О деловых предложениях и дружеских услугах

HÉRODE. Salomé, dansez pour moi. Oscar Wilde «Salomé»

Мастер заходит в знакомую квартиру с непривычной для него робостью. Он привык испытывать ужас рядом с Воландом, он так сроднился с ужасом, что ужас стал для него чем-то совершенно обыденным и само собой разумеющимся. Однако чувства, подобного теперешнему, в обществе Дьявола он не испытывал никогда, и едва не надавал себе пощёчин, поняв, перед чем именно робеет. Именно с такой тяжестью на сердце он стучался в детстве в дверь материной комнаты после очередной ссоры — не оттого, что чувствовал свою неправоту, но оттого, что не мог больше выносить жестокого родительского молчания. Он боялся тогда материного холодного взгляда, потому что знал сам про себя, что ни за что не станет плакать и просить прощения, как другие дети, и знал также и то, что, раз он не станет этого делать, мать снова выгонит его и скажет, что не хочет больше его видеть. Мастер бросает взгляд на Алоизия — тот на удивление быстро освоился в своём новом статусе и будто совсем не чувствует неловкости. Алоизий встречается с ним хитрым взглядом и подмигивает, будто спрашивая: «Ну, чего киснешь, дружище?» Не говорит, однако. То ли от вампирской сущности, то ли просто от волнения Могарыч сегодня благословенно немногословен. — Гляньте-ка, кто пришёл! Мастер резко оборачивается, натыкаясь взглядом на Геллу, и с некоторым удовлетворением понимает, что нагота вампирши больше его не смущает. — Мастер, дорогой! — тянет та, подходит и, прежде чем Мастер успевает уклониться, фамильярно и смачно чмокает его в щёку. — Ой, не ждали! Радость-то какая… А ты… Когда она обращается к Алоизию, голос у неё понижается, и Могарыча заметно передёргивает от восторга. В следующую секунду Гелла, обхватив двумя руками его лицо, присасывается к его губам долгим, чавкающим поцелуем, и Мастер неловко отводит глаза. Когда Алоизия, задыхающегося и с горящим взглядом, наконец, отпускают из цепкой хватки, Мастер вздыхает с облегчением. — Проходите же, проходите! — говорит Гелла тоном гостеприимной хозяйки. — Мастер! — взвизгивает из ниоткуда взявшийся Фагот. Мастер, вздрогнув, протягивает ему руку и морщится, когда её пожимают чересчур энергично, однако же не может сдержать вылезшую на лицо улыбку. — Здравствуйте, — говорит он. — Да ладно! — Фагот лихо хлопает его по плечу. — Устал я, по правде говоря, от этого официоза, давай на «ты» — тем более, почти породнились… Когти не распускать! Он подскакивает, хватаясь двумя руками чуть пониже поясницы, и с яростью смотрит на Бегемота, с удовлетворённым видом опускающего когтистую лапу. — Думать надо, что говоришь, — поучительно муркает тот и протягивает лапу Мастеру. — Вы уж простите его фамильярность. — Что уж там, — легко отвечает Мастер, пожимая лапу с некоторой опаской. — На «ты» — так на «ты». — Какая радость! — взвизгивает Фагот. — Пойдёмте же к столу, господа! — Подожди-ка, Фагот, — говорит Бегемот, подмигивая, и переводит подозрительный взгляд на стушевавшегося вдруг Алоизия. — А Вы, юноша, собственно говоря, кто? А? — Я… — начинает Алоизий, однако договорить ему не дают. — А? — вскрикивает Фагот. — «Я» бывают разные, юноша, потрудитесь объяснить. Вы, может шпион? А? — Шпи-и-ик, — с наслаждением тянет Бегемот. — Хватит! — раздражённо говорит Гелла. — Вы прекрасно знаете, кто он такой. — А ты молчала бы, дочь Содома, — злобно говорит Бегемот и едва ухлоняется от Геллиной когтистой руки, попытавшейся ухватить его за ухо. — Убивают! — Я вампир, — вдруг резко говорит Алоизий. — А значит, имею право быть среди вас. Фагот взрывается истерическим смехом. — О, неужели? — взвывает он через всхлипы. — И с чего это ты так решил? Мы вот считаем, что не имеешь. Эта вампирша, которая тебя обратила, нарушила все возможные правила и законы, и вас обоих ждёт какая-нибудь ужасная кара. — А ты, Фагот, не суди, — вдруг ровно говорит Мастер, ловя Алоизиевский благодарный взгляд. Фагот перестаёт