О деловых предложениях и дружеских услугах

Александр исчезает. Впервые отклоняет предложение остаться на ночь, особенно крепко целует Мастера в губы и не появляется у его дверей на следующий день, хотя о свидании было условлено. Он не отвечает на звонок, ни днём, ни позже, когда Мастер, уже серьёзно обеспокоенный, перезванивает около семи вечера. Когда девушка на стойке регистрации Метрополя, хмурясь, пролистывает записи и вежливо качает головой: «Прошу прощения, но Александр Хоксмур у нас не останавливался», Мастер чувствует, как медленно поднимает голову свернувшаяся в горле истерика. — То есть, как это? — хрипло говорит и, спохватившись, натягивает на лицо приятную улыбку. — А кто тогда занимает триста второй номер? Улыбка у девушки леденеет, она просматривает записи ещё раз. — Этот номер пуст. Мастер бросается к таксофону, не обращая внимания на обеспокоенное «Товарищ!», трясущимися руками выуживает десятикопеечную монету, набирает номер. Едва ли не кричит в трубку: — Алоизий! Знакомил ты меня с иностранцем, с англичанином по имени Александр Хоксмур, литератором, или нет? — Дружище, ты чего? — удивлённо и слишком, слишком медленно для Мастерова паникующего, трещащего, разлетающегося на осколки разума. — С дуба рухнул? Вы же с ним… Это… — Так, — Мастер проводит рукой по лицу. — По крайней мере, это значит, что я его не выдумал. — Мастер? — теперь в голосе друга тревога. — Что с тобой? Я, может, приеду? — Нет, нет, — мотает головой, — всё в порядке. — Уверен? — Всё хорошо, Алоизий. Просто… глупости какие-то в голову лезут. Извини. Мастер вешает трубку, и истерика, подуспокоившаяся было от Алоизиевского заверения в реальности Александра, начинает с новой силой биться в горло. Если Хоксмур не наваждение, но и, судя по всему, не реальный человек, значит… Вдруг вспоминается, как легко в первую встречу Александр добыл для них билеты на «Баню», как он шепнул что-то человеку в штатском у дверей храма, как вздрогнул в вечер их ссоры: «Я знаю, кто ты такой»… Мастер, значит, верно почувствовал ложь, только не знал, где её искать. Бежать. Мастер несётся между домов, безошибочно, как всегда в Москве, находя самый короткий путь, проскакивает между закрывающихся дверей трамвая, суёт пятнадцать копеек в первую попавшуюся ладонь, выдыхая: «за проезд». Бесконечно долго трясётся между остановками, на своей, наконец, выскакивает, бежит по переулку, влетает в калитку, надеясь только, что его ещё не ждут. Бежать. Мастер мечется по подвальчику, суёт по карманам деньги, хватает с полки самиздатный сборник Гиппиус и думает, что эта-то сентиментальная любовь к вещам его и погубит. Бежать. На поезде, зайцем, до Ленинграда, а там уже либо спасение и относительная свобода, либо его подстрелят на финской границе, как этого самого зайца — всё лучше, чем оказаться теперь в лапах советского правосудия… — Мастер. Мастер роняет сборник Гиппиус на стол. Александр, тихо закрыв за собой дверь, сбегает по лестнице, останавливается в нескольких шагах от него, как бы в нерешительности. — Как тебя зовут на самом деле? — Мастер сам удивляется тому, как ровно звучит его голос. — Николай? Фёдор? Или имя настоящее? Единственное правдивое, что в тебе есть. Александр вздыхает. — Тебе нужно быть теперь очень осторожным. Мастер усмехается. Непривычно слышать эти уверенные гласные и грассирующие «р». — Говори им, что всё выдумал. Что писал шутки ради, что угодно придумай, только не держись, умоляю, за это своё писательское благородство. Они же разрушат тебя, если будешь упрямиться. Мастер отворачивается, набирает воздуху в оставшуюся от лёгких пустоту. — Прошу, прислушайся. Я лишь пытаюсь помочь тебе. — Ха! — издаёт наконец Мастер хоть какой-то звук, и Александр хватается за него, как бы обретая надежду. — Да, я тебя предал! Но разве я мог иначе? Я должен был, — он прочищает горло, — закончить работу, в противном случае… То, что они творят с людьми… — он спохватывается, охает, путается в собственных оправданиях. — Если бы я мог как-то замять это дело, переключить их внимание! Но они уже знали, с самого начала всё знали, им нужно было лишь подтверждение, а его они раздобыли бы, так или иначе. Я просто поставил бы под удар и себя, — Александр громко сглатывает, встречаясь глазами с наконец обернувшимся к нему Мастером. — Они всегда всё знают, Мастер. Если бы я мог… — Мы могли бы уехать, — с горечью говорит