Сожги для меня этот старый мир

      Снег здесь пах совсем иначе.       В Каэнри'ах снега не бывало вовсе, лишь едкая пыль, оседающая на мантиях алхимиков, да мёртвый холод каменных залов, где король Ирмин проводил свои ритуалы. Снежная же дышала белизной. Хлопья неустанного снега забивались в складки тяжёлого каэнрийского плаща, хрустели под сапогами и безжалостно гасили звуки шагов. Этот снег делал мир глуше и отрезаннее. Будто сама земля прикладывала палец к губам и велела чужаку молчать.       И Пьеро подчинялся. Он шёл на крайний север не как проситель, а как человек, переросший собственную родину. Каэнри'ах захлёбывалась в своей гордыне; безумцы у престола уже вскрывали нарывы Бездны, отмахиваясь от его предупреждений как от речей глупца. Мудреца, таковым себя не считавшим никогда, изгнали, но тяжесть грядущего краха он унёс с собой на плечах. И теперь эта тяжесть мешалась с чужеродным морозным воздухом, который с непривычки обжигал лёгкие.       Он пересёк границу Снежной на исходе третьей недели пути. Рана на боку, полученная у ворот дворца, когда стража Ирмина вышвыривала его прочь как предателя, заживала неохотно — суровый северный холод не располагал к исцелению. Но физическая боль давно отступила на второй план, чтобы не мешать ему ясно мыслить.       А думать было о чём. Ирмин не послушал. Пьеро, верховный придворный маг, первый советник династии Чёрного Солнца, лично и не раз проверявший чертежи запретных механизмов и слышавший своими ушами удушливый шёпот Бездны, пришёл к королю с неопровержимыми доказательствами. С расчётами алхимического коллапса, и с холодной, злой, но всё же мольбой остановиться. Однако правитель выбрал радикалов. Изгнанный Пьеро всё же оказался прав, но такая истина Тейвату была не нужна — мир уже катился в бездну, а ему оставалось лишь мерить шагами чужие ледники, унося в памяти последние дни умирающей родины.       «Остановитесь! То, что вы пробуждаете в недрах, не подчинится никому. Даже Вам».       Король тогда лишь рассмеялся, сухо и безумно. А через три дня Пьеро уже шагал на север. Изгнанный, с клеймом паникёра и предателя, он спиной чувствовал, как ветер несёт ему вслед запах гари — ещё не самого Катаклизма, но его предвестия. Подземная столица горела изнутри своими амбициями. Пьеро знал, что Каэнри'ах обречена. Знал, и упорно продолжал идти, потому что мёртвый маг не поможет никому. Но живой... Живой ещё мог найти силу, способную перевесить чашу весов. Армию, равных по мощи союзников. То единственное чудо, которое его технологическая родина всегда слепо отрицала.       Снежная не была чудом. Она казалась ледяной глыбой, вмороженной в самый край света, глухой окраиной, куда пока не дотягивались ни амбиции Селестии, ни щупальца Бездны. Альвы жили здесь точно так же, как и тысячу лет назад: пышные балы, охота, ленивые придворные интриги и монотонные молитвы Белому Царю... О Каэнри'ах на этом севере знали ничтожно мало. О Бездне и того меньше.       Пьеро вошёл в столицу под вечер, и она встретила его шпилями, высоко уходящими в серое небо, и тёплым светом тысяч свечей, дрожащих за высокими витражными окнами. Никто не остановил его на воротах, стража из числа альвов не боялась чужеземцев. Их здесь попросту не ждали.       Он нашёл постоялый двор на самой окраине, снял скромную комнату и сел у окна, устало глядя, как снег методично заносит улицы. Масштабные планы, которые он вынашивал в дороге, в этой сонной глуши казались зыбким, морозным узором на стекле. Ему был необходим доступ в Заполярный дворец. Нужны были уши и глаза среди местной знати. Нужен был хоть кто-то, кто не просто выслушает изгнанника, но и поверит в реальность его кошмаров.       Пока у него не было никого.       Однако в скором времени на пороге его комнаты легло официальное приглашение на бал. Слухи о загадочном чужеземце — высоком, мрачном, с печатью глубокой скорби на лице и манерами, выдающими благородную кровь, — расползлись по столице стремительно. Снежные альвы до одури любили новизну, они обожали загадки. А он воплощал в себе и то, и другое.       На бал в Заполярный дворец Пьеро пришёл без оружия, но с холодным расчётом. Тёмный кафтан, расшитый серебряной нитью, — местные альвийские портные знали своё дело и умели угодить вкусу господ, и волосы, строго убранные назад, открывающие лицо, которое он привык держать неподвижным, подобно погребальной маске.       Лишь его светлые глаза, — и ромбовидные зрачки, вековое наследие Каэнри'ах, — оставались единственным, что он физически не мог скрыть. Но здесь, на беспечном севере, этот пугающий отпечаток принимали за редкую мутацию или экзотическую причуду. Не более.       Зал утопал в сиянии. Тяжёлые люстры из горного хрусталя дробили свет свечей на тысячи цветных осколков. Эти блики плясали на лицах гостей — безупречно прекрасных, надменных и глубоко скучающих альвов. Пьеро взял предложенный ему бокал с серебряного подноса, но пить не стал. Он просто наблюдал, сканируя толпу взглядом придворного аналитика.       Именно тогда он заметил её.       Она стояла у самого дальнего окна, вполоборота к залу, и заворожённо смотрела на падающий снег. Не на кружащиеся пары, не на ломящиеся от яств столы, и уж точно не на его мрачную фигуру. Только на мерно падающий снег. На фоне разодетой в парчу и шелка знати она казалась почти невесомой, а в её осанке сквозило то, чего Пьеро никак не ожидал встретить в этом дворце роскоши и пустого смеха: тихая, глубокая печаль. Настоящая, непоказная, не для праздных зрителей — только для неё самой.       Пьеро задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли строгие приличия этого дворца. И она это почувствовала, медленно обернулась.       Их глаза встретились сквозь пёструю толпу.       Она была чистокровным альвом — изящные остроконечные уши, высокие скулы, хрупкая линия шеи, всё выдавало благородную древнюю кровь. Но смотрела она совершенно иначе, нежели остальные придворные. В её светлых глазах не было ни праздного любопытства, ни оценки, столь привычных для местной знати. Только спокойный, пронзительно внимательный вопрос.       Он не ответил на него. Не хотелось здесь, под аккомпанемент фальшивой музыки, и не сейчас. Она тоже не продолжила молчаливый диалог, лишь едва заметно склонила голову и снова отвернулась к окну, оставив его наедине с этой загадкой.       Но что-то в самом воздухе душного зала неуловимо изменилось. Будто безупречный, веками не таявший морозный узор на стекле Заполярного дворца вдруг потянулся новым витком.       Пьеро так и остался стоять у колонны, чувствуя, как в груди медленно отпускает странное напряжение, не то разочарование, не то глухое облегчение. Бал продолжался в том же ритме, музыка текла сквозь зал густым, приторным сиропом, пары кружились, бокалы звенели. Он сделал короткий глоток, вино оказалось местным, терпким, с острым привкусом замёрзших ягод.       Более Пьеро не искал встречи с её глазами. По крайней мере, убедил себя, что не ищет.       Остаток вечера превратился в череду пустых разговоров. К загадочному чужеземцу то и дело проявляли навязчивый интерес: разодетые старейшины альвов заводили вежливые беседы ни о чём, проверяя его на прочность, а придворные дамы бросали кокетливые взгляды из-за расписных вееров. Пьеро отвечал безупречно — холодно и взвешенно, удерживая на лице маску вежливого безразличия. Но его острый ум безжалостно отбраковывал эти знакомства. Всё это были бесполезные связи, пустышки. Избалованная знать, которая рассыпалась бы в прах при первом же дуновении настоящей бури.       Среди этой светской суеты он ловил себя на мысли, что взгляд то и дело пытается соскользнуть к дальнему концу зала. К тому самому окну. И Пьеро одёргивал себя всякий раз, лишние эмоции могли помешать расчёту, а у него не было права на ошибку. Настоящий маг не ищет иллюзий.       Но уходя, уже в дверях, — когда дворцовый слуга подал тяжёлый плащ, — Пьеро всё же обернулся.       Она по-прежнему стояла у окна, словно за это время мир вокруг неё не сделал ни единого вдоха. Всё та же прямая, гордая спина, всё тот же неподвижный силуэт на фоне снегов. Праздник альвов тёк мимо неё, не смея коснуться.       И она не смотрела на Пьеро.       А он зачем-то запомнил это.