смеяться, глядя на него с удивлением. — Это не твоя забота. — Это же как — не моя? — взвивается Фагот. — А так, — подхватывает Гелла, — что судить меня ты чином ещё не вышел. — Именно! — торжествующе говорит Алоизий. Пару секунд Гелла с Фаготом яростно смотрят друг на друга. Обстановку, неожиданно, разрешает Бегемот. — В самом деле, господа, пойдём к столу, — тянет он. — Не будем портить такой прекрасный вечер. — Кто бы говорил, — злобно бормочет Гелла, но идёт. Они усаживаются за стол, всё ещё напряжённо переглядываясь, но в глазах Геллы уже снова мелькают огоньки веселья. Азазелло, как и всегда, возникает внезапно, Мастеру кивает, буркает что-то вроде «Здрасьте» и точно так же приветствует Могарыча. Тот застенчиво улыбается. — Рад встрече, — говорит чересчур экзальтированно и протягивает руку. Азазелло скептически на него глядит, но руку, всё-таки, пожимает. — Здрасьте, — повторяет уже отчётливей. — А где… — начинает Мастер и, осёкшись, договаривает совершенно незаинтересованным голосом. — Где же Воланд? — О, — Азазелло криво ухмыляется. — Вам очень хочется видеть мессира? — Азазелло, старый ты чёрт! — рявкает Гелла, неожиданно вставая на защиту Мастера. — Не суй нос не в своё дело. — Мессир выйдет, — услужливо подсказывает Бегемот. — Они одеваются, — прибавляет Фагот. Воланд действительно появляется спустя несколько минут, одетый в бордовый с вышивкой халат, небрежно наброшенный поверх белой, с перламутровыми пуговицами рубашки. Он благосклонно кивает отодвинувшему для него стул Фаготу и, окинув взглядом присутствующих, останавливается на Алоизии. — Добрый в’еч’ер, — медленно говорит он. — Guten Abend, — почти машинально отвечает Мастер, но Воланд на него даже не смотрит, сверля взглядом Могарыча. — Добрый вечер, — тихо, с заискивающей улыбкой говорит тот. Гелла пихает его локтем в бок и, ойкнув, он добавляет: — Мессир. — Позвольте объяснить, мессир, — встревает Гелла. Воланд, не глядя на неё, резко вскидывает руку, и Гелла замолкает, нервно кусая губы. — Зач’ем же? — с холодной улыбкой спрашивает он. — Н’еужел’и у нашего гост’я н’ет языка, чтобы говор’ить самому? Алоизий весь вытягивается на своём стуле, с надеждой глядя на Воланда. — Мессир, дело в том, что Гелла и я, — он запинается, бросая на вампиршу отчаянный взгляд. Та кивает с несвойственной ей мягкостью. — Мы любим друг друга, мессир. Воланд пару секунд молчит, будто ждёт, что Могарыч продолжит. — Л’юбит’е? — наконец говорит он, выглядя позабавленным. — Что ж, это похвально, хот’я и н’едолгов’ечно. — Нет-нет, мессир, — спешит заверить его Алоизий. — Дело в том, что Гелла обратила меня. — Вот как? — вздёргивает Воланд брови и наконец переводит вгляд на Геллу. — Вот т’еп’ерь мн’е хот’елось бы выслушать твоё объясн’ен’ие. — Мессир, — начинает та, выглядя совершенно несчастной. — Алоизий всё верно сказал. Мы любим друг друга. Я поняла, что не смогу жить без него, а ведь человеку отведён краткий срок. Прошу, поймите и проявите снисхождение, — она глубоко вздыхает и прибавляет: — Вам ли не знать, как тяжело любить человека, зная, что смерть в любой миг может забрать его? Воланд усмехается. — О н’ет, подобные с’ент’им’енты мн’е н’е знакомы. Однако ты прос’ишь о сн’исхожд’ен’ии. Что ж, ты получ’ишь его. Я н’е стану карать т’еб’я за твой проступок и даже оставл’ю в св’ит’е. — Благодарю Вас, мессир, — склоняет голову Гелла. — А… а что насчёт Алоизия? Воланд смотрит на Могарыча с удивлением, будто совершенно забыл о его присутствии. — О, — говорит он. — Этому молодому ч’елов’еку пр’ид’ётс’я позабот’итьс’я о с’еб’е самому. — Нет ли… — неуверенно говорит Гелла. — Нет ли возможности принять его в свиту? Воланд хмурится, будто действительно задумавшись, а потом качает головой. — Пожалуй, н’ет. В’ид’ишь л’и, Г’елла, я совс’ем н’е испытываю н’едостатка в слугах. — Значит, нам придётся расстаться, когда вы покинете Москву, — мрачно говорит Алоизий. Он вдруг поднимает на Мастера умоляющий и отчаянный