чишия Шунтаро не был нормальным. Вместо липкого страха внутри его грудной клетки разлился обжигающий, токсичный, почти наркотический азарт. Это был вызов его интеллекту. Его способности управлять людьми даже в шаге от плахи. Он посмотрел в сумасшедшие глаза парня, зафиксировал взгляд на его искусанных, сухих губах, на тяжелой одышке, на мощной шее. — Ну так сломай, — тихо, с леденящим душу вызовом бросил Чишия, и на его губах снова появилась та самая, едва заметная полуулыбка. — Чего ты ждешь, Сугуру? Стреляй. Или ты только пушкой махать горазд перед безоружными? Давай, покажи мне, на что ты способен без своего железа. Ведь без этого автомата ты — никто. Обычный, жалкий, закомплексованный задрот, которого в школе топили головой в унитазе и пинали в пах, пока ты скулил. Я ведь прав, Нираги? Я вижу тебя насквозь. Ты просто трус, который раскачал тело и нацепил форму боевика, чтобы спрятать свою ничтожность. Это был сокрушительный удар под дых. Прямо по самой уязвимой, кровоточащей зоне. Прошлое, от которого Нираги так яростно бежал, сжигая за собой мосты и набирая мышечную массу в Пограничье, взорвалось в его сознании ослепительной вспышкой. Слова Чишии попали точно в цель, вскрывая старый, гнилой нарыв. — Ах ты тварь… сука… я тебя уничтожу… — прошипел Нираги, теряя последние капли человеческого рассудка. С диким рыком он отдернул автомат от шеи Чишии и с грохотом швырнул его в сторону. Тяжелое оружие покатилось по бетонному полу, отлетев к противоположной стене. В следующую секунду Нираги намертво, до хруста перехватил тонкие запястья Чишии, с силой вскидывая его руки над головой и жестко прижимая их к бетону. Его сильные, рельефные руки зафиксировали Шунтаро мертвой хваткой. Нираги подался вперед и впился в губы Чишии яростным, болезненным, глубоким кусающим поцелуем, больше похожим на нападение дикого зверя. Это было объявление войны, из которой живым выйдет только один.