❆ ❆ ❆

      Следующая их встреча случилась через несколько дней.       В столице Снежной был прекрасный обширный сад, разбитый на каменных террасах вокруг древнего дворца Белого Царя. Деревья там не сбрасывали листву, а застывали под вечным инеем, стеклянные и хрупкие, словно тончайшие хрустальные изваяния. По утрам туда пускали только высшую знать — для неспешных прогулок, для глубоких размышлений и для свиданий, которые не предназначались для чужих ушей.       Пьеро пришёл туда вовсе не ради свидания. Он методично изучал и сам город: запоминал маршруты, потайные выходы, читал имена на мемориальных плитах. Но когда заметил её на дальней, безлюдной аллее, застывшую у мраморного фонтана, который не работал уже много лет, невольно остановился.       Она была совершенно одна. Без шумной свиты, без притворно улыбающихся подруг, без наигранного светского смеха. Девушка просто стояла и задумчиво смотрела на толстую ледяную корку, покрывшую чашу фонтана.       Пьеро двинулся дальше, прошёл мимо неё, намеренно не замедляя своего тяжёлого шага. Она даже не повернула к нему головы.       Но Пьеро острым взглядом уловил, как едва заметно дрогнули её заострённые уши — альвы улавливали звуки куда тоньше обычных людей. И он прекрасно понял: она заметила его приближение задолго до того, как он поравнялся с ней.       Третья же их встреча произошла в тишине монастырской библиотеки.       Пьеро искал подробные чертежи северных границ и карты старых дорог Снежной. Она сидела в самом дальнем углу, склонившись над массивным фолиантом. Девушка словно и не читала, просто замерла, подперев подбородок рукой и слегка закусив губу, погружённая в свои загадочные думы. Солнце, редкий гость для этих хмурых широт, лениво пробивалось сквозь высокий цветной витраж. Его лучи падали ровно на её плечи, оттеняя распущенные белоснежные волосы червонным золотом.       Пьеро вновь не подошёл. Придворный маг не стал бы искать дешёвых поводов для знакомства. Он молча забрал нужные свитки с картами и направился к выходу.       Но у самых дверей, уже взявшись за тяжёлое кованое кольцо, Пьеро всё же на секунду задержался. И именно в этот миг она подняла голову, словно знала, что он обернётся.       Их взгляды встретились вновь, но теперь это длилось дольше. Тягучее, осязаемое мгновение, которое уже никак нельзя было списать на нелепую светскую случайность.       Она не улыбнулась, не попыталась кокетливо отвести глаз, как сделали бы сотни других женщин альвийской знати. Она просто смотрела на него, всё так же спокойно, пронзительно и требовательно. В её чистом взоре беззвучно читался тот самый вопрос, что волновал её с их первой встречи на балу: молчаливая попытка узнать, кто прячется под личиной этого сурового, израненного чужестранца с глазами-звёздами.       И вместо ответа Пьеро лишь едва заметно склонил голову, словно в сухом жесте признания равного. Подмечание того, что отныне он видит её настоящую, уже не столь скрытую фальшивым блеском Заполярного дворца.       И, не дожидаясь ответных жестов, он вышел прочь в морозные сумерки.       Но очередная их встреча уже тогда решила всё.       Вновь был бал — альвы предавались им с отчаянной страстью. Пьеро к тому времени стал для этого двора почти привычной деталью пейзажа. С ним вежливо заговаривали, ему доверяли — ровно настолько, насколько изнеженная знать способна доверять угрюмому чужеземцу с выжженным прошлым и звёздами вместо зрачков. Он слушал их пустые излияния, кивал и анализировал. Искал тех, в ком осталась хоть капля воли перед лицом грядущей тьмы. И совсем не находил.       Устав от удушливой фальши, он незаметно оставил зал и вышел на просторный балкон.       Она уже стояла там.       Колючий морозный воздух, так и не давший к себе привыкнуть за это время, кусал его щёки, и редкие снежинки лениво кружились в темноте, не долетая до земли. Девушка же стояла без плаща, в одном бальном платье, но холода словно и не замечала — древняя кровь альвов грела иначе.       Пьеро остановился в шаге позади неё, его тяжелый силуэт заслонил свет из залы. Молчание повисло между ними, но оно не было неловкостью чужаков. Скорее ощущалось весомой паузой меж двумя нотами, которая определит звучание всей мелодии.       Она вдруг заговорила первой, не оборачиваясь, и её голос прозвучал удивительно мягко, лишённый всякого придворного высокомерия:       — Кажется, Вы смотрели на меня. Трижды.       — Четырежды, — негромко поправил Пьеро, и эта сухая точность выдала, насколько внимательно он вёл этот свой внутренний подсчёт.       Она чуть повела хрупким плечом, не то с лёгкой усмешкой, не то просто принимая его такую честность:       — И отчего же?       Пьеро, пожалуй, мог бы солгать. Он был умельцем плести интриги ещё при дворе Ирмина; он знал сотни изящных формулировок, способных усыпить бдительность. Но глядя на её беззащитно открытую шею и мягкий профиль, он внезапно понял, что любая фальшь сейчас осквернила бы сам её образ.       — Вы смотрите на эти бесконечные снега так, как я смотрю на небо, — ответил он просто, но его суровый голос прозвучал тише обычного. — Будто отчаянно ждёте от них ответов.       Девушка медленно повернула голову, и теперь он видел её лицо ближе, чем всегда до этого. Оно было бледным, с этими тонкими, почти прозрачными альвийскими чертами, но в глубине её взгляда Пьеро ощущал вовсе не ожидаемый холод. Он разглядел вдруг там поразительную, щемящую нежность. Ему, привыкшему к прагматичной жестокости подземного королевства, эта чистота показалась почти осязаемой.       — А Вы? — тихо спросила она, и в её глазах мелькнуло искреннее, чуткое сострадание к его невысказанной боли. — Вы ждёте ответов от небес?       — Нет... уже нет.       — Почему же?       — Небо Тейвата не отвечает тем, кто задаёт слишком неудобные вопросы, — глухо ответил Пьеро, и уголок его губ дрогнул.       Она ненадолго замолчала, обдумывая его слова, а затем перевела взгляд на тёмные ледники за пределами города.       Её шепот был едва различим в свисте ветра:       — А эти снега... ответят ли мне?       Пьеро смотрел в её светлые, чистые глаза, уже сейчас неизбежно чувствуя, как внутри него, вопреки всякому расчёту, ворочается что-то непривычно живое и опасное.       — Едва ли нам с Вами дано узнать.       Крупная снежинка опустилась на её длинные белые ресницы, и девушка смахнула её быстрым, почти сердитым жестом, словно упрекнув себя за минутную слабость перед незнакомцем. Но для него этот жест лишь подчеркнул, насколько тонка была её броня.       — Меня зовут Анастасия, — тихо произнесла она, открыто и доверчиво протягивая ему ладонь.       Пьеро помедлил секунду, глядя на её тонкие, изящные пальцы. Затем он мягко взял её руку в свою, и его ладонь, привыкшая к тяжести оружия и алхимическим свиткам, показалась огромной и непозволительно грубой на фоне её фарфоровой кожи.       И всё же он склонился и коснулся её пальцев губами, строго следуя придворному этикету, но задержав поцелуй на одно едва заметное мгновение дольше, чем требовали сухие установки.       Пальцы Анастасии были прохладными, как мартовский лед, но её дыхание, теперь ощутимое ближе, оказалось тёплым.       — Пьеро, — ответил он, выпрямляясь.       Она едва заметно кивнула, не отнимая руки сразу. Это не был формальный светский жест. Уже тогда она словно приняла под защиту его имя, его шрамы и его пугающие пронзительные звёздные глаза.       Ветер на балконе усилился, агрессивнее бросая в лицо колючую ледяную крупу. Анастасия едва заметно повела плечами. Пьеро знал, что кровь альвов согреет её, и мороз Тейвата ей не страшен, но внезапный, не поддающийся анализу порыв заставил его действовать вопреки расчёту.       Он расстегнул тяжёлую серебряную пряжку, снимая свой широкий каэнрийский плащ. Анастасия вновь обернулась, удивлённо приподняв тонкие брови, но не сделала шага назад. И Пьеро бережно, почти невесомо накинул плотную, подбитую мехом ткань на её хрупкие плечи. Плащ, хранивший тепло его тела и едва уловимый запах подземной пыли, окутал её целиком.       Она могла бы отказаться и напомнить, что альвы не мёрзнут. Но вместо этого Анастасия лишь плотнее запахнула полы его плаща на груди и тихо, едва слышно выдохнула:       — Благодарю, Пьеро.       Они простояли на балконе вместе, плечом к плечу, глядя в снежные просторы и далёкие небеса, до тех пор, пока музыка в зале окончательно не стихла. А когда Анастасия ушла, скромно прощаясь, и оставив после себя лишь едва уловимый шлейф морозной хвои, Пьеро впервые за много прошедших месяцев поймал себя на мысли, что его безупречный план дал сбой.       Тогда и началось что-то, чего он никак не мог просчитать. Что-то, что пахло не гарью обречённой Каэнри'ах, а чистым, спасительным снегом Снежной.

❆ ❆ ❆

      Они ни о чём договаривались.       Никто из них не назначал тайных свиданий, не передавал надушенных записок через слуг и не искал встреч намеренно. И всё же они стали пересекаться куда чаще, чем позволяла слепая случайность. В заиндевевших аллеях парка, в полупустых картинных галереях или в уединённых залах дворцовой библиотеки, куда праздные гости Заполярного дворца заглядывали реже всего. Пьеро упрямо твердил себе, что это ничего не значит вовсе. Он убеждал свой холодный разум, будто просто оказывается там же, где и она, по одной причине — они оба слишком высоко ценили тишину и уединение. Это было почти правдой. Почти.       Анастасия носила звание приближённой фрейлины, но держалась особняком среди шумного двора Белого Царя. Высокомерная знать уважала её за древность рода, но не стремилась приближать. Избалованные альвы подсознательно чурались той тихой, проницательной серьёзности, с которой она смотрела на мир. Или же они интуитивно чувствовали в ней некую скрытую глубину, которой не могли подобрать названия в своём лексиконе интриг.       Пьеро прекрасно понимал её одиночество. Сам он вызывал у местной аристократии точно такие же чувства: опасную смесь жгучего любопытства и смутной, подступающей к горлу тревоги.       Возможно, именно поэтому они и тянулись друг к другу с непреодолимой силой, как два чужеродных элемента, застрявших между шестерёнками кристально-ледяного, фальшивого механизма Снежной.       Первая их настоящая встреча случилась в глубине зимнего сада, когда они наконец сумели остаться наедине не на мимолётную светскую минуту, а на целый час, украденный у засыпающего дворца.       Она сидела на резной каменной скамье, глубоко закутавшись в пушистые белые меха, и заворожённо смотрела, как блёклый серый свет угасает за кронами обледенелых деревьев. Пьеро подошёл бесшумно, но она, даже не оборачиваясь, коротко улыбнулась:       — Вы опять смотрите на меня таким взглядом, Пьеро.       — Смотрю, — признал он, опускаясь рядом.       Его взгляд против воли скользнул по её лицу. В этот вечер Анастасия казалась ему удивительно, почти болезненно хрупкой, но в то же время от неё исходило какое-то едва уловимое, тёплое свечение. Этот свет не имел ничего общего с фальшивым блеском бальных свечей; он был подлинным и нежным, идущим из самой её сути. Суровый маг, уже разменявший четвёртый десяток и уставший от интриг, поймал себя на дикой для него мысли: на этом застывшем во льдах севере эта вечно молодая девушка была единственным по-настоящему живым и согревающим существом.       Анастасия мягко повернула к нему голову, и на её губах вновь мелькнула слабая, но искренняя улыбка.       — Это Ваша профессиональная привычка? — спросила она, с прозвучавшей в тоне мягкой, доверительной нотой. — Или Ваш личный способ скоротать вечность?       Пьеро едва заметно нахмурился, и в его звёздных зрачках отразилась глубокая, чисто человеческая горечь, а на лице, тронутом первыми жёсткими морщинами у глаз, проступила усталость простого смертного.       — «Вечность», говорите, — негромко отозвался он. — Вы, альвы, бросаетесь этим словом так легко, будто это всего лишь затянувшаяся зима...       — Но для нас это так и есть, — она чуть повела плечом, и её пушистый мех тихо зашуршал, а в светлых глазах отразились сумерки. — У моего народа вечность течёт прямо в крови. Время не властно над нами, Пьеро. Мы не знаем старения, не знаем увядания тела. Мы просто... созерцаем, как меняются эпохи. А в Вашей стране... вечности боятся?       Он перевёл взгляд на хрустальные ветви над их головами. Её вопрос бил в самую незащищённую часть его души. Ведь там, внизу, в чёрных глубинах безбожного королевства, люди были заперты в рамках своих коротких, стремительных человеческих жизней. Именно поэтому ученые Каэнри'ах так одержимо пытались вырвать эту вечность у самой судьбы с помощью технологий и Бездны, не понимая, что цена окажется непомерной.       — В моей стране вечность пытаются подчинить, потому что человеческий век слишком короток, — ответил Пьеро, и в его низком голосе прорезался металл. — Люди Каэнри'ах измеряют время формулами и пытаются заставить его работать на себя... Но это гордыня смертных. Вечность нельзя приручить, Анастасия. Те, кто заигрывает с ней ради продления своих дней, обычно сгорают первыми. Моя жизнь разменяла свою половину, и я знаю цену уходящему времени. А Ваши учёные и короли слепы.       Анастасия внимательно вгляделась в его строгое, застывшее лицо, улавливая за сухими словами масштаб катастрофы, о которой он молчал. Она не отстранилась от его мрака и не испугалась его суровости. Напротив, в её взгляде проступила бесконечная, щемящая нежность бессмертного существа, которое внезапно осознало, насколько хрупок и мимолётен мужчина, сидящий рядом с ней.       Она мягко высвободила из меховой муфты свою ладонь и на мгновение придвинулась чуть ближе, словно пытаясь согреть его своим присутствием.       — Но Вы ведь не сгорите вместе с ними, — тихо, с поразительной теплотой заметила она. — Вы ушли. Ваше человеческое время ещё течёт, Пьеро. И, возможно, этот холодный север дан Вам именно для того, чтобы Вы наконец перестали бороться.       Он не ответил, с её словами несогласный, и всё же ощутивший в них такое непозволительное для себя тепло.       — Я слышала об этой далёкой подземной стране, — тихо продолжила она, и её дыхание коснулось морозного воздуха лёгким облачком пара. — При дворе Белого Царя шепчутся, будто там совсем нет богов. Так ли это?       — Боги есть везде, — Пьеро чуть прищурился, и в его ромбовидных зрачках промелькнула холодная искра. — Просто мы никогда им не молились. Человек в Каэнри'ах привык полагаться на точность расчёта, а не на милость Небес.       Анастасия полностью повернулась к нему. Теперь, в сгущающихся сумерках сада, её глаза оказались ещё светлее, чем ему чудилось на балу, — пронзительного, чистого цвета зимнего неба за минуту до рассвета.       — Расскажите мне о ней, о Вашей родине, — попросила вдруг она, и в её мягком голосе прозвучало искреннее, глубокое доверие. — Если, конечно, Вы сами этого хотите.       Он не хотел. До этого самого мгновения Пьеро клялся унести свои тайны в могилу. Он ни единой живой душе в Тейвате не рассказывал ни о безумии в тронном зале Ирмина, ни об удушливом шёпоте Бездны в стенах алхимических лабораторий, ни о том, как его, верховного мага и первого советника, стража вышвырнула прочь на мороз, словно взбесившегося пса. Но Анастасия смотрела на него так, будто его человеческие шрамы могли быть её собственной болью. В её чистом взоре не было и капли праздного светского любопытства. Только тихое, безгранично терпеливое желание услышать и понять.       И суровый, закрытый каэнриец тогда впервые в жизни сдался.       Он заговорил, и его низкий, ровный голос нарушил вековую тишину заиндевевшего сада. Пьеро рассказал далеко не всё, бережно оберегая её сознание от самых жутких оккультных подробностей, но всё же произнёс куда больше, чем собирался. Он говорил о прогрессирующем безумии короля, о колоссальных запретных механизмах, пожирающих человеческие души ради энергии, и о том, как первородная тьма уже тогда невидимо просачивалась в жилые кварталы столицы сквозь микроскопические трещины в камне — трещины, которых ослеплённая гордыней знать упорно не желала замечать.       Он говорил о том, как отчаянно и яростно пытался остановить это падение в бездну. И как в конечном итоге не смог.       Она слушала молча. Не перебивала, не охала, не прижимала изящные ладони к щекам в притворном ужасе. И когда его низкий голос окончательно затих, Анастасия долго сидела неподвижно, бережно разделяя с ним повисшую тишину сада. Лишь спустя долгую минуту она негромко произнесла:       — Вы ведь всё ещё пытаетесь их спасти.       В её мягком тоне не было и капли сомнения. Она утверждала это с ясным, глубоким пониманием его истинной сути, которую он так тщательно прятал от мира.       — Пытаюсь, — глухо отозвался Пьеро. — И, к своему стыду, не имею понятия как.       Анастасия медленно опустила руку на каменную скамью, совсем рядом с его пальцами. Она не коснулась его напрямую, соблюдая хрупкие границы, но само расстояние между их ладонями вдруг стало настолько осязаемым, словно они уже соприкоснулись кожей. Для смертного мужчины, чей век был мимолётен на фоне её вечности, это безмолвное присутствие ощущалось мигом спасения.       — Вы удивительный человек, Пьеро, — тихо выдохнула она, и в её светлых глазах вновь проступила чистая нежность, без любого намёка на жалость. — Вы пришли из бездны и носите в своей душе столько чужого горя и тьмы, что её с лихвой хватило бы на десяток страшных проклятий. Но при всём этом Вы, смертный изгнанник, упрямо продолжаете говорить о спасении тех, кто Вас же и предал...       Пьеро повернул голову, всматриваясь в её безупречное, словно сотворённое из чистого льда лицо.       — А Вы? — спросил он, и в его голосе впервые прорезалась не привычная настороженность, а искреннее желание узнать её ближе. — Что же в своей душе носите Вы, Анастасия?       Она не ответила сразу, медленно отвернувшись к стеклянным от инея деревьям, и глубже пряча лицо в пушистый белый воротник меха. Пьеро чутко уловил, как едва заметно дрогнули её длинные ресницы.       Под её светлой кожей альва текла вечная, не знающая увядания кровь древнего рода, но сейчас, вглядываясь в её профиль внимательнее, Пьеро внезапно осознал то, чего не приметил раньше. Эта бессмертная девушка... была совсем юной. Не в веках, застывших в истории её народа, а в самой сути своего существования. На его сорок с лишним лет человеческой, изломанной штормами жизни у неё приходилась чистая, ещё толком не знавшая мира юность. В её душе не было выжженных городов и предательств, там не водились призраки прошлого.       Но там жило гнетущее, тихое одиночество, и теперь Пьеро это видел.       Анастасия была бессмертна, но эта вечность не приносила ей радости. Среди высокомерных, занятых интригами альвов она часто чувствовала себя неприкаянной, словно чужая на этом празднике жизни. Ей некому было довериться, не с кем было искренне посмеяться или погрустить. И её пугала мысль, что впереди у неё бесконечные столетия такой же пустой жизни.       Она наконец повернулась и посмотрела на него взглядом, полным беззащитной, и такой пронзительной, нежной тоски, что у Пьеро на секунду против воли перехватило дыхание.       — Я ношу в себе страх перед одиночеством, Пьеро, — едва слышно выдохнула она, лишь утверждая его мысли, и её пальцы на скамье чуть заметно качнулись ближе к его руке. — Мой народ окружён роскошью, но мы очень хорошо умеем оставаться одни в этой пустоте.       И всё же, Пьеро промолчал. Мудрый маг мгновенно понял её безмолвную исповедь: её собственная вечность ещё не была отравлена трагедиями, но она уже тяготила её этой тихой изоляцией. И время для того, чтобы пообещать, что он заполнит эту пустоту своим присутствием, пока течёт его короткий человеческий век, ещё пока что не пришло.       Но тогда между ними уже протянулась тонкая, едва осязаемая нить. Ещё совершенно невидимая для чужих праздных глаз, но уже обретающая стальную прочность каэнрийского плетения.

