Soul for the devil

      Кончики пальцев медленно скользили по теплому лакированному дереву скрипки, с той трепетной осторожностью, которая за долгие годы успела превратиться в неизменный ритуал.       Андреа никогда не брала инструмент в руки сразу. Сначала она должна была убедиться, что все осталось таким, каким было вчера: что на идеально гладкой поверхности не появилось ни единой новой царапины, что струны по-прежнему натянуты ровно настолько, насколько нужно, что подушечка грифа все так же привычно ложится под ладонь, а смычок покоится рядом, терпеливо ожидая, когда она вновь заставит его заговорить.       Лишь после этого она позволяла себе вздохнуть свободнее, словно именно эта скрипка была единственной постоянной величиной в мире, который однажды исчез у нее перед глазами и больше никогда не вернулся.       Ее квартира была совсем небольшой, но за последние годы успела стать продолжением собственного тела. Каждый шкаф, стул и дверная ручка были вплетены в память ее движений. Она помнила расстояния не глазами, а шагами, углы — прикосновениями плеч, а комнаты — запахами дерева, старых книг и свежесваренного кофе, который обожала пить в любое время. Здесь ей не требовалось зрение, потому что пространство давно научилось отвечать ей взаимностью, позволяя безошибочно находить все, что было необходимо.       Вчерашний вечер до сих пор отдавался в кончиках пальцев глухой, ноющей болью. Зимние концерты всегда были испытанием: сколько бы времени она ни разогревала руки, холод все равно проникал под кожу, делая каждое движение мучительно тяжелым. Иногда ей казалось, что пальцы вот-вот перестанут слушаться, но стоило смычку коснуться струн, как тело забывало о себе, позволяя музыке взять над ним власть.       Наверное, вчера она действительно сыграла лучшее, на что вообще была способна. Не потому, что техника оказалась безупречной — безупречной она была всегда, — а потому, что ей больше нечего было скрывать. Каждая нота становилась признанием, каждая фраза — тем, что невозможно выразить словами. Она отдала слушателям все, что еще оставалось внутри нее, без остатка, и, когда зал разразился аплодисментами, поняла лишь одно: люди остались довольны. А значит, вечер был прожит не зря.       Только вот сама она ничего не почувствовала.       Ни облегчения.       Ни радости.       Ни той сладкой опустошенности, которая обычно приходит после большого концерта.       Лишь привычную тяжесть, осевшую где-то под ребрами и напоминавшую скорее бесконечно глубокую яму, чем человеческую душу. Иногда Андреа казалось, что после той аварии, которая навсегда лишила ее зрения, вместе со светом из нее вытекло что-то неуловимое, без чего человек продолжает жить, говорить, дышать и даже улыбаться, но уже никогда не чувствует себя по-настоящему живым. Она давно перестала искать название этому ощущению. Оно просто было. Тихое, вязкое, бесцветное.       Как и другое чувство, которое преследовало ее с того самого дня.       Чье-то присутствие.       Сначала ей казалось, что это обычная тревога после травмы, затем — что воображение пытается заполнить пустоту, оставшуюся на месте зрения. Но годы шли, а ощущение не исчезало, напротив, оно становилось лишь отчетливее, словно совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, постоянно находился кто-то, кто никогда не произносил ни слова, не нарушал тишины ни единым движением, но неотрывно наблюдал за ней с бесконечным терпением.       Иногда Андреа ловила себя на том, что едва заметно поворачивает голову, прислушивается к едва уловимым колебаниям воздуха или невольно замирает посреди комнаты, убежденная, что если сейчас протянет ладонь вперед, то обязательно коснется чужого плеча, но всякий раз ее встречала лишь пустота.       Она медленно вдохнула, пытаясь избавиться от этого странного чувства, как вдруг спокойную тишину квартиры разрезала знакомая мелодия мобильного телефона. Проведя пальцами по поверхности стола, Андреа безошибочно нащупала его и поднесла его к уху.       — Да?       — Добрый день, Андреа, — раздался ровный, неизменно собранный голос Эмили. — Поступил заказ на сегодняшнюю ночь.       Андреа молча ждала продолжения.       — Клиентка — Миранда Пристли. У нее… довольно необычная просьба. Она хочет, чтобы вы играли всю ночь. И, если цитировать сообщение дословно, «сыграли музыку, которая отражает ваше внутреннее состояние».       Повисла долгая тишина.       Внутреннее состояние…       Андреа медленно опустила голову, продолжая рассеянно гладить пальцами завиток скрипки.       Как странно.       Она могла безошибочно различить едва заметную фальшь в оркестре из сотни музыкантов, могла услышать, как дрожит дыхание человека на другом конце огромного концертного зала, могла превратить в мелодию чужую радость, чужую скорбь, чужую любовь… но сейчас совершенно не понимала, что живет внутри нее самой.       Пустота.       Только она.       Без боли, потому что боль давно стала привычной. Без отчаяния, потому что даже отчаяние когда-нибудь отступает.       Просто бескрайняя, холодная пустота, похожая на бесконечную зимнюю ночь, в которой нет ни звезд, ни луны, ни надежды на рассвет.       Можно ли вообще сыграть пустоту? Или молчание — единственная музыка, которой она заслуживает?       На другом конце линии Эмили едва слышно кашлянула, осторожно возвращая ее к разговору.       Андреа медленно выдохнула.       — Ладно, — тихо произнесла она. — Хорошо. Я согласна.       Почти сразу, прячась за привычной деловой интонацией, добавила:       — Возьми в полтора раза больше обычного. Все-таки ночь. И турнир сейчас в самом разгаре.       Эмили тихо усмехнулась.       — Я все устрою.       — Спасибо.       Связь оборвалась.       Андреа еще долго продолжала сидеть неподвижно, не выпуская скрипку из рук. Где-то совсем рядом, почти у самого плеча, ей вновь почудилось чужое тихое и до странности внимательное присутствие. Она ничего не сказала. Лишь осторожнее прижала инструмент к груди, словно надеясь, что дерево сможет заглушить то необъяснимое чувство, которое с каждым прожитым днем становилось все менее похожим на плод ее воображения.