Морок.

Жар болезни за короткий зимний день намертво вгрызся в тело мальчишки, пробравшись в промокшие носки и под незапахнутый полушубок. Уже ночью Р'Унбора начал задыхаться — не от кашля, а от духоты и жара, плавящих его, как снег в котелке. Мерген ругался хуже пьяниц, спотыкаясь о стол и лавки, пока таскал воду, чтобы сбить жар, и кипятил травы. С рассветом пришла бабушка Улжан, старая мать старосты, чтобы следить за Р'Унборой, пока дядька пойдет по снегу в соседнюю деревню за местными травами — потому что снадобья родины кончились в одну ночь. Р'Унборе хотелось снять с себя кожу. Под одеялом всё чесалось, а раскалённое дыхание вылетало со свистом. Ни кашля, ни соплей — ничего. Только медленное иссушение заживо. Старуха сетовала у печи, подкладывая дрова, и мальчишка краем уха услышал слово, прочно засевшее в голове который день. «Морок». Перед глазами всплыл вчерашний волк. Огромный, синеглазый и беззвучный. Будто его и не существует на самом деле. Р'Унбора не знал, что это, но точно не зверь. Может, часть Морока, его посланник, может, дух под его началом, может, сам Морок... — Бабушка… — Улжан тут всем бабушка. Она единственная выжила из стариков во время клановых войн, и теперь её хранят как последний оплот родины. Девчонки постоянно сидят у неё, запоминая рецепты, обряды, наговоры и рукодельничая. — А кто такой он, Морок? Она замерла у камина, обернулась, потом вытащила горшок с вонючим отваром и поставила на стол. Вид у неё был нечитаемый, и Р'Унбора уже не ждал ответа, утопая в болезни. — Это бабушке ещё предстоит выяснить. Дух он тёмный, это точно. Скотина пугливая: телу́шка у Темира никак разродиться не может, бараны так и норовят в лес убежать, будто там кормушки стоят, — она тяжело вздохнула, пробуя отвар с пальца. — Думаю я, что он нам от прошлых хозяев достался. Либо проклятье чьё-нибудь, либо душа неупокоенная… — А за что проклятье? И что оно хочет? — Не знаю я, и никто не знает, — она села на край кровати. — Вот откуда у князя эти земли в полном распоряжении? Может, он их захватил, вот жившие и прокляли на прощание, чтобы нам, следующим, пусто было. — Старушка покачала головой. — Иль кто последний умирал, решил, что до конца защищать будет… Но мы отстоим. Нам нужен дом, нужно пустить корни, чтобы ты и другая молодёжь увидели мирное небо и завтрашний день. Она поправила теплую тряпку на детской голове, но всё-таки сняла и окунула в холодную бадью у постели. — Так разве князь захватывает кого-то? Я слышал, дядьки говорили, что он уже несколько веков дальше границ рыцарей не водит. Чужого ему не надо, но своего не отдаёт. Странный он, правда, бабушка? — Да, много легенд про него ходит, и не попусту. Вон сколько живёт, нечеловечный… Ну ты спи, лечись, чтобы, как Мерген вернётся, мы тебя на ноги поставили. Иль молись, чтобы чары Морока с тебя спали. Страшно это, что ты в лес ушёл. И говоришь ещё, что ничего не помнишь, так ведь? Р'Унбора натянул одеяло до носа, прячась от острого взгляда из-под седых бровей. — Ничего… — Ну вот, досталось тебе. Заморочил Морок, вот ты и слёг. Молись, чтобы боги разум твой освободили и чтобы Мерген домой целый вернулся. Старушка вернулась к отвару на столе, проворчав ещё что-то про «сиротку». Но Р'Унбора уже не слушал — он молился, чтобы не слышать гула жара в голове, сжимая родовой медальон в кулаке до боли. Всем богам и семейным духам молился. К вечеру началась жестокая пурга, а к темноте дядька так и не пришёл. В доме собрались все мужчины, нанесли снега с одежды. Думали, идти искать или нет, снова поминали Морока через слово, проклинали духа. Сошлись на том, что Мерген на роду всегда был лучший ходок по лесам. Потрепали Р'Унбору по очереди перед уходом: кто по плечу, кто по голове. И только староста сел на корточки перед детской постелью и сказал очень серьёзно: — Улжан будет спать тут, поэтому ты будешь под защитой её молитв. Никто больше до тебя не дотянется, спи спокойно. — А дядько? — Р'Унбора вспомнил когти огромного волчищи, безмолвного шатуна и почувствовал, как позвоночник сковал холод. Сколько ещё таит проклятый лес? — А дядько твой крепкий, он сам этого Морока пристрелит из своего лука, — староста хитро подмигнул. — Я не верю ни в проклятие, ни в душу. Слишком жалкими были те четыре домишки, к которым мы приехали. Незачем их мертвецам сторожить. Зверь это просто, который в чаще силу в природе нашёл. Напился какой-нибудь волшебной воды и отрастил пару новых хвостов, как на востоке любят сказывать. И Мерген, наш лучший охотник, когда-нибудь его