❆ ❆ ❆

      Они стали встречаться чаще. Теперь уже — намеренно.       В заиндевевшем парке на самом рассвете, когда даже дворцовые слуги ещё спали, а над сугробами клубился розоватый утренний туман. В заброшенном крыле библиотеки, где сладко пахло старым пергаментом, сушёной лавандой и пчелиным воском. На дальних, боковых галереях, где гуляло гулкое эхо, а сквозняки рисовали на паркете причудливые морозные узоры.       Они говорили, говорили много и жадно, словно пытались за несколько этих месяцев возместить долгие годы своего обоюдного одиночества. Пьеро поражался тому, насколько живым и незамутнённым был ум этой юной альвийки, а Анастасия впитывала каждое слово зрелого мужчины, открывающего ей мир с совершенно иной, незнакомой стороны.       Случалось, они шутливо спорили об устройстве Тейвата, размышляли о далёкой, недосягаемой Селестии и о богах, которые смотрят на земные королевства с равнодушной высоты. Пьеро осторожно, щадя её чистоту, делился крупицами знаний о пугающей магии Бездны, а Анастасия с тихой грустью рассказывала ему о Снежной — о том, как стареет их Белый Царь и как постепенно угасает былая магия древних альвов. В этих разговорах не было шпионского расчёта; Пьеро ловил себя на мысли, что впервые за годы своей жизни он говорит о подобном не ради выгоды, а просто потому, что ему стало бесконечно дорого её нежное, согревающее присутствие.       И однажды он взял её за руку. Впервые без оглядки на светские условности. Анастасия не отняла ладонь. Их пальцы медленно сплелись: её, изящные, альвийские, не знавшие земных забот, и его, сильные, навек отмеченные едва заметными линиями старых ожогов от запретной алхимии. Словно два совершенно разных тепла, нашедшие друг друга посреди вековой стужи. Пьеро бережно поднёс её ладонь к лицу, не поцеловал, но раскрыл её пальцы на своих губах и согрел глубоким человеческим дыханием. А она улыбнулась ему, и с её губ сорвался тихий, едва заметный вздох облегчения.       В этом жесте не осталось ни капли от фальшивой бальной галантности, которой так гордились придворные Белого Царя. Только глубинная, обоюдная нужда друг в друге. Острая, неодолимая, как затянувшийся голод двух тоскующих по искренности душ.       В тот вечер они больше не проронили ни слова о политике и угасающих богах.       Они просто сидели на скрытой в тени мраморной скамье, в уединённом крыле галереи, куда не дотягивался дрожащий свет настенных факелов. Пьеро надёжно прятал её руки в своих ладонях, медленно перебирая хрупкие пальцы, изучая каждую косточку, каждую тонкую вену под полупрозрачной кожей, словно запоминал её очертания на всю оставшуюся жизнь. Анастасия доверчиво склонила голову ему на плечо, утыкаясь носом в плотную ткань его камзола.       И от её волос пахло всё тем же чистым, свежевыпавшим снегом и морозной хвоей. И в тот миг Пьеро, смертный изгнанник, впервые почувствовал себя по-настоящему дома.       — Я больше не чувствую прежней неприкаянности, когда ты рядом, — едва слышно прошептала она, не поднимая головы с его плеча.       — А что ты чувствуешь, Анастасия? — Пьеро с непривычной для себя нежностью произнес её имя, и в его голосе совсем не осталось и следа той жёсткости, что предназначалась остальному миру.       — Покой, — она чуть крепче сжала его пальцы, пытаясь удержать само мгновение. — И... Я чувствую страх.       — Страх? — он едва заметно повернул голову, всматриваясь в полумрак галереи, словно там могла таиться опасность, от которой он должен был её защитить.       — Что эта тишина однажды просто кончится, — выдохнула она в ответ, и в её голосе скользнула чистая, юная уязвимость перед этим огромным миром. — Время альвов тянется бесконечно, Пьеро. Но этот миг рядом с тобой кажется мне самым хрупким из всего, что я знаю.       И тогда он обнял её, слишком бережно, и глубоко зарылся лицом в её мягкие белые волосы. Его широкие ладони надежно укрыли её от сквозняков, гуляющих по дворцовым переходам.       — Не кончится, — глухо пообещал он в темноту, прижимая её к своей груди совсем немного крепче.       И сам, вопреки всему своему горькому опыту, научным расчётам и знанию о безумии Ирмина, в ту секунду почти поверил в собственную ложь.       Их встречи продолжались. Тайные и жадные, каждый раз словно украденные у самой судьбы.       Они гуляли по притихшему ночному городу, глубоко закутавшись в тяжёлые шерстяные плащи, без имён и титулов, без навязчивой придворной свиты. Анастасия с радостью показывала ему ту Снежную, которую никогда не видели и не стремились понять чужеземцы: полузабытые старые часовни на окраинах, где местные жители всё ещё истово молились таким же позабытым древним богам, крошечные пекарни, откуда в морозный воздух доносился уютный запах свежего хлеба с тмином, и высокие деревянные мосты. С этих мостов открывался величественный вид на бескрайние, нетронутые снежные поля, уходящие в глухую полярную темноту.       — Красиво, да? — тихо спросила она однажды.       Они стояли на самом краю такого моста, и небесный свод над их головами вдруг расцвёл: грандиозное северное сияние текло по иссиня-чёрному небу изумрудными, живыми реками.       — И холодно, — негромко отозвался Пьеро, всматриваясь в пульсирующие всполохи чужого ему неба.       Анастасия удивленно повернула к нему голову, и её пушистый белый мех качнулся от движения ветра.       — Тебе холодно здесь, со мной? — в её мягком голосе проскользнула едва заметная тревога.       — Мне было холодно всю мою сознательную жизнь, — поправил он её и хмыкнул, переведя свой суровый взгляд на её нежное лицо. — Там, под землёй, в железных залах Каэнри'ах, нет настоящего тепла. Там есть только мёртвый огонь плавильных печей. И я сорок лет прожил в этом оцепенении.       В призрачном изумрудном свете сияния её лицо казалось ему ещё безупречнее, а чистые глаза совсем бездонными.       — А сейчас, Пьеро? — едва слышно выдохнула она, делая к нему крошечный шаг. — Сейчас этот холод отступил?       Он не стал отвечать ей словами. Смертный маг, привыкший к своим формулам, наконец окончательно признал своё поражение перед этой светлой альвийкой. Пьеро просто протянул к ней руки и медленно, бережно притянул её к себе за талию, давая ей каждую секунду возможность отстраниться. Но Анастасия и в этот раз не отстранилась. Она доверчиво прильнула к нему, потянувшись ладонями к его плечам.       И сама вековая стужа крайнего севера окончательно перестала существовать для них обоих, когда их губы впервые встретились.       Их поцелуй вышел неожиданно трепетным, в нём не было и следа той грубой, обжигающей страсти, что рождается от долгого физического воздержания. Пьеро лишь чувствовал податливую мягкость её губ, прохладных снаружи, как лепестки зимних цветов, но хранящих внутри удивительно горячее, живое дыхание, и ощущал, как крупицы морозного воздуха тают между ними, уступая место осязаемому теплу. Она целовалась совершенно неумело, затаив дыхание, и эта её робость вдруг отозвалась в его груди острой, щемящей болью. Пьеро бережно запустил пальцы в её распущенные волосы, мягко фиксируя затылок и закрывая её от порывов ветра. А затем углубил поцелуй, медленно и настойчиво, но ни мига не навязывая ей свою силу. И Анастасия вновь ему ответила. Сперва испуганно, затем чуть смелее, приоткрывая губы навстречу его ласке; её тонкие пальцы судорожно легли ему на грудь, сминая плотное сукно кафтана.       Это было осязаемое физическое слияние двух изолированных миров, где хрупкость альвийки добровольно плавилась под уверенным, но мягким напором человека.       — Пьеро... — едва слышно выдохнула она, когда они с нежеланием оторвались друг от друга. Её щеки горели лихорадочным румянцем, и дыхание сбилось.       — Что, Анастасия? — он не отпускал её, удерживая за талию, чувствуя, как быстро бьётся её сердце под всеми слоями меха.       — Я ведь совершенно и не знаю, как это делается, — она попыталась тихо, смущённо рассмеяться, но в её светлых глазах всё ещё дрожала тревога. — То, что происходит сейчас между нами... Я ведь никогда прежде... И ни с кем.       Пьеро смотрел на неё сверху вниз, и на его суровом лице, помнящем интриги подземного королевства, проступила мягкая, тёплая улыбка. За свою человеческую жизнь, за те годы, что он провёл при дворе Ирмина, у него, разумеется, бывали женщины. И он прекрасно знал физику любви, знал вкус чужих губ и фальшивые светские ласки ему были более чем знакомы. Но весь этот прошлый опыт сейчас казался ему мёртвым, блёклым и абсолютно никчёмным. Ни одна женщина в мире не заставляла его сердце замирать от одного лишь вздоха.       — Тебе и не нужно знать, — негромко ответил он, осторожно убирая за ухо запутавшуюся прядь её белоснежных волос. — До этого дня я тоже был кем угодно: магом, советником, шпионом... Но едва ли был просто мужчиной, у которого есть то, ради чего стоит жить. Позволь мне... быть рядом.       Анастасия взглянула на него долгим, пронзительным взглядом, впитывая его слова со всей своей чуткостью. И в её глазах что-то окончательно изменилось. Тогда из них навсегда ушёл страх неприкаянности. Тогда была лишь их первая такая ночь, изумрудные реки северного сияния над головой и суровые, надёжные руки, которые больше её не отпустят.       — Тогда мы со всем справимся, — тихо, но с удивительной внутренней силой сказала она, пряча лицо у него на груди.

