Кленовый лист в руках художника.

Время для обоих протекало незаметно, помещение окутал приглушённый свет ламп. Слева от мольберта медленно догорала свеча, а Альбедо молча продолжал работу над полотном. Кадзухе наконец удалось полностью расслабиться, погружаясь в атмосферу происходящего. Выпитое ранее саке подействовало быстрее, чем он ожидал. Ронин всё ещё терялся в догадках: то ли из-за положения тела, то ли температура в помещении действительно поднялась на несколько градусов. Самурай вновь осмотрелся. Его поразило, как умело Альбедо устроил уютный угол спальни под скромную мастерскую. Помимо простой мебели и художественных принадлежностей, стол был завален различными листами, на которых были наброски алхимика. Хотя взгляд так же зацепила стопка книг, и инадзимец сразу узнал классическую поэзию своей родины. Но все таки больше внимания Кадзухи привлекли записи об истории пяти Касэн. Спустя час неподвижной позы ноги онемели, запястья неприятно покалывали, но Кадзухе не хватало смелости поднять глаза на Мела. В этом было что-то личное: они едва знакомы, а ронин всё же робел, не желая прерывать воцарившее между ними умиротворение. Альбедо отложил кисти в сторону. На самом деле он закончил ещё несколько минут назад, позволив себе маленькую шалость — отбросив профессионализм, взглянуть на него ещё раз. Казалось, художник делал что-то запретное. Хотелось запомнить мягкие черты его лица, местами небрежные складки кимоно, как изящно и естественно выглядела каждая алая нить. От взора Альбедо не ускользнуло, что узлы затянулись сильнее. Ему не понравилось, что ронин промолчал, ведь комфорт модели всегда был в приоритете, но злиться он не мог, видя, как Кадзуха старался, полностью войдя в образ. Благодаря этому удалось в точности передать отчаяние и боль Акахито. — Думаю, на сегодня достаточно. Сейчас я помогу тебе. Кадзуха согласно кивнул и с облегчением выдохнул. Мел лишь тихо усмехнулся в ответ. Было немного жаль: румянец с щек уже сошел, а выпитое ранее саке выветрилось. Обойдя его сбоку, Альбедо опустился сзади, не торопясь что-либо предпринимать. — Как ты себя чувствуешь, Каэдэхара-сан? — Всё немного затекло, но я был к этому готов. Не стоит волноваться. — Ты прекрасно справился, — художник аккуратно ослабил сплетение, позволяя ему изменить положение ног. Натурщик едва заметно дёрнулся, борясь с онеменением в нижней половине тела. Ладони Мела почти невесомо легли на его плечи. — Не пытайся встать сразу. Лучше сядь иначе. Следуя советам алхимика, Кадзуха осторожно высвободил ноги из-под себя. Несмотря на неприятное ощущение в затёкших голенях, он не позволил себе ни одного резкого движения. С тихим шорохом ткани ронин переплёл ноги; стопы мягко прилегли к бёдрам. Это напоминало увядающий, но всё ещё прекрасный цветок, складывающий лепестки. В каждом движении чувствовалась усталая грация. Даже с тяжёлыми веками и легкой дрожью он выглядел безупречно — усталость лишь добавила позе мягкости, лишив её прежней строгости. — Уже лучше. Спасибо. Алхимик чувствовал, как под его ладонями постепенно исчезает напряжение. Плечи опускались, дыхание выравнивалось. И вместе с этим странным образом ослабевало что-то внутри него самого. Взгляд упал на воротник белого кимоно. Ткань мягко соскользнула с плеча, обнажая светлую кожу. Он сам не заметил, как задержал ладонь дольше, чем следовало. Художник быстро опомнился, и тут же забеспокоился. Нужно было что-то сделать, вернуть все как было, затем извиниться за неудобства и отстраниться? Движение за спиной не давало ронину сосредоточиться. Его мысли путались, теряясь в догадках переходя из крайности в крайность. Почему это так странно? Почему он не отстраняется?  