Мастер. — Если ты меня так любишь, как клялся. Мы могли бы уехать вместе и стать счастливыми. Александр закусывает губу так, что она белеет. Опускает голову. Невесело смеётся. — Брось. Как будто ты был бы со мной счастливым. — Я любил тебя, — говорит Мастер. Александр качает головой. — Я читал роман. Ты любишь своего Дьявола — кем бы он ни был. — Я любил тебя, — настаивает Мастер. Не потому, что любит, а потому что хочет сделать больно. Лицо Александра искажается. Раздаётся стук калитки, и, прежде, чем распахнётся дверь в подвал и внутрь зайдут несколько человек в штатском, Александр шагает к Мастеру, смотрит на него отчаянно, а потом касается тёплыми губами его щеки. Мастер едва сдерживает смех. *** "Глупости какие-то в голову лезут. Извини". "Ты..." Алоизий чертыхается, услышав гудки. Мастер редко бывает многословен (оставь читателя замершим на кончике стула, затаившим дыхание, жаждущим услышать конец предложения — и он твой), а ещё реже нисходит до разъяснения своих чудачеств, которые в последнее время участились, однако Алоизиевского беспокойства такая статистика не уменьшает. Мало ли, как могло повлиять на впечатлительную писательскую душу столь долгое противостояние мессиру… Алоизий встряхивает головой и устремляется к двери, на ходу снимая с крючка шляпу. Выйдя стремительным шагом в прохладный майский вечер, Алоизий замечает прямо перед собой незнакомый чёрный автомобиль. Хмурится, притормаживает, однако решает задуматься о новых состоятельных – и, судя по номерам, иностранных – соседях позже, и уже разворачивается в нужную сторону, когда его окликают. — Алоизий Львович! Не подвезти? Алоизий резко оборачивается. Из окна автомобиля выглядывает незнакомец, спокойно улыбаясь в бороду так сияющую, словно чудак рассыпал на неё театральные блёстки. Алоизию этот некто почему-то сразу и радикально не нравится. Спросите его, почему — он не смог бы объяснить. Как и причины, по которой он безропотно, тряпичной куклой плюхается на заднее сиденье машины — при этом его сразу же начинает мутить. — Мне, пожалуйста, в Мансуровский… — Разумеется, — обрывает незнакомец, и Алоизий прикусывает язык. Некоторое время они едут в тишине, прежде, чем Алоизий решается: — Откуда Вы знаете, как меня зовут? Незнакомец усмехается. — Помилуйте, кто же Вас не знает? Алоизий хмыкает, пытаясь поймать в зеркале взгляд незнакомца, однако тот упрямо смотрит на дорогу. Впрочем, вряд ли что-то удалось бы понять по выражению его глаз, если бы даже Могарыч смотрел на него в упор — так ему теперь показалось. Мутить начинает сильнее, и Алоизий уже раздумывает, не попросить ли его высадить, когда незнакомец вновь заговаривает. — Впрочем, вряд ли Ваш друг будет теперь вам рад… — Почему? — вскидывается Алоизий. Плечо незнакомца поднимается и плавно опускается с небрежной и мягкой грацией, от чего Алоизий сам себе начинает казаться жалким и неуклюжим, однако от ощущения этого он отмахивается и зло мотает головой — не хватало ещё, чтобы какой-то непонятный тип ему указывал, когда ему навещать друга. — О, если бы я хотел тебе указывать, — по спине Алоизия пробегает холодок и он вдруг ощущает, как пересохло в горле, — сопротивляться ты бы не посмел. Алоизий сидит, уставившись на свои колени и не смея двинуться. Не смея задержаться мыслью на страшной догадке, с кем оказался в машине. Наконец, незнакомец смягчается, и по салону раскатывается мелодичный, низкий смех. — Ну что ж Вы так замерли, Алоизий Львович! Перепугались, а, что я всерьёз? — Алоизий кивает затравленно. — Ну-ну… Алоизий не знает, сколько времени они проводят в молчании — однако, точно больше, чем потребовалось бы, чтобы доехать до Мансуровского переулка, а пейзаж за окном ничем не напоминает окрестности Мастерова дома. — Где мы? — пересиливает он себя наконец. — Я же сказал, — раздражается незнакомец. — К Вашему другу Вам теперь не надо. — Но как же… А вдруг что-нибудь не так? Я должен проверить. Он так странно говорил со мной по телефону… — Странно для Вас? Или для него? Алоизий заминается. — Вы дружите с редкостным чудаком, — хмыкает незнакомец. — Для него такие порывы — обычное дело, Вы же, бросаясь каждый раз к нему на помощь, жертвуете своими личными возможностями. — Это как? — хмурится Алоизий. Незнакомец вновь поводит плечом. — Воланду, как он себя называет, давно пора оставить в покое этого Мастера. Он слишком привык получать всё, чего