❆ ❆ ❆

      Это случилось не в ту же ночь, и не в следующую. Но это было неизбежно и уже предрешено.       Их тайные встречи продолжались, в тех же уединённых уголках сада, под теми же гулкими сводами пустынных галерей, в полумраке заброшенного крыла библиотеки, ставшей их любимой. Короткие и чувственные поцелуи стали их общим, необходимым ритуалом, но ни капли не приелись. Напротив, с каждым разом Пьеро находил в Анастасии что-то новое, заставляющее его, казалось, застывшее сердце биться быстрее: он подмечал, как она сладко вздрагивает, когда он мимолётно касается губами чувствительной кожи на её шее; как её изящные пальцы судорожно сжимаются на его плечах; как она тихо, надрывно выдыхает его имя, когда поцелуй становился глубже и требовательнее. Но дальше этих ласк они не заходили. Пьеро, как опытный и благородный мужчина, сознательно ждал, не желая торопить её чистоту, а Анастасия, казалось, медленно набиралась смелости перед неизведанным.       Тем временем, при дворе Белого Царя дела Пьеро продвигались с колоссальным трудом. Изнеженная альвийская аристократия не слишком охотно шла на нужный контакт с угрюмым чужеземцем. Пьеро неделями, по крупицам выстраивал нужные связи, выменивая информацию на редкие алхимические формулы и завоёвывая доверие советников. Но новости, которые он тайно получал лично от своих немногих верных людей из Каэнри'ах, становились всё безрадостнее. В шифрованных записках сквозило отчаяние: безумие короля Ирмина крепло, алхимики вскрывали всё новые пласты запретных глубин, и Пьеро с ужасом понимал, что кольцо неизбежности вокруг его родины сжимается всё крепче.       Смелость к Анастасии пришла неожиданно, именно в тот день, когда тяжесть этих мыслей стала для него почти невыносимой.       То был глухой вечер, поздний даже по меркам привыкших к полуночным балам альвов. Заполярный дворец погрузился в глубокий сон, укутанный морозной тишиной. Пьеро возвращался из архивных залов, где провёл несколько изнурительных часов над старыми картами северных границ — он отчаянно пытался найти гипотетический путь, лазейку в рельефе Тейвата, способную в будущем послужить коридором для спасения беженцев из Каэнри'ах. И ничего не находил.       Свинцовая усталость мёртвым грузом давила на его плечи. Свернув в слабо освещённое восточное крыло, чтобы сократить дорогу до своих гостевых покоев, Пьеро внезапно замер.       Дверь в личные комнаты Анастасии была слегка приоткрыта, выпуская в полумрак коридора узкую полосу золотистого света.       Он остановился, затаив дыхание. Сердце с силой ударило в рёбра, глухо и предупреждающе. Это было бы весьма неправильно, это было бы безрассудно. Слишком опасно для его роли — если кто-то из стражи альвов заметит чужеземного советника у спальни приближённой фрейлины, весь его план может рухнуть.       — Входи, — вдруг донёсся изнутри голос Анастасии. Тихий, но удивительно и кристально твёрдый, лишённый прежней робости. — Я ведь знаю, что ты стоишь там, Пьеро.       И он толкнул тяжёлую деревянную створку. Сдавшись вновь, или перед Анастасией, или перед самим собой, он вошёл к ней.       Её личные покои оказались куда скромнее, чем он ожидал от приближенной фрейлины Белого Царя. Никакой вычурной позолоты, никаких тяжеловесных гобеленов со сценами королевской охоты. Узкая деревянная кровать, застеленная пушистым белым мехом, пара раскрытых книг на лакированном столике да единственная толстая свеча в изголовье.       И она — в простом платье из тонкого, летящего шелка без жёсткого корсета, с распущенными белоснежными волосами, тяжёлыми волнами падающими далеко ниже пояса. Она стояла у морозного окна, но едва Пьеро переступил порог, как она медленно обернулась.       Их глаза встретились в этом уже теперь интимном полумраке.       Он молча закрыл за собой тяжёлую створку двери, нащупал пальцами кованую задвижку и запер её изнутри, окончательно отрезая их от всего остального Тейвата с его шпионами, интригами и безрадостными вестями.       Анастасия не шелохнулась, продолжая стоять у подоконника, но Пьеро острым взглядом уловил, как под тонкой тканью платья высоко и рвано поднялась её грудь. Глубокий, нервный вдох выдал её волнение.       — Я никак не могла уснуть, — тихо призналась она, и её мягкий голос согрел прохладный воздух комнаты.       — И я тоже не мог, — ответил он, делая первый шаг вперёд.       И в этих словах Пьеро соврал лишь отчасти. Он даже не пытался ложиться, но тяжёлый, изнуряющий сон не шёл к нему уже много ночей подряд — разум мужчины был слишком занят чертежами пограничных дорог и зашифрованными посланиями из утопающей в бедах Каэнри'ах.       Они замерли на расстоянии нескольких шагов друг от друга, словно не решаясь нарушить невидимую черту, за которой их прежняя жизнь навсегда прекратит своё существование. Дрожащее пламя свечи бросало мягкие блики на её лицо, сглаживая острые альвийские скулы. И суровый, умудрённый опытом маг вдруг поймал себя на щемящей мысли: Анастасия была ослепительно красива. Не той надменной, неприступной ледяной красотой, которой кичились иные альвы на балах, она была красива своей живой, беззащитной, глубоко человеческой теплотой. От этого внезапного осознания у него вновь перехватило дыхание.       — О чём ты сейчас думаешь, Пьеро? — едва слышно спросила Анастасия, внимательно вглядываясь в его застывшее лицо.       — О том, что мне ни в коем случае не следовало сюда приходить, — честно ответил Пьеро, и в его голосе прорезалась суровая мужская серьёзность. Он понимал, какова цена ошибки для них обоих.       — Но ты всё же пришёл, — Анастасия сделала ответный шаг, и полы её легкого шёлкового платья едва заметно коснулись его высоких сапог, а в её светлых глазах задрожали нежность и абсолютное, безграничное доверие к нему. — Значит, именно так и следовало поступить.       Она первая сократила оставшееся расстояние. Подошла, не плавно, не с напускной грациозностью, а как-то совершенно по-земному, твёрдым шагом человека, принявшим окончательное решение. Анастасия остановилась вплотную к Пьеро, нарушая все мыслимые запреты. Её макушка едва ли доставала ему до подбородка; девушке пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его строгое, по-прежнему застывшее лицо.       — Я хочу, чтобы ты остался, — тихо, но поразительно уверенно произнесла она, не прекращая его удивлять. — Со мной... Сегодня.       Пьеро медленно поднял ладонь, бережно прижимая тыльную сторону пальцев к её щеке. Фарфоровая кожа её была прохладной, но под своими подушечками он отчётливо почувствовал лихорадочный, частый стук пульса — кровь в её жилах билась почти бешено. Это осязаемое возбуждение Анастасии мгновенно прокатилось глухой волной жара в его собственном теле.       — Ты ведь действительно понимаешь, что это значит, Анастасия? — хрипло спросил он, и его ромбовидные зрачки потемнели, фиксируя каждый миллиметр её лица.       — Понимаю.       — Обратного пути для нас... уже не будет.       — Я больше не хочу обратно, Пьеро.       Она резко подалась вперёд, целуя его сама, и этот раз в её ласке не осталось прежней робкой невинности, что была на заснеженном мосту; поцелуй вырос в требовательный, почти отчаянный порыв, сметающий любые барьеры. Её тонкие пальцы судорожно вцепились в жёсткий ворот его кафтана, сминая дорогую ткань и изо всех сил притягивая мужчину к себе. Пьеро не смел ей не ответить. Суровый самоконтроль, который он выстраивал годами, в очередной раз рассыпался в прах от вкуса её губ. Он глухо, утробно простонал, углубляя поцелуй до предела, и ладонями, властно и несдержанно, подхватил её под бёдра.       Тонкий шёлк её платья скользнул под его пальцами, обнажая округлую, упругую гладкость тела. Пьеро легко, одним движением усадил её хрупкое тело на край деревянного стола, прямо в круг золотистого света от масляной лампы. И тогда Анастасия судорожно развела колени, впуская его в пространство между своими бёдрами и теснее прижимаясь к его паху через тонкие слои одежды. Дрожащее пламя высокой свечи испуганно качнулось от их резкого движения, отбрасывая на бревенчатую стену две сплетённые тени.       Они целовались долго и жадно, взахлёб, опаляя друг друга до головокружения. Его ладони беспрепятственно блуждали по её телу, скользя по изгибу спины, очерчивая узкую талию и гладкие плечи. Пьеро щедро одаривал её ласками, уверенно и требовательно сжимал кожу, запоминая каждый дюйм. Вопреки его ожиданиям, Анастасия под его пальцами не казалась сейчас хрупкой фарфоровой статуэткой, он отчётливо ощущал упругие мышцы, натренированные частой верховой ездой и благородным альвийским фехтованием. Вековая кровь альвов даровала ей не только бессмертие, но и скрытую силу.       — Развяжи... — прерывисто прошептала она, нетерпеливо поведя обнаженным плечом.       Шёлковое платье держалось на хитросплетении тонких завязок. Пьеро справился далеко не сразу — его пальцы, куда больше привыкшие к стали, сейчас мелко дрожали и не слушались. Анастасия тихо, невероятно нежно рассмеялась от этой его непривычной мужской неловкости и скользнула своими прохладными пальцами поверх его рук, помогая распутать узлы.       Её короткий смех мгновенно оборвался, когда шёлк тяжелой волной соскользнул с её плеч и груди вниз, собираясь складками на бедрах. Прохладный ночной воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, заставив девушку судорожно вздохнуть, а её соски мгновенно затвердеть.       Анастасия осталась практически обнажённой. Её кожа казалась почти что прозрачной из-за своей белизны, и пламя свечи за её спиной безжалостно дразняще подсвечивало её кожу, обводя ярким золотом соблазнительные контуры её тела: изящные изгибы бедер, тонкую линию талии и небольшую, высокую грудь. Пьеро вновь замер, его зрачки расширились от этого невыносимо чарующего зрелища.       — Что такое? Что-то... не так? — едва слышно спросила она, и под его пристальным взглядом грудь её рвано вздымалась.       — Ты ослепительно прекрасна, Анастасия, — хрипло отозвался он, чувствуя, как внизу живота завязывается тугой узел желания. — Я хочу навсегда запомнить тебя такой.       — Ты ещё запомнишь. Обязательно. Но позже... — в её голосе прорезалась смелая, пьянящая нота. — А сейчас...       Она резко потянула за воротник его кафтана, заставляя этого сурового мужчину склониться к ней, и горячо поцеловала его в яремную впадину на шее — туда, где судорожно и часто бился его человеческий пульс. Пьеро шумно, сквозь зубы выдохнул от этой ласки. Терять необходимый контроль больше было нельзя. Он собственническим движением подхватил её легкое тело на руки.       Старая деревянная кровать приняла их глухим скрипом и мягкостью пушистого меха. Пьеро навис над ней, тяжело опираясь на локти по обе стороны от её головы, чтобы ни в коем случае не придавить её своим весом. Он долго, жадно смотрел сверху вниз: на белоснежные волосы, разметавшиеся по подушке, на приоткрытые, влажные от поцелуев губы и на острые ключицы, выступающие под нежной кожей.       Анастасия уверенно выдержала этот тяжелый, до предела наполненный желанием мужской взгляд. В золотистом сиянии свечи она была абсолютно обнажена для него, безупречна, сияющая альвийка, решившая отдать свою невинность в руки смертного изгнанника.       Он вновь забыл, как дышать. Его взгляд, тяжёлый и опаляющий, продолжал скользить по плавным линиям её обнажённого тела, жадно впитывая каждую деталь.       — Теперь твоя очередь, Пьеро, — негромко произнесла Анастасия, и в её светлых глазах, подёрнутых дымкой желания, проступила поразительная женская смелость. — Я тоже хочу видеть тебя. Всего тебя.       Пьеро выпрямился, одним резким движением сорвал с себя кафтан, а следом и плотную рубашку, отбросив их на дощатый пол. Анастасия затаила дыхание. Перед ней предстал смертный мужчина во всей своей суровой, зрелой силе: с широким разворотом плеч, рельефными мышцами груди и торса, изрезанными линиями старых ожогов от запретных алхимических реактивов.       Она медленно протянула прохладную ладонь и коснулась подушечками пальцев самого свежего, уродливого шрама на его левом боку — глубокого следа от клинка королевской стражи Ирмина. Пьеро крупно вздрогнул, когда её нежные пальцы очертили неровные края повреждённой кожи.       — До сих пор больно? — прошептала она, поднимая на него глаза, вновь полные щемящей нежности.       — Теперь нет, — хрипло отозвался он.       — А здесь? — её тонкие пальцы плавно скользнули выше, лаская рельеф груди, очерчивая ключицу и поднимаясь к напряжённому плечу, заставляя его кожу покрыться мелкой дрожью возбуждения.       — Здесь... да, — выдохнул Пьеро, и его ромбовидные зрачки сузились до предела. — Но не от раны, Анастасия. Из-за тебя.       