Развязать его было делом нескольких минут, но Каэдэхара внезапно понял, что ему совсем не хочется уходить сейчас, и ловит себя на том, как бы растянуть этот момент еще ненадолго. Хотелось разобраться –  это от усталости, то ли чужие руки действовали успокаивающее, но явно не в саке выпитым ранее, ведь от двух гиноми* не бывает такого эффекта, то ли дело было в самом художнике? Натурщик склонил голову вбок, отмахиваясь от ненужных размышлений. Его встретил взгляд алхимика. внимательный, почти исследующий, в нем читался неподдельный интерес. Мел ощутил каждую деталь: как дрогнула скулы, как кожа блестела в мерцающем свете ламп. Теперь между ними оставалось слишком мало пространства. Альбедо насторожился от внезапной близости. голос разума тут же приказал придумать оправдание, лишь бы вернуть все в профессиональное русло. Алхимик начал машинально отстраняться, ладонь скользнула чуть назад, но Кадзуха сидел неподвижно. насколько далеко они могут зайти, если бы он не решится оглянуться назад?  Ронин был смущен не меньше, но стоило признать: его позабавила возможность застать Мела врасплох, молча наблюдая за реакцией. — Я… — начал Альбедо, но не найдя подходящих слов, растерянно выдал первое что пришло в голову, — увлекся. Что-то удерживало его на месте. Состояние не поддавалось логике. Пока художник пытался найти разумное объяснение, он не заметил, как Каэдэхара склонился ближе. — Ты очень внимателен к деталям, — произнёс он без упрёка, не отводя взгляда. — Это часть моей работы, — тихо ответил Альбедо. Но даже для самого алхимика эта фраза прозвучала недостаточно убедительно. Он явно чувствовал волнение, что присутствие Кадзухи, его излучающее благородство, и неоднозначный взгляд, всё это размывает границу, которую он привык соблюдать. Мел понимал, что удержать дистанцию уже невозможно. Ладони всё ещё покоились на его плечах, касаясь обнажённой кожи; тепло Кадзухи разливалось по кончикам пальцев. Он сделал тихий вдох, мысленно перебирая возможные исходы. И в этот момент заметил, как ронин мягко склонил голову в едва уловимом жесте согласия, почти приглашение. Отрицать напряжение между ними было бессмысленно. Художник внезапно ощутил себя грешником на исповеди, будто собственными руками осквернял непорочный образ Акахито. Неспешно опускаясь ниже, он бережно изучал чужое тело. Алхимик замер, ощутив, как собственное сердце сбивается с привычного ритма. Кадзуха почувствовал лёгкое, почти невесомое касание губ к коже. Каждое из них отзывалось внутри тёплой волной; по спине пробежали мурашки. Самурай застыл, почти перестав дышать, в тишине и полумраке чутье обострилось до предела. Альбедо целовал медленно, вдоль линии напряжённых мышц, словно запоминал изгибы на ощупь. Прикрыв глаза, натурщик запрокинул голову, невольно открывая шею в безмолвная просьбе продолжать, заедино чувствуя предательское внутреннее смятение. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы взглянуть на него целиком: растрёпанные светлые пряди, сползшее с плеча кимоно, тонкая линия ключицы. Только тогда Альбедо осознал, что его руки всё ещё связаны за спиной. Кадзуха казался одновременно уязвимым и удивительно цельным. В каждом выдохе слышалось лёгкое замешательство. Свет лампы мягко скользил по его лицу, подсвечивая едва заметный румянец. В этой хрупкости было нечто обезоруживающее. И от того, насколько это было красиво, становилось почти не по себе. Мел заботливо снял с его волос резинку, распуская небрежно затянутый хвостик сбоку. Скользя сквозь пальцы, локоны мягко рассыпались по плечам,, и пока он отвлёкся, ладонь легла на всё ещё затянутый на запястьях узел. Алхимик нервно облизал вмиг пересохшие губы. Его дыхание стало тяжелее, ощутимее, оно обжигало чужое тело, посылая по нему волну мурашек вверх и волну легкого возбуждения вниз. Желая попробовать эту кожу на вкус, художник неторопливо потянув за конец веревки, трепетно провел языком по шее, оставляя влажную дорожку до основания уха. Ронин не сумел сдержать непроизвольный стон. Он тут же моргнул несколько раз, стараясь отогнать наваждение.  