взгляд, и слова сами собой слетают с Мастеровых губ. — Воланд, — говорит он решительно. — Если позволите… Он делает паузу. Воланд никак не реагирует, всё так же глядя на Алоизия. — Если позволите, я хотел бы замолвить слово за моего друга. Алоизий — ответственный человек… вампир, то есть. Уверен, он будет очень Вам полезен, тем более, разлучить их с Геллой было бы чересчур жестоко — Вы ведь всегда покровительствовали влюблённым, особенно — влюблённым преступно. Достаточно вспомнить Паоло и Франческу, которых буря вьёт и уносит, швыряя о скалы, однако не разлучает… — Благодар’ю за сов’ет, — обрывает Воланд. — Однако, Азазелло, ты, кажется, говор’ил, что пр’иготов’ишь дл’я нас ужин? — Дичь, — мрачно уточняет Азазелло и скрывается на кухне. Из-за двери раздаются грохот, треск и взрывы, отчётливо пахнет дымом, и, секунду спустя, появляется Азазелло, с видом триумфатора выносящий из пылающей кухни огромное блюдо с удивительно ароматным мясом. Бегемот урчит в предвкушении и, схватив со стола вино, разливает его по бокалам. — Алоиз’ий, — вдруг громко говорит Воланд. — Да, мессир? — с надеждой. — Ты, знач’ит, хоч’ешь быть ч’астью моей св’иты? — Да, мессир. — Что ж, — Воланд делает вид, будто задумался, и будто ненароком скользит взглядом по лицу Мастера, избегая, однако, его глаз. — Что ж. Гелла, ты науч'ишь его вс'ему. Алоизий, не веря своему счастью, рассыпается в благодарностях, на которые Воланд отвечает благосклонной рассеянной улыбкой. Гелла вскакивает с места и поднимает бокал. — За милость мессира! С нею чокаются Алоизий и Азазелло, Мастер салютует бокалом, пытаясь спрятать улыбку в уголках губ, и делает вид, будто пьёт. Фагот картинно закатывает глаза, даже не притронувшись к своему бокалу, а Бегемот, смягчившись, подмигивает Могарычу, который с тем же озорством подмигивает ему в ответ. Азазелло, раскладывая еду, дважды обносит Мастера, и тот подавляет вздох, потому что мясо пахнет действительно очень хорошо. Разговор течёт легко — в этот раз Мастер активно участвует в разговоре, вступает в горячий спор с Фаготом относительно того, кем была Елизавета Тюдор на самом деле, и даже отвешивает Гелле пару комплиментов — в основном ради того, чтобы наблюдать, как у Алоизия удлиняются клыки, а Азазелло мрачнеет ещё сильнее. Время от времени он поглядывает на Воланда, однако тот будто бы ужасно увлечён ужином и совершенно не заинтересован ни в истинной личности Елизаветы Тюдор, ни в том, как Гелла ухаживает за своими волосами. Разговор постепенно становится всё более медленным и ленивым, и, когда Бегемот откидывается на спинку стула, держась за живот, а Фагот начинает икать уже совсем часто, Мастер решает, что пора и честь знать. — Благодарю, — тихо говорит он, поднимаясь и окидывая взглядом присутствующих. — На здоровье, — мурлычет Бегемот. Фагот вскакивает и крепко пожимает ему руку. — Благодарю за беседу, — пылко говорит он. Гелла, не поднимаясь с места, с улыбкой ему кивает, а Алоизий вскакивает, и, подбежав к нему, обнимает так, что у Мастера начинают ныть рёбра. — Алоизий! — журит Гелла. И, обращаясь к Мастеру: — Ещё не освоился с силой. — Спасибо, дружище, — надрывно говорит Алоизий. — Ладно тебе, — отмахивается Мастер, выпутываясь из его объятий. Азазелло серьёзно ему кивает, и Мастер кивает в ответ, а потом на лице Азазелло появляется почти что незаметная, но довольная улыбка. Мастер переводит взгляд на Воланда. Тот всё так же не смотрит на него, глядя куда-то в стену со скучающим видом. — Прощайте, Воланд, — хрипло говорит Мастер, и Воланд вздрагивает, но никак более не показывает, что услышал его. Глубоко вздохнув и поймав Геллин сочувствующий — совершенно неуместно — взгляд, Мастер направляется в прихожую и снимает с крюка шляпу, ещё раз раскланиваясь на прощание с Бегемотом, когда слышит Воландовский голос — такой же холодный, но выдающий лёгкое напряжение. — Маст’ер? — он впервые обращается к Мастеру напрямую, и тот замирает. — Да? — Я хочу