Она всё поняла без лишних слов. Подтянувшись на мягком меху на кровати, Анастасия скользнула всем своим обнажённым, гибким телом вверх, навстречу ему. А затем склонилась и благоговейно прижалась горячими губами к шраму на его боку. У Пьеро судорожно перехватило дыхание, он прикрыл глаза.       Весь огромный, катящийся в бездну Тейват в эту секунду сузился до одной-единственной точки — до влажного, невыносимо нежного прикосновения её губ к его израненной человеческой коже. Его ладони опустились на её обнажённую талию, собственнически сжимая упругую кожу, притягивая ещё ближе к своему пылающему телу.       И дальше всё понеслось ещё быстрее. Пьеро покрывал её тело горячими, влажными поцелуями, медленно спускаясь от изящных плеч к небольшой, упругой груди. Его губы ласкали её живот, очерчивали выдающиеся косточки таза и каждый соблазнительный изгиб её бёдер. Анастасия лихорадочно выгибалась под его губами, закинув руки за голову и до предела натягивая простыни пальцами. Она надрывно и сладостно стонала всякий раз, когда он безошибочно находил её самые чувствительные места: нежную кожу за заострённым альвийским ушком, впадинку у ключицы и предельно нежную внутреннюю сторону бедра.       Он был невыносимо осторожен, сдерживая собственное пылающее желание изо всех сил. Она же — ведома чистой, не знавшей преград страстью своей юности, была нетерпелива.       — Пьеро... — задыхаясь, выдохнула она, и в её затуманенном взоре отразилось пьянящее возбуждение. — Пожалуйста, не жди.       — Я никогда не посмею сделать тебе больно, Анастасия, — хрипло пообещал он, и на его лбу выступили капли пота от тяжёлого самоконтроля.       — Я знаю, — она судорожно обхватила его за шею, увлекая вниз, прижимаясь всем своим обнажённым жаром к его торсу. — И я верю тебе. Поэтому... не жди больше.       Избавленный от одежд, полный своим желанием, и помнящий своё обещание, Пьеро вошёл в неё — единым и плавным, глубоким движением, бережно давая её хрупкому телу привыкнуть к незнакомым и плотным ощущениям. Он замер на самом пике их слияния, физически чувствуя, как её узкое, горячее лоно судорожно и часто сжимается вокруг него, пульсируя от возбуждения. Анастасия была такой настоящей в его руках. Самой прекрасной в его руках. И она громко, рвано всхлипнула, уткнувшись носом в его плечо. Но в этом звуке не было боли от потерянной невинности, лишь первозданное потрясение от ошеломляющей полноты ощущений. От осознания того, что их изолированные миры наконец-то разрушились и они безвозвратно стали единым целым посреди засыпающей Снежной.       И тогда он начал двигаться внутри неё — сперва плавно и размеренно, неотрывно глядя прямо в её светлые глаза, в которых сейчас плескалось жидкое золото от пламени свечи, подчёркивая её страстность. Анастасия чутко, инстинктивно отвечала на каждый его толчок, послушно подаваясь всем телом навстречу его бёдрам. Её прерывистое дыхание смешивалось с его хрипами, а тихие женские стоны с каждым новым движением становились всё громче, свободнее, заполняя собой полумрак запертой комнаты.       Ведомая пьянящим пиком ощущений, она судорожно обхватила его своими стройными ногами за торс, притягивая мужчину ещё глубже, до самого упора. От этой запредельной, плотной близости Пьеро утробно, глухо зарычал сквозь стиснутые зубы. Горький человеческий опыт и хвалёный каэнрийский самоконтроль окончательно покинули его разум, уступая место первобытному, ослепляющему вожделению перед ней.       Они двигались в едином, рваном ритме, непохожие на искушённых любовников со стажем, но похожие на двоих созданий разной природы, которые идеально, до мельчайшего пазла подошли друг другу. Влажная от выступившего пота кожа скользила и тёрлась о шёлковые складки сброшенного платья и пушистый белый мех кровати. Ритм их тел то ускорялся до лихорадочного темпа, то замедлялся, превращаясь в тягучую, невыносимо сладкую пытку. На самом пике наслаждения Пьеро шептал ей прямо в губы что-то бессвязное, горячее, бесконечно нежное — слова, которых он никогда в жизни ни одной женщине не говорил и не сказал бы, — а Анастасия жадно целовала его в ответ, бережно стирая эти признания с его губ своим дыханием.       Чистейшие наслаждение накатило на них сокрушительной, горячей волной. Сперва оно беспощадно захлестнуло Анастасию: её тело судорожно выгнулось тонкой струной на подушках, пальцы до боли впились в его плечи, и она громко, тонко вскрикнула, когда её лоно вокруг него сжалось в затяжном, пульсирующем экстазе первого в её жизни оргазма. Пьеро неизбежно последовал за ней всего через несколько мгновений. Теряя остатки сил, он сделал последний, глубокий толчок и излился глубоко внутри неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи и заглушая свой собственный, глухой стон в её прекрасных длинных волосах.       Оглушительная тишина опустилась на комнату точно так же, как свежий снег за окном. Мягко и глухо, правильно.       Они лежали в предрассветных сумерках, тесно переплетясь уставшими ногами под тяжёлым меховым покрывалом, и шумно, прерывисто дышали, приходя в себя. Пьеро бережно, успокаивающе гладил её по разметавшимся влажным волосам, а Анастасия, согретая его человеческим теплом, лениво и доверчиво чертила пальцем замысловатые невидимые узоры на его широкой, изрезанной шрамами груди. И он прикрыл глаза, чувствуя, как её мерное сердцебиение у его рёбер заглушает весь остальной, сейчас не столь значимый мир.       — Теперь между нами всё совершенно иначе, — едва слышно прошептала Анастасия, уютно устраивая подбородок на его плече.       — Верно, — ровно согласился Пьеро, лениво перебирая пальцами пряди её волос. — И назад дороги нет.       — Ты жалеешь об этом, Пьеро? — Анастасия приподняла голову, заглядывая в его лицо с робкой надеждой.       — Я жалею лишь об одном, — Пьеро повернулся к ней, и его суровый взгляд непривычно смягчился. — О том, что все мои сорок лет жизни ушли на бездушные алхимические формулы и подземные архивы, на служение слепым безумцам... Я жалею о том, что не встретил тебя гораздо раньше.       Анастасия полностью приподнялась на локте, меховое покрывало соскользнуло, обнажая её хрупкие ключицы и изящное плечо. В умирающих, дрожащих отсветах догорающей свечи её лицо стало удивительно серьёзным, собранным и взрослым. Мягкая девичья неприкаянность уступила место непоколебимой решимости.       — Ты всё ещё намерен во что бы то ни стало спасти Каэнри'ах? — тихо спросила она.       Пьеро замер, внимательно её разглядывая. Этот вопрос, заданный в постели после ночи безумной страсти, мгновенно вернул его к суровой реальности. Но перед её кристальной честностью он не мог лукавить.       — Намерен, — глухо отозвался он. — Я обязан вытащить свой народ из той бездны, в которую его толкает безумный король. Даже если они считают меня предателем.       — Значит, мы сделаем это вместе, — твёрдо произнесла Анастасия, и её пальцы собственнически легли на его широкую грудь, прямо поверх старого шрама от клинка. — Отныне твоя война — это моя война, Пьеро. Ты и я. Мы обязательно найдём лазейку на этих северных границах. Мы заставим этот холодный мир тебя выслушать.       Суровый маг почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком. Едва ли хоть одна живая душа в Тейвате предложила бы ему разделить с ним его неподъёмный, заведомо проигранный рок. Пьеро молча притянул её к себе, крепко прижимая податливое тело ближе, и запечатлел долгий поцелуй на её лбу. Едва ли хоть одна душа в Тейвате заставила бы его так бесповоротно и окончательно влюбиться. И каждым своим взглядом и словом Анастасия покоряла его всё сильнее.       — Вместе, — хрипло повторил он её клятву, пряча лицо в густоте её волос.       Высокая свеча в изголовье испустила последнюю тонкую струйку дыма и окончательно погасла. Комнату затопила плотная предрассветная темнота. Они уснули под глухой, убаюкивающий шёпот разыгравшейся за витражным окном метели. И впервые, за уже ставшими бесконечными месяцы изнурительного побега, Пьеро не видел во сне, как рушатся чёрные камни подземной столицы и как падает в бездну династия Чёрного Солнца. Он не видел, как рушится его любимая родина.       Впервые его сон охраняло чужое, ставшее родным, и такое нежное бессмертие.       То утро, уже позднее, пришло серым и тихим, начисто лишённым привычных теней.       Пьеро проснулся первым. Свеча в изголовье, давно истлевшая до основания, и комната, потонувшая в холодном сумеречном свете, лениво сочащемся сквозь толстый слой наледи на окне. Анастасия спала рядом. Доверчиво свернувшись клубком под тяжёлым меховым покрывалом, она уткнулась носом в его плечо, дыша ровно, глубоко и безмятежно. Её распущенные пряди разметались по подушке, переплетаясь с его волосами, как вечное альвийское переплелось с мимолётным каэнрийским.       Он лежал абсолютно неподвижно, затаив дыхание и боясь неосторожным движением потревожить её чуткий сон. Пьеро просто смотрел в потолок, где блёклые утренние блики лениво ползли по деревянным балкам.       Что-то и впрямь безвозвратно изменилось. Не в огромном Тейвате за порогом этой комнаты, но в нём самом.       Каждое утро последних долгих месяцев он просыпался с одной неизменной, выжигающей мозг мыслью о судьбе Каэнри'ах. Перед его мысленным взором мгновенно вставали рушащиеся базальтовые башни подземной столицы, безумный, слепой король Ирмин и первородная тьма Бездны, которая с каждым днём подбиралась к жителям всё ближе. Эта тревога была первой, она настигала его раньше, чем он успевал открыть глаза. И она мёртвым сланцевым камнем лежала в его груди, сдавливала лёгкие и не позволяла дышать полной грудью.       Сегодня этого камня он не ощутил.       Вместо привычной обречённости внутри него расцветало совсем другое чувство — тёплое и невероятно хрупкое, почти пугающее своей абсолютной новизной. Пьеро лежал, чутко прислушиваясь к мягкому свисту ветра за окном и к её мерному, греющему дыханию у своего плеча. И мужчина, чья жизнь уже перевалила за половину отведённых лет, впервые с покорностью думал о том, что готов отдать все драгоценности мира, лишь бы слышать этот тихий выдох каждое своё утро. До самого конца своих человеческих дней. Сколько бы их, отмеренных скупой судьбой Тейвата, ему ни осталось рядом с её вечностью.       Она едва заметно пошевелилась у его плеча. Длинные белые ресницы дрогнули, а губы тронула слабая, заспанная улыбка, ещё до того, как Анастасия окончательно открыла глаза.       — Мне кажется, или ты снова пытаешься изучить меня взглядом? — сонно прошептала она, не поднимая головы с его груди.       — Пытаюсь, — согласился он, мягко очерчивая пальцами линию её обнажённого плеча.       — И как же давно?       — Достаточно, чтобы запомнить каждое движение твоих ресниц.       — Лжец... — она тихо рассмеялась, и этот утренний звук заставил его сердце пропустить удар. — Твоё дыхание было слишком тяжёлым и мерным. Я отчётливо слышала, что ты спал, Пьеро.       — Спал, — не стал отпираться он, и тоже позволил себе лёгкую усмешку. — Но даже во сне мой разум был занят исключительно тобой.       Она потянулась под тяжёлым меховым покрывалом, гибко, всем телом, а затем прильнула к нему ещё теснее, доверчиво пряча лицо в изгибе его шеи. Он крепко обнял её, зарываясь носом в макушку. От её волос по-прежнему пахло чистым морозным воздухом, хвоей и теперь — их общим, осязаемым ночным теплом.       Они долго лежали в звенящей утренней тишине, и эта тишина была полна абсолютного покоя, в ней не было и тени ожидания неизбежной катастрофы.       — Солнце уже высоко, — негромко произнёс Пьеро, нарушая их уединение. — Такому шпиону и советнику как я не полагается задерживаться в спальнях придворных фрейлин. Если нас увидят вместе...       — Обязательно увидят, — легко согласилась Анастасия, перебирая пальцами меховую ткань. — Рано или поздно этот дворец узнает всё. Наш мир слишком тесен для больших тайн. Но точно не сегодня, Пьеро. Слуги Белого Царя ещё не заходили в это крыло.       Анастасия слегка приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз, пристально и серьёзно, мгновенно растеряв всю утреннюю негу. В её светлых глазах словно больше не осталось девичьей робости.       — Твоя каэнрийская гордость ведь не велит тебе отступить после этой ночи? — тихо спросила она, вплетая в вопрос всю свою зреющую женскую проницательность.       Пьеро притянул её за талию обратно к себе, не позволяя отстраниться ни на сантиметр. Его ромбовидные зрачки потемнели от вернувшейся густой нежности.       — Моя гордость осталась в тронном зале Ирмина, Анастасия, — хрипло отозвался он. — А здесь я нашёл то, ради чего готов переписать саму судьбу. Свою или всего мира мне неважно.       Вместо ответа она поцеловала его, медленно и глубоко, с неторопливой нежностью.       — Я не умею сомневаться в сделанном выборе, — произнесла она ему в губы. — Этому цинизму и фальши меня так и не смогли научить при дворе Белого Царя. Моё слово остаётся неизменным, Пьеро.

❆ ❆ ❆

      Дни и месяцы потекли в совершенно ином, пьянящем ритме.       Они всё так же пересекались в парке, в архивных залах и на заброшенных галереях. Но теперь между ними пульсировало новое, осязаемое знание — знание их тел, запахов и надрывных звуков, которые они жадно срывали друг с друга в глухой ночной темноте спальни. На людях они больше не выдерживали искусственную дистанцию. Когда они вместе склонялись над пожелтевшими фолиантами, Пьеро уверенно клал широкую ладонь ей на колено под массивным дубовым столом, чувствуя её тепло. Анастасия мимолётно, едва уловимо для чужих глаз касалась подушечками пальцев его запястья — и от этой скрытой ласки у умудрённого опытом мужчины, как у юнца, на секунду перехватывало дыхание.       Глухими ночами он тайно пробирался в её покои, или она — в его скромную комнату на окраине. Они никогда не договаривались об этих часах заранее, но их обострившиеся чувства подсознательно подсказывали, в какую именно минуту нужно толкнуть приоткрытую створку двери.       Они занимались любовью, исступлённо, до изнеможения, словно пытались до капли вычерпать то гнетущее одиночество, что копилось в них годами. Пьеро изучил каждую интонацию её голоса на самом пике физического наслаждения — этот сдавленный, хриплый женский вскрик, почти беззвучный, потому что за тонкими стенами восточного крыла в любой момент могла замереть стража. Анастасия же узнала, что в короткие часы забытья Пьеро мечется и глухо разговаривает во сне. Он бредил на древнем каэнрийском наречии, которого она не понимала, но которое в его устах звучало как суровая, отчаянная молитва обречённого человека.       В этом застывшем мире Снежной они были счастливы по-настоящему. Это было их личное, украденное у богов мгновение, которое в их восприятии разрасталось до масштабов вечности. Пьеро все чётче осознавал, что больше не хочет и не сможет иначе. И однажды он решился.       Но с серьёзного намерения его сбил отдалённый раскат грядущего шторма, донёссшийся до него хмурым февральским вечером.       В свои гостевые покои Пьеро вернулся за полночь, измотанный тяжёлым приёмом у советников Белого Царя. На письменном столе, прямо поверх чертежей северных дорог, его ждал крошечный обрубок пергамента, запечатанный чёрным алхимическим воском — личный шифр его выживших сторонников из подземной столицы.       Разломив печать, Пьеро пробежал глазами по неровным строкам. В записке не было особой паники, его люди привыкли к сухому изложению фактов, но всё же содержание заставило его нахмуриться. Вести с родины говорили о том, что трещина между привычным порядком Тейвата и запретными глубинами медленно, но неуклонно расширяется. Король Ирмин всё реже покидает свои внутренние покои, передавая власть радикальным алхимикам, а в лабораториях Рейндоттир начали фиксировать первые необъяснимые аномалии, с которыми наука уже справляется с трудом. Тёмная магия Бездны, доселе бывшая своенравным, но инструментом, начала проявлять собственную, пугающую волю.       Пьеро медленно сжал пергамент в кулаке, задумчиво глядя на огонь в камине. Катастрофа не стояла у ворот прямо сейчас. Политический и оккультный кризис его родины обещал быть затяжным — это гниение могло длиться годами, шаг за шагом подтачивая устои безбожного королевства.       Времени было в обрез, но у него ещё оставался призрачный шанс. Возможно, несколько лет. Достаточно времени, чтобы попытаться сделать то, что казалось невозможным: укрепить своё влияние при дворе Белого Царя, убедить местную военную элиту в реальности угрозы и склонить Снежную к тайному, спасительному союзу с Каэнри'ах против безумия Ирмина. Это была колоссальная, выматывающая дипломатическая война, в которой ему нужно было успеть победить в одиночку.       Пьеро обернулся и посмотрел в сторону восточного крыла, где были покои Анастасии. Теперь он чётко понимал, что обязан выстоять. Ради своей гибнущей родины, ради этой светлой, доверившейся ему женщины, и ради того хрупкого будущего, которое он твёрдо вознамерился защитить, официально объявив её своей женой перед лицом всего Тейвата, если понадобится. Он должен был успеть так много.       Это началось в зимнем саду. Снова в их потайном, заметённом сугробами убежище у того самого старого мраморного фонтана. То был поздний, морозный вечер. На иссиня-чёрном небесном своде лениво разворачивалось грандиозное северное сияние, ползущее над шпилями столицы пульсирующими змеями. Анастасия стояла у обледеневшей чаши, глубоко закутавшись в пушистые меха, и заворожённо всматривалась в холодные звёзды Тейвата.       Пьеро подошёл бесшумно. Его плечи вновь ломило от усталости после очередного изнурительного дня: придворные интриги альвов становились всё удушливее, местная знать начала плести свои заговоры против чужестранца, а тайные шифры с родины приносили лишь новые свидетельства затяжного, неизбежного гниения. Его разум был перегружен расчётами и политическими рокировками, но в тот миг, глядя на её силуэт, Пьеро чувствовал, как к нему возвращаются силы. Разум его не был во власти сердца — напротив, эта женщина давала ему ту необходимую опору, благодаря которой он был готов до конца вести свою дипломатическую войну.       Он подошёл сзади, бережно и уже так привычно обнял её за плечи и притянул к своей груди.       — Выходи за меня, Анастасия, — негромко, но очень веско произнёс он, нарушая тишину сада. — Стань моей женой перед лицом этого неба.       Она мгновенно замерла в его руках, согретая внезапным теплом. И молчание повисло между ними, наполняясь лишь свистом ветра и тихим шорохом хрустальных ветвей над головой.       — Ты действительно готов пойти на это, Пьеро? — сдавленно спросила она наконец.       — Я никогда в своей жизни не был настроен решительнее.       Анастасия медленно повернулась в его руках, оказываясь лицом к лицу. Пьеро всматривался в её безупречные черты и видел в её глазах то, чего не видел раньше: экзистенциальный страх напополам с робкой, отчаянной надеждой.       — Мой род слишком близок к престолу Белого Царя, Пьеро, — её голос слегка дрожал от волнения. — Обязанности перед короной и древний долг связывают меня по рукам и ногам. Я принадлежу этому миру интриг, я не смогу быть просто женой, укрытой в тени.       — И я прекрасно понимаю это.       — ...и наш угасающий, гордый народ никогда не примет этот союз, — продолжение её слов прозвучало с горькой проницательностью. — При дворе тебя уже почти ненавидят за твой острый ум и влияние на Царя. Для них ты навсегда останешься опасным чужаком. Изгнанником из безбожной Каэнри'ах. Магом, чьи цели им непонятны. Они сделают всё, чтобы разрушить твою жизнь здесь...       — Я знаю это, Анастасия. Знаю лучше, чем кто-либо другой.       Пьеро медленно поднял ладони и бережно взял её бледное лицо в руки, согревая её скулы и пальцами убирая прядь волос. Его глаза оставались абсолютно серьёзными, хоть в груди и нехотя тянуло от её правдивых слов.       — Но я прошу руки не у альвийской знати, — хрипло, непреклонно отрезал он, фиксируя её взгляд. — И я запрашиваю верность не у советников Снежной. Я прошу тебя. Тебя одну.       Анастасия долго всматривалась в его строгое лицо, впитывая эту суровую мужскую решимость. И Пьеро физически почувствовал, как в её глазах, в его любимых глазах, окончательно тает тот самый лёд неприкаянности, которым она так долго отгораживалась от фальшивого двора и гнетущего одиночества. Этот страх сдавался, уступал место великой и спасительной, самой нерушимой силе. Перед ним стояла она, его невеста, его будущая жена, готовая разделить с ним любой грядущий катаклизм.       — Да, — с решительностью выдохнула Анастасия, накрывая его ладони своими пальцами. — Да, Пьеро. Я согласна.       Он поцеловал её, глубоко и собственнически, до сладкого головокружения в груди, поцеловал как будущую жену. Анастасия тихо, прерывисто рассмеялась ему прямо в губы, едва они оторвались друг от друга.       — У нас обязательно будет свадьба, Пьеро, — проговорила она, отдышавшись и преданно заглядывая в его потемневшие зрачки. В её глазах зажёгся робкий, мечтательный огонёк юности, не знавшей потерь. — Самая настоящая! Пышная, вопреки всем кислым минам старейшин альвов. С сотнями званых гостей, старинной музыкой альвов и огненными фейерверками над полярным небом...       — Но тебе ведь не слишком по душе все эти яркие огни, — он мягко усмехнулся.       — Ещё больше мне не по душе та мёртвая тишина, в которой задыхается этот дворец, — поправила она, утыкаясь щекой в его грудь. — А рядом с тобой мне внезапно нравится абсолютно всё. Даже эти глупые огни.       Пьеро промолчал, лишь крепче сжал её в своих объятиях под реками северного сияния, чувствуя, как её трепетное сердце бьётся в унисон с его собственным, ровно и бесконечно верно. Он знал, что этот светский праздник будет стоить ему сотен новых интриг с аристократией Снежной, но сейчас, укутанный её нежностью, он был готов выдержать любой бой.       — Я хочу, чтобы ты носила это, — тихо произнёс он, мягко освобождая её из объятий.       Пьеро потянулся во внутренний карман камзола и бережно извлёк на свет тонкое, потемневшее от времени кольцо. Отрезанное от общей магии Тейвата, оно было отлито в подземных кузнях из редкого тёмно-серого базальта и украшено искусной, строгой гравировкой в виде остроконечной звезды династии Чёрного Солнца. Это было его последнее родовое кольцо, единственная уцелевшая вещь, которую он хранил как память о днях своего величия в Каэнри'ах и унёс с собой в изгнание.       Анастасия затаила дыхание, глядя на древний артефакт безбожного королевства.       Пьеро бережно взял её ладонь и медленно скользнул базальтовым кольцом по её тонкому безымянному пальцу. Оно село идеально, словно кузнецы Каэнри'ах веками ковали его именно для этой женщины. Контраст между её фарфоровой кожей и чёрным камнем выглядел пугающе красиво.       — Это знак моей верности и преданности, Анастасия, — хрипло, но непреклонно произнёс он, целуя её пальцы поверх камня. — Отныне моё прошлое и моё будущее принадлежат только тебе.       Она не отстранилась от чужеземного чёрного камня. Лишь прижалась к Пьеро, вновь и вновь принимая его рок как свой собственный. И сияние над их головами на секунду вспыхнуло ярче, словно благословляя этот запретный, но самый чистый союз на крайнем севере Тейвата.