пристрелит и повесит башку себе на стену. Или, может, это будешь ты, когда станешь взрослым? Р'Унбора чувствовал, что от него ждут кивка, но голова будто присохла к шее. Староста потрепал его по макушке и вышел, потушив по просьбе матери лучинку. Только печка трещала, согревая людей и дом. Р'Унбора бросил взгляд на ставни, за которыми бесновалась вьюга, стучалась и рвалась внутрь дома, будто чтобы забрать его или старушку и унести в лес. Но мысль о холодном лесе показалась настолько приятной и спасительной в том жарком аду, в котором билось его и так недокормленное тощее тельце, что Р'Унбора в страхе забился под одеяло, теряя в ткани вымученные мелкие слёзы. Бабушка права — заморочили его так крепко, что даже так, лёжа и хворая, он думает о проклятом лесе без обиды. Кажется, он всё-таки задремал. Тело обмякло безвольной кучей, и только изредка вздрагивало, будто проверяя, живое ли ещё вообще. Поэтому когда дверь в сенях с грохотом распахнулась, а внутрь влетел холодный ветер, Р'Унбора не вскочил сразу, и сердце пропустило несколько ударов разом. От звука, от радости, что дядька вернулся, и от страха — потому что никто не входил. Только выла стужа, кусая за щёки. Бабушка так и не проснулась в своей каморке — совсем устал старый человек. Р'Унбора, болезненно сглотнув сухой вкус болезни, поднялся на непослушных ногах. Изба плыла в темноте перед глазами, а пол будто ходил ходуном. Цепляясь за стены, он доплёлся до распахнутой двери в тёмных сенях. Снег у порога будто светился в абсолютной темноте, а огромный чёрный волк в нескольких шагах от ступеней выглядел как чёрное смоляное пятно. Угадывались лишь очертания ушей, хвоста, огромного туловища, что чудовище сидит, и как шерсть гуляет на ветру. И белые, круглые как две монеты, глаза. Р'Унбора прекрасно знал о существовании нечисти, плохо — о том, как они выглядят. Но сейчас он задохнулся от чёткого понимания, кто перед ним. Решение пришло мгновенно, сорвалось с языка где-то на грани осознания. — Морок! Волк не шелохнулся, не двинулся, не моргнул. Он смотрел не отрываясь, будто не живой вовсе. Будто это плохая шутка, статуя, поставленная сюда ночью, без следов вокруг, будто это наваждение...морок, насланный духом. — Если это ты держишь дядьку! — Р'Унбора хрипел, как старый колодезный журавль, и качался так же на ветру, врывающемся в дом. — То возьми меня! Он раскинул тощие ручонки в стороны, пошатнувшись. Родовой медальон подпрыгнул на груди. — Отпусти дядьку Мергена, прошу тебя! Жри меня, коли голоден! Грудь спёрло от ледяного воздуха. В ушах загудело, зазвенело от крика. Он отразился эхом от снега и начал нарастать и нарастать, грозясь лопнуть голову изнутри. А волк всё смотрел и смотрел. Р'Унборе казалось, что белые глаза становятся всё ближе, что они уже занимают весь мир, и он вот-вот в них упадет. На лоб ложится холодная рука. Вздрогнув, мальчишка открыл мутные глаза. — Что ты, несносный, совсем плох? — спросил усталый голос Мергена у размазанного пятна перед глазами. — Дядька! — это было настолько тихо и хрипло, что еле различимо. Р'Унбора потянулся вперёд, хотя его пытались остановить цепкие руки, и обнял мужчину поперёк туловища, вжимаясь заплаканным, покрытым испариной лицом в вязаную верховицу, пропахшую углём, старой кровью и брагой. И стоило ощутить сухие ладони на плечах, как из глаз снова брызнули слёзы, которым уже давно пора закончиться, и тут же забылось и о кровоподтёках от ремня, которым его били за то, что потерялся, и как ругали прошлым утром за то, что заболел. Никого не забрал Морок. Ни его, ни дядьку. Даже бабушка Улжан где-то сбоку ходит, горшками стучит. Все живы-здоровы, а стоило только попросить… — Принёс я всё, что нужно, чуть не заплутал в лесу. Меня мужик местный на санях вывез. Знал я, что они жуткие, но в такую метель сидит себе на козлах, как у себя дома… — Надо будет узнать, что за обряды они ведут, что их местные духи не трогают, — проворчала Улжан где-то рядом. Они ещё что-то говорили, но Р'Унбора не слышал. Он благодарил, одними губами благодарил за то, что никого не забрали. — Положи ты ребенка, Мерген. Два дня он без движения лежал, не дышал почти, а тут сразу подлетел. И себя уйми со своим родительским сердцем, пока я тебя из твоего же дома не погнала. Р'Унбора поднял мыльный взгляд на дядьку, но на глаза тут же легла холодная, ледяная тряпица. Два дня… Вот она, плата за возвращение дядьки… Что ж, невелико горе. В разуме было гораздо хуже. А сейчас только к горлу ком подкатывает, и желудок крутит. Зато дядька живой.