Их разделяло всего несколько дюймов. он видел как самурай сглотнул, отчаянно пытаясь взять себя в руки, и вернуть ощущение контроля над ситуацией. В груди алхимика что-то сжалось, он мог остановиться, должен был сделать это раньше.  Но вместо этого его руки слегка ослабили хватку на сплетеньи, большой палец медленно скользнул по запястью в успокаивающем жесте. Он хотел искупить своевольное вторжение в его личное пространство, дать ему возможность оттолкнуть его и уйти сейчас. — Кадзуха… — хрипло прозвучало над ухом, нарушая тишину. слова извинений лихорадочно вертелись на языке, но ни одно не казалось уместным. — Нет, ничего не говори. Теперь уже самурай поглядывал в его сторону с нескрываемым интересом. Художник был непредсказуем, Было сложно понять истинный ход его мыслей. Глубоко в себе он признал это необъяснимое притяжение, был готов плыть по течению и наблюдать за ним издалека. Альбедо производил впечатление человека не от мира сего, закрытого, далёкого, погружённого в работу. От того и хотелось его разгадать, увидеть совсем с другой стороны. Ронину были невероятно приятны очевидные знаки внимания. Набравшись уверенности, он решил перехватить инициативу. Ослабленная ранее верёвка сползла с запястий сама по себе, падая на пол с глухим звуком. Заправив выбившуюся прядь за ухо, самурай повернулся к нему вполоборота. Художник всё ещё пребывал в смятении, и Кадзуха решил воспользоваться моментом, просто не мог позволить себе упустить этот шанс. Нерешительность выдавала подлинные намерения Альбедо, и это придавало смелости последовать зову собственного сердца. Он сократил расстояние до минимума. Кончик его носа коснулся тёплой щеки, опускаясь ниже. Подушечки пальцев очертили острую линию подбородка. Его губы скользнули к уголку рта, задержавшись в интригующей близости. Сполна насладившись изменениями на его лице, ронин зашептал: — Видишь? Это не так страшно. Не дав ему продолжить, Мел робко подался навстречу. Сухие от напряжения губы стали влажными в моменте, заставив Кадзуху вздрогнуть. Альбедо исследовал непостижимое, а Кадзуха словно пробовал на вкус запретное. Воздуха в легких не хватало, даже пламя свечи замедлилось в предвкушении. Они удерживали контакт нежно, почти не двигаясь, боясь разрушить интимность момента. Поцелуй постепенно становился глубже и напористее, неизвестность будоражила, вынуждая их искать большего. Язык алхимика сплелся с его, словно  испытывая.  Ронин чутко откликался на каждое движение, он запоминал каждый миг мечтая навсегда отпечатать это в своей памяти. Они нарочито изводили друг друга избегая прямого контакта тел, до последнего оттягивая конец. Тонкая нить слюны едва растянулась меж устами, словно противилась их разъединению. Непонятно, кто отстранился первым; тяжело дыша, их взгляды снова пересеклись. Тишина стала оглушающей, но не казалась неловкой, скорее, наоборот наполненной чем-то новым, еще не названным. Сердце забилось где-то в горле. щеки запылали, а уста все еще покалывали от свежих прикосновений, даже спустя несколько минут дыхание все никак не приходило в норму. — Уже поздно, — Мел деликатно высвободил чужую ладонь из своей. — А мы… — Задержались, — натурщик закончил мысль, понятную им обоим. Альбедо кивнул с заметным облегчением. Самурай понял его без лишних слов. — Я буду ждать тебя… через два дня. Пряча тёплую улыбку в складках рукава кимоно, Кадзуха скрылся за ширмой. Закончив переодеваться, они попрощались. Кадзуха отправился к себе — на заслуженный отдых, а Мел задумчиво провожал взглядом удаляющуюся фигуру. За окном всё ещё мелькали силуэты запоздалых прохожих. Он так и не сказал ему, что закончил портрет.