❆ ❆ ❆

      Время здесь словно текло по своим правилам. В Снежной не существовало привычной смены сезонов, только монотонная вечная зима, бесконечный хрустящий снег да редкие блёклые рассветы, которые не столько дарили свет, сколько лениво меняли жемчужный оттенок неба на нежно-розовый. Прошедшее после их помолвки время слилось в единый поток незаметно. Пьеро полностью привык к этому ритму. Рядом с Анастасией время для него вообще утратило свой давящий человеческий смысл — отныне оно измерялось не календарными датами, а её доверчивыми ночными прикосновениями и долгими, сокровенными разговорами до рассвета.       В её нежных объятиях он стал постепенно забывать, каково это — просыпаться в лихорадочном ожидании неминуемой катастрофы.       Он действительно почти забыл.       Новость застала его врасплох хмурым утренним часом, хотя подсознательно он давно должен был быть к этому готов. Анастасия встретила его на выходе из Заполярного дворца и молча взяла за руку, как-то совершенно иначе, крепко, с затаённым трепетом. Потянув за собой, она отвела его в самую глубь их потайного заснеженного сада, подальше от бдительных ушей стражи.       — ...у нас будет ребёнок, — отчётливо произнесла она, останавливаясь у старой мраморной чаши и выдыхая от волнения. — Наш с тобой ребёнок, Пьеро.       И Пьеро запомнил каждую малейшую деталь этого мгновения на всю оставшуюся жизнь.       Редкие крупные снежинки, оседающие на её изящно собранных волосах и не тающие, клубящийся пар от её дыхания. И её чистые глаза цвета зимнего неба, в которых сейчас плескалось ослепительное, невозможное счастье, напополам смешанное с робким страхом перед великой тайной материнства.       Пьеро стоял неподвижно. Его хвалёный аналитический разум, способный просчитывать ходы на шахматной доске Тейвата, в секунду отключился. Молчание странно затянулось.       — Ты... не рад этому? — едва слышно спросила она, и в её голосе скользнула уязвимая, болезненная нота.       Вместо слов Пьеро медленно и церемонно опустился перед ней на колени. Он бережно, но уверенно перехватил её ладони в свои и крепко прижался к базальтовому родовому кольцу на её пальце лбом.       — Я счастлив, Анастасия, — глухо отозвался он, и его сердце забилось с неистовой силой. — Так безумно рад, что у меня перехватывает дыхание. Ты сделала меня самым счастливым.       Она без колебаний опустилась на колени прямо рядом с ним в снег, не думая о том, что их может заметить спесивая дворцовая знать. Анастасия крепко обняла его за плечи, изо всех сил прижимая этого мужчину к себе.       — ...я до последнего боялась признаться тебе, — судорожно прошептала она ему в шею.       — Почему же, моя родная? Моя самая нежная...       — Потому что я ведь знаю, как безрадостны вести с твоей родины. Теперь... теперь всё для нас станет в сто крат сложнее и опаснее.       Пьеро медленно поднял голову, всматриваясь в её лицо со следами хрустальных слезинок, светящееся и испуганное одновременно. Горькие слова Анастасии мгновенно вернули его к реальности. Она была абсолютно права. Тучи над Каэнри'ах за эти годы сгустились до предела: тайные донесения шпионов говорили о том, что безумие короля Ирмина вошло в терминальную стадию, а запретная химия начала разъедать саму ткань пространства. Дипломатическая война Пьеро при дворе Белого Царя продвигалась медленно, аристократия Снежной по-прежнему противилась союзу с безбожным государством, а времени до финального коллапса оставалось всё меньше.       И к этой удушающей тревоге в груди Пьеро примешалось новое, тяжёлое чувство вины. Он обрёл здесь, на севере, далеко от родины, невозможное счастье, пока его страна медленно истекала кровью под землёй. И теперь у них родится дитя-полукровка. Беззащитный ребёнок, несущий в себе часть Каэнри'ах, которую Небесный Порядок всё злее считывает за грех лишь за факт самого существования. Пьеро понимал, какую мишень он только что повесил на спину своей любимой женщины и их будущего первенца.       Но пути назад не было. Иной путь он бы не избрал.       Ответственность мужчины, а теперь и будущего отца, ещё сильнее покрыла сталью его характер.       — Всё станет сложнее, — твёрдо согласился он, и его зрачки сузились с непреклонной решимостью. — Но это ничего не способно изменить. Отныне я бьюсь за двоих. Я защищу вас обоих вопреки любой буре Тейвата. От людей и от богов, если придётся. Я с тобой, навсегда.       Анастасия улыбнулась. По-настоящему, своей самой редкой, обезоруживающей улыбкой, которая делала её не гордой наследницей древнего аристократического рода, а просто любящей, беззащитной женщиной в его глазах. Его женщиной. Матерью его ребёнка.       — Навсегда, Пьеро, — эхом повторила она его обет, крепче затягивая кольцо рук на его шее.       Уже в надёжной тишине её личных покоев, они проговорили до глубокой ночи.       — У него обязательно будут твои глаза, Пьеро, — тихо произнесла Анастасия, ладонью очерчивая контур его лица.       — ...эти звёздные зрачки? — на его строгих чертах проступила тень. — Это клеймо Каэнри'ах, Анастасия. Суровое наследие... Я далеко не уверен, что этот признак можно назвать даром.       — Но для меня это дар, — она мягко, но непреклонно покачала головой. — Твои глаза — первое, что я выделила среди безликой толпы в бальном зале Заполярного дворца.       — А я-то наивно полагал, что тебя привлекла моя угрюмая замкнутость и пугающая бледность изгнанника, — на его губах мелькнула редкая, тёплая усмешка.       — И это тоже, — Анастасия шутливо коснулась плечом его груди, устраиваясь удобнее. — Но глаза в самую первую очередь.       Пьеро тихо рассмеялся, этот низкий грудной звук разорвал тишину комнаты. Он бережно склонился и оставил долгий поцелуй на её виске.       — В таком случае ушки нашего ребёнка должны быть исключительно твоими... — негромко отозвался он, перебирая пальцами пряди её волос. — Изящные и заострённые.       Они ненадолго замолчали. За обледеневшим витражным окном завывала глухая полярная метель, напоминая о суровости внешнего мира. Нарастающий политический кризис и затяжное гниение его родины не давали Пьеро забыть о мерах предосторожности. Его разум мгновенно вернулся к расчётам.       — Нам придётся скрыть твою беременность от двора, — глухо произнёс он, нарушая паузу. — По крайней мере, до тех пор, пока я не укреплю наши позиции среди совета.       — Да... Ты прав.       — Ни одна живая душа при дворе Белого Царя не должна знать о младенце. Особенно сейчас, когда аристократия альвов ищет любой повод, чтобы выставить меня предателем.       Анастасия медленно повернулась на бок, оказываясь с ним лицом к лицу.       — Ты боишься, — тихо утвердила она, всматриваясь в его потемневшие зрачки.       — ...боюсь, — честно признался Пьеро, не видя смысла лукавить перед ней.       — Небесного Порядка?       — Их гнева — безусловно... Но куда сильнее меня страшит собственное бессилие, Анастасия. Страшит мысль, что наступит день, когда весь мой магический опыт и дипломатический расчёт окажутся бесполезны, и я просто не сумею защитить тебя и наше дитя от грядущего шторма.       Она медленно подняла руку и нежно положила ладонь на его щёку с проступающей щетиной.       — Отныне ты больше не один несёшь эту неподъёмную тяжесть, Пьеро, я ведь уже говорила, — твёрдо произнесла она. — И этот страх мы разделим на двоих. Мы обязательно со всем совладаем.       — Да... Вместе. — эхом отозвался он, накрывая её пальцы ладонью и крепче прижимая её руку к своему лицу.       И хотя свинцовая тревога за судьбу Каэнри'ах никуда не ушла, лишь затаившись где-то глубоко в подсознании, прямо рядом с безумной отцовской радостью, в то мгновение, убаюканный её чистой верностью, он почти поверил в собственное спасение.       Следующие месяцы прошли под знаком строжайшей осторожности.       Анастасия появлялась на публике всё реже. Повседневные платья фрейлины стали значительно свободнее, а её визиты на приёмы короче. При дворе, разумеется, шептались, но высокомерные альвы были слишком благородны и отстранены, чтобы задавать прямые вопросы, а сама Анастасия не давала явных поводов для сплетен. Пьеро со своей стороны сделался ещё незаметнее. Он и прежде умел быть тенью, но теперь превратился в едва различимый призрак Заполярного дворца. Свои просторные гостевые покои он официально сменил на уединённую комнату в дальнем конце восточного крыла — значительно ближе к её спальне. Предлогом послужила круглосуточная работа со старыми географическими архивами. Неофициально же — ему было жизненно необходимо находиться подле неё каждую секунду.       Ночами он часто просыпался от малейшего шороха и подолгу прислушивался к её мерному, ровному дыханию. Пьеро осторожно клал ладонь на её живот — пока ещё не слишком заметный, но уже хранивший в себе их общую тайну, — и замирал, тщетно пытаясь уловить едва заметные импульсы новой жизни. Он ничего не чувствовал физически, но само знание о существовании этого хрупкого плода наполняло его дикой смесью ужаса и ошеломляющего восторга.       Однажды в сумерках он сидел у окна, угрюмо глядя на затяжной полярный снегопад, когда Анастасия бесшумно подошла сзади и мягко опустилась на подлокотник его массивного кресла.       — Твои мысли снова далеко отсюда, Пьеро, — без упрёка произнесла она, коснувшись пальцами его плеча. — Ты думаешь о Каэнри'ах.       — Да, — не стал отпираться он, не сводя взгляда от летящих хлопьев.       — Какие вести?       — Ситуация становится хуже с каждым месяцем...       Донесения, которые он тайно перехватывал через доверенных купцов и редких беженцев, становились всё более зловещими. Подземное королевство поразила затяжная, удушающая болезнь. Бездна больше не таилась в секретных лабораториях — её искажающие чёрные эманации медленно просачивались на жилые улицы столицы, отравляя рассудок обычных граждан. Король Ирмин окончательно заперся в нижних ярусах дворца, и, по слухам, радикалы готовили некий масштабный алхимический ритуал. Что-то чудовищное, что в будущем уже невозможно будет повернуть вспять.       — Мой... долг велит мне быть там, среди моих соратников, — глухо, с тяжёлым придыханием произнёс Пьеро, жгучая волна вины за собственное благополучие сдавила ему горло. — Но я трусливо сижу здесь, в безопасности.       — Ты нужен здесь, Пьеро, — Анастасия перехватила его ладонь, и в её глазах проступила непоколебимая твёрдость. — Изгнав тебя, Ирмин сам лишил себя твоего разума. А нашему будущему сыну необходим живой и сильный отец.       — Сыну? — на его строгом лице впервые за вечер проступила мягкая усмешка. — Ты говоришь об этом с такой абсолютной уверенностью.       — Я просто знаю это, — она слабо, нежно улыбнулась уголком губ, утыкаясь носом в его волосы. — Считай это интуицией альва. Или обычным материнским чутьём. Называй как угодно.       Пьеро бережно перевернул её ладонь в своей руке и прижался губами к её пальцам, на одном из которых по-прежнему покоился чёрный базальт его родового кольца.       — ...я останусь с вами, — хрипло, но твёрдо пообещал он. — Чего бы мне это ни стоило.       — ...даже если твоя родина в конечном итоге не выдержит этого затяжного гниения и падёт? — тихо спросила Анастасия с острой тоской.       — Даже если весь прежний привычный порядок Тейвата рухнет в бездну, Анастасия.       Она посмотрела на него долго и пронзительно, и во взгляде её светлая нежность юности всё больше переплавлялась в великую, осознанную решимость взрослой женщины.       — В таком случае мы обязаны сберечь то, что принадлежит только нам, — твёрдо произнесла она, и её пальцы собственнически сжали его запястье. — Наш собственный мир. Нашу семью.       Где-то бесконечно далеко, за непреодолимыми хребтами и ледниками Тейвата, его великая родина медленно, шаг за шагом отсчитывала годы своего мучительного угасания. Пьеро отчётливо чувствовал это той израненной частью души, которая навеки осталась привязана к базальтовым плитам подземной столицы.       Но здесь и сейчас, в надёжно запертой тёплой комнате, освещённой лишь багровыми отблесками камина, держа её руку в своей, изгнанник вновь позволил себе искренне надеяться на спасение. Тому желанию не суждено было осуществиться.