в’ид’еть Вас завтра, — говорит Воланд. Мастер бросает на него короткий взгляд, но Воланд смотрит равнодушно куда-то мимо него, будто считает Мастерово согласие чем-то само собой разумеющимся. Мастер раздражённо кривит губы. — Боюсь, этого не хочу я. Он нарочно говорит прямо, не увиливая больше, не ища оправданий для своего отказа. Воланд, кажется, впервые за вечер переводит на него заинтересованный взгляд, и у Мастера по спине пробегает дрожь. — Вот как? — он слегка улыбается, будто бы знает что-то неизвестное Мастеру. — Н’еужел’и? — Именно. — Вы, Маст’ер, столь прав’едны, что мн’е впору прос’ить у Вр’ем’ен’и Вашу голову на с’ер’ебр’яном бл’юде, л’ишь бы поцеловать Ваш м’ёртвый рот, — Воланд говорит это легко, как шутку, но глаза у него ледяные и совершенно серьёзные. Мастеру совсем не страшно. — Уверен, Вы прелестно танцевали бы для него, — презрительно выплёвывает он. Вся свита как-то подавленно затихает, трепеща перед яростью Воланда, но тот только позабавленно изгибает бровь. Мастер чувствует, как кровь приливает к щекам, но взгляда не отводит. Воланд сам себе кивает. — Я хочу в’ид’еть Вас завтра, — твёрдо повторяет он. — Вы буд’ет’е на Патр’иарших прудах в ч’етыр’е часа. Это даже не приказ — констатация факта. Но в глазах Воланда на секунду мелькает какое-то неуверенное, почти молящее выражение, и Мастер с некоторым даже наслаждением повторяет: — Этого не хочу я, — наблюдая за мелькнувшей в глазах обидой, зная уже, что на Патриарших прудах он завтра будет без пяти четыре. *** Этой ночью Дьявол вновь приходит к нему во сне. На нём кожаные, с золотыми пряжками сандалии, а на почему-то длинные волосы обманчиво-целомудренно наброшено тонкое бордовое покрывало. В глазах у Воланда извечная тоска одиночества и отчаяние, граничащее с безумием, и Мастер совсем бесстрашно хватает его за руки, целуя точёные, унизанные перстнями пальцы. Воланд изламывает брови в неведомом Мастеру горе и кричит, словно от ужаса или восторга, прижимая свои пальцы к Мастеровым губам. Тот за локти хватает его, на языке чувствуя кисловатый привкус потеплевшего от горячей кожи металла, и браслеты на щиколотках Воланда тихо звенят, выдавая мелкую дрожь. Мастер падает на колени и сгибается пополам в дикой, всепоглощающей боли. — Танцуй для меня, Саломея, — хрипит он, и Воланд откидывает голову и смеётся, и длинные золотые серьги в виде двух змей извиваются, как живые, в его волосах. Он выпрямляется, обретая какую-то совершенно новую, опасную, девичью грацию, и раскидывает в стороны руки, похожий на Ангела Смерти, расправляющего свои тяжёлые крылья. Он снимает сандалии и танцует, едва не оскальзываясь в разлитом по полу вине. Кисти его рук бьются, как маленькие, обезумевшие от холода птицы, а браслеты на его запястьях и щиколотках звенят всё громче и громче, звуком своим заполняя всю комнату, и Мастеру начинает казаться, будто звон идёт вовсе не от браслетов, а из его, Мастера, собственной раскалывающейся головы. Мастер не может оторвать воспалённых глаз от Воландовских летучих рук и длинных, ловких ног, когда тот, скользя, закручивается юлой в луже вина. Он изгибается подобно высокой и острой фигуре молодого кипариса на ветру, и ресницы его отбрасывают на щёки длинные дрожащие тени. Его движения становятся всё более резкими и безумными, будто он борется с кем-то невидимым и жестоким, а этот кто-то тянет, швыряет и выламывает его тело. Мастер сжимает руки в кулаки и дышит медленно и дрожаще, не смея двинуться с места, а Воланд гнётся, взлетает и ломается, бешено размахивая руками, будто пытается удержаться на краю обрыва — и вдруг, словно бы оступившись, с пронзительным криком умирающего опадает на одно колено. Тишина. Дважды тяжело вздымается и опадает его грудь, а потом он медленно поднимает на Мастера отчаянный, торжествующий взгляд. После Мастер омывает ему ноги, и ступни у Воланда красные, словно губы Иоканаана, но вместо вина с них стекает в серебряный таз густая, тёмная кровь.