желает. Испытать последствия своих действий пойдёт ему на пользу… Он подумывает о том, чтобы направиться теперь в Англию. — Пауза. — Попросите Азазелло показать вам Лондон — он знает его наизусть. На экскурсию наденете твидовый костюм. Он будет Вам к лицу. Алоизий хорошо это себе представляет. Серое лондонское небо, изредка проезжающие кэбы. Восторг другой жизни. Прогулки с Геллой по набережной Темзы. Азазелло, своим саркастическим тоном харизматичного лектора рассказывающий о каждой достопримечательности... Машина резко останавливается, и Алоизия чуть не рвёт. — Разве Вы не хотите уехать? Алоизий только закрывает рукой рот, глуша ещё один рвотный позыв. Незнакомец хмыкает. — Возвращайтесь домой. И ничего не говорите Воланду о нашей встрече. Или о Мастере. Алоизий слабо кивает, на нетвёрдых ногах выбирается из машины. На воздухе сразу становится лучше. Он почти не удивляется, увидев что его вернули прямо к дому. И, нажав на ручку двери, не оборачивается. И так знает, что чёрного автомобиля с иностранными номерами за спиной уже нет. *** Алоизий закрывает за собой дверь, вешает на крючок шляпу. Хмурится, качает головой. Теперь, вырвавшись из-под странного, удушающего влияния, он корит себя за ведомость — в самом-то деле, отказаться от поездки к другу из-за, если так подумать, не слишком-то и убедительных аргументов какого-то, пусть и устрашающего, незнакомца! Ну нет! Алоизий снова снимает шляпу с крючка. Просто удостовериться, что с Мастером всё в порядке — это ведь никак не может помешать поездке в Лондон! Если незнакомец о ней вообще не наврал — откуда ему знать планы мессира? Однако, когда он уже вновь берётся за ручку входной двери, до него доносятся звуки разговора — два спокойных голоса, мелодично, гипнотически переплетающихся. Один из голосов принадлежит Азазелло, но сейчас он непривычно мягок, и Алоизию вдруг необъяснимо обидно, что таким голосом демон говорит не с ним. Эта мягкость и заставляет его замереть и прислушаться. — Мессир, — уговаривает Азазелло. — Этот человек и так слишком много отнял Вашего времени. Алоизий делает несколько неслышных шагов, приближаясь к спальне мессира. Его особенно колет, что разговор происходит в спальне. В голове всплывает картинка — должно быть, они лежат на кровати, обнажённые, разморённые, и поэтому голоса у них так расслабленны и спокойны. — Он того не стоит, ты хочешь сказать. После недолгой паузы Азазелло отвечает осторожно: — Я бы не посмел перечить Вашему суждению… — Не стоит, — обрывает мессир. — Ты прав. Он не более чем смертный. Это он должен молить меня о милости, — в голосе прорезается звенящее раздражение. Пауза. Азазелло, должно быть, почтительно кивает. Мессир продолжает уже спокойнее, растягивая слова: — Однако же, вот в чём загвоздка, дорогой друг. Я не привык отказываться от желаемого. Азазелло вздывает, и голос его становится ещё мягче, будто бы он говорит с неразумным ребёнком. — Его душа уже принадлежит Вам, мессир. Простите за прямоту, но Ваше желание, чтобы он предложил её Вам осознанно, — не более, чем каприз. Даже Дьявол не может всегда получать того, что хочет. Возможно, стоит в этот раз выбрать лёгкий путь. Алоизий весь сжимается, ожидая бури, но мессир, в ответ на дерзкие слова, только раздражённо цокает языком. — «Ничего не бери у Дьявола», — шипит. — Так же гениально, как и пошло. Чтобы писатель продал душу за прикуренную сигарету! — В этом даже что-то есть, — в голосе демона слышится улыбка. — Ты прав, — мессир усмехается. — Однако, боюсь, в случае нашего Мастера, души нечаянно отданной будет мне мало. — Мессир... — начинает Азазелло вновь, однако осекается. Должно быть, мессир взмахнул своей белой рукой, показывая, что не хочет слушать. — Тем более, — продолжил он, — я не жаден, а он, кажется, теперь счастлив… — Пауза. Мессир принимает решение, и даже движение воздуха не смеет его потревожить. Наконец: — Что ж, я подарю этому человеку его душу. Алоизий! Алоизий дёргается было в сторону от двери, однако бежать уже поздно. — Алоизий, — нетерпеливо повторяет мессир. Алоизий дрожащей рукой нажимает на ручку, просовывает голову в щель. И мессир, и Азазелло, к его облегчению, полностью одеты. — Мессир, я ничего такого не имел в виду… Оказался рядом, понимаете, нечаянно… Он осекается, остановленный взмахом Воландовской руки. — Москва мне наскучила. Скажи остальным, что мы сейчас же уезжаем.