❆ ❆ ❆

      Её роды начались глухой полярной ночью, в самую яростную, безумную метель того года.       Не было ни шумных дворцовых повитух, ни высокомерных лекарей из числа альвов, ни положенных по статусу аристократии церемоний. Существовали только они двое, запертые в дальней, надёжно изолированной комнате восточного крыла, куда никогда не доходили шаги полуночной стражи. Пьеро готовил всё сам. Своими руками он кипятил воду, вымачивал плотные льняные отрезы в очищающих алхимических эссенциях и аккуратно раскладывал на серебряном подносе хирургические инструменты, которые предусмотрительно и тайно собирал все эти долгие месяцы ожидания. Его длинные пальцы мага не дрожали. За годы жизни при дворе Ирмина он видел куда больше пролитой крови, чем требовалось для этой ночи.       Но когда Анастасия болезненно вскрикнула в первый раз, у мужчины судорожно перехватило горло от чисто человеческой беспомощности.       Она почти не кричала, старалась. В её жилах текла благородная кровь, Анастасия переносила эту муку с тем же ослепительным, врождённым достоинством, с каким носила своё имя среди интриг Заполярного дворца.       Но её хрупкое, обнажённое тело лихорадочно выгибалось на подушках, мышцы живота судорожно сокращались в затяжных спазмах, а пальцы сжимали край постели с нечеловеческой силой. Тяжёлое меховое покрывало было сброшено на пол; в отсветах камина её фарфоровая кожа блестела от выступившего пота. Пьеро надёжно держал её за руку, переплетая свои пальцы с её тонкими пальцами. Он хрипло, мерно считал секунды вместе с ней, задавая ритм дыхания, и бережно омывал её горячий лоб влажной тканью. Вся её физическая тяжесть и боль плавились в его настойчивой, оберегающей заботе.       — Дыши, Анастасия, — хрипло, размеренно твердил Пьеро, прижимаясь своими губами к её мокрому от пота виску. — Дыши в такт моим вдохам...       — Я дышу, Пьеро, — прерывисто, сквозь плотно сжатые зубы выдавила она, и на её лбу натянулась тонкая синеватая венка. — Вот уж не вздумай... учить альва дышать.       В её слабом голосе скользнула та самая упрямая, чистая гордость альвийки, которая когда-то заворожила его в бальном зале. Пьеро против воли коротко, горько улыбнулся.       Шли изнурительные, бесконечные часы. Метель за ледяным витражным окном то ненадолго затихала, то с новой, утробной яростью обрушивалась на толстые каменные стены восточного крыла, словно сама первородная стихия Снежной отчаянно пыталась прорваться внутрь. В какой-то момент, когда очередная мощная схватка волной прокатилась по её измученному телу, Анастасия судорожно сжала его ладонь с такой нечеловеческой силой, что Пьеро почувствовал глухой хруст. Она издала долгий, надрывный стон.       А затем в комнате внезапно воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       И секундой позже эту тишину безжалостно разорвал совершенно новый звук. Тонкий и требовательный крик новой жизни.       Пьеро принял новорождённого сына на свои дрожащие руки.       Мальчик был совсем крошечным, сморщенным, скользким от околоплодной влаги и капель материнской крови — и для Пьеро он мгновенно стал самым прекрасным, священным существом из всех, что он когда-либо встречал. Он аккуратно обтёр младенца мягким, тёплым льняным отрезом, со всей очевидностью ощущая собственную острую, пугающую неловкость. Его сильные пальцы, способные плести сложнейшие запретные заклинания и безжалостно обрывать чужие жизни, вдруг стали непослушными, неуклюжими и робкими.       Анастасия тяжело приподнялась на локтях, превозмогая физическую слабость. Её волосы мокрыми прядями прилипли к бледным вискам, черты лица заострились и осунулись от изнурительных часов боли, но светлые глаза — её глаза сияли триумфом материнства.       — Покажи его мне, — едва слышно прошептала она, протягивая ослабевшие руки.       Пьеро бережно поднёс укутанного в чистый лён младенца к её постели. Анастасия трепетно приняла сына, осторожно прижимая хрупкое тельце к своей обнажённой груди, и её губы мгновенно тронула та самая улыбка, его любимая улыбка, тут же преобразившая осунувшееся лицо.       — Он прекрасен, Пьеро... — выдохнула она, согревая младенца горячим дыханием.       — Подобно его матери, — негромко ответил он, опускаясь на край кровати и надежно укрывая их обоих меховым покрывалом.       — Неисправимый льстец, — прошептала Анастасия, утыкаясь носом в крошечный лоб ребенка.       — Прагматик, привыкший признавать неопровержимые факты, — Пьеро осторожно коснулся губами её мокрого виска.       Анастасия тихо, счастливо рассмеялась и тут же приглушённо поморщилась — её изломанное схватками тело ещё слишком остро помнило перенесённую муку. Но этот смех не оборвался испугом, он плавно затих сам собой, сменившись благоговейным молчанием двух родителей.       Именно в эту секунду мальчик впервые приоткрыл свои глаза.       Они были невозможно светлыми, с ромбовидным зрачком. Древний, пугающий знак народа, чьё подземное королевство сейчас медленно пожирали беды... Но здесь, далеко оттуда, в запертых покоях, этот отпечаток воспринимался не как клеймо, а как величайшее чудо.       — У него твои глаза, Пьеро, — заворожённо прошептала Анастасия, не в силах оторвать взгляда от новорождённого полукровки.       — ...и исключительно твои уши, Анастасия, — добавил Пьеро, и его голос дрогнул от с трудом сдерживаемых чувств.       Крошечные ушки младенца действительно оказались альвийскими — аккуратно заострёнными, мягкими и трепетными. Мальчик едва заметно повёл ими, чутко реагируя на тембр голосов родителей. Глядя на это переплетение их кровей, Пьеро почувствовал, как в его груди что-то судорожно сжалось. Это не была уже привычная боль или вина перед гибнущей родиной. Это было ощущение колоссальной отцовской силы. Теперь ему было что защищать ценой собственной жизни и вопреки любым законам.       Следующие месяцы превратились для них в надёжное убежище.       Пьеро никогда прежде не думал, что его суровая, уставшая натура вообще способна вместить в себя столь ошеломляющее счастье. Он — всё ещё изгнанник, обвинённый в предательстве верховный маг без родины, унёсший на своих плечах тяжесть краха целой цивилизации, — теперь просыпался каждым утренним часом и видел её. Анастасия сидела в изножье кровати в круге мягкого солнечного света, бережно кормя их новорождённого сына, и в эти секунды изломанный, катящийся в бездну мир вокруг них наконец-то становился единым и исцелённым.       Мальчик рос удивительно быстро. Альвийская кровь давала о себе знать с первых дней: ребёнок рано начал уверенно держать голову, чутко следить за малейшим движением и безмятежно улыбаться родителям. Улыбка у него была целиком её — открытая и светлая, начисто лишённая тени. Но когда младенец замирал и всматривался внимательно, Пьеро с замиранием сердца видел в его крошечных глазах своё собственное отражение. Глубину, родовую память. И каэнрийские зрачки.       Они скрывали его с безупречным старанием. Мальчика держали в уединённых, надёжно запертых покоях, куда имели доступ лишь несколько самых преданных, лично проверенных Пьеро слуг. Да и те искренне полагали, будто у благородной госпожи поселилась новая дальняя родственница из провинции, не любящая показываться на глаза спесивой столичной знати. Анастасия появлялась на официальных приёмах достаточно часто, чтобы не вызывать лишних подозрений. Пьеро же выходил в свет достаточно редко и обособленно, чтобы не привлекать ненужного внимания к их потайному этажу.       Но полярными ночами, когда двери закрывались на тяжёлые засовы, они наконец-то становились настоящей семьёй, подлинной, сбросившей все удушающие титулы, маски, сословия и страхи перед внешним миром.       Пьеро часами мог баюкать крошечного сына в своих руках. Он всматривался в его едва приоткрытые глаза и негромко рассказывал младенцу о звёздах. Он рассказывал о сложных созвездиях, которые лично наблюдал в разных, неизведанных уголках Тейвата во время своего изгнания. Рассказывал о холодном, фальшивом небесном куполе, который упрямо отказывается отвечать на слишком неудобные вопросы смертных людей.       — А ты всё равно спрашивай, — тихо, но внушительно наставлял он новорождённого мальчика, ладонью бережно поглаживая его пушистую голову. — Когда окончательно вырастешь и окрепнешь, никогда не бойся задавать свои вопросы Небесам. Быть может, именно тебе они однажды снизойдут ответить.       Анастасия сидела в кресле поодаль, в мягких отсветах камина. Она занималась изящным альвийским рукоделием, вышивала серебряной нитью на плотном отрезе ткани, готовя тёплые пелёнки, и внимательно слушала их тихий мужской разговор. Время в Снежной словно замерло ради них. Анастасия мягко вставляла своё слово, подшучивая над излишней серьёзностью Пьеро перед младенцем, или просто тепло улыбалась, едва заметно качая заострёнными ушами. Вся её натура в эти минуты дышала абсолютным счастьем.       Однако и здесь внутренне Пьеро ни на секунду не прекращал свой изнурительный расчёт... Интриги аристократии альвов плелись вокруг его фигуры непрерывно, а записки от выживших сторонников из Каэнри'ах приносили всё более тревожные вести о безумствах и бедах.       Неизбежная трагедия подбиралась всё ближе.       — Однажды, — сказала тогда Анастасия, ладонью касаясь кольца на своём пальце, — когда весь этот бесконечный кошмар наконец закончится и твоя родина будет спасена, мы сыграем нашу настоящую свадьбу. Громко, на весь Тейват, назло всей аристократии. Мы наконец-то с гордостью покажем нашего прекрасного сына миру. И устроим такой великий праздник, от которого содрогнутся сами Небесные Принципы.       — Праздник, от которого содрогнутся Небеса, — эхом вторил ей Пьеро, прижав мирно уснувшего сына крепче к груди.

❆ ❆ ❆

      Их годы безвозвратно утекали, а бесконечный полярный снег всё падал, занося каменные террасы Заполярного дворца.       В этом застывшем укладе севера крылось нечто зловещее, почти кощунственное: Тейват на юге разлагался и катился в бездну, а здесь, в Снежной, природа оставалась невозмутимо неизменной. Те же глухие метели, те же блёклые витражи, тот же вековой холод. Перемены коснулись лишь их потайного убежища в восточном крыле.       Крошечный мальчик, когда-то целиком умещавшийся в руках своего отца, теперь уверенно мерил шагами уединённые коридоры, и звук его шагов для Пьеро звучал громче и весомее всех яростных завываний ветра за окном.       Их сын рос в своём особом ритме, быстрее обычных человеческих детей, но медленнее чистокровных альвов; он застыл где-то посередине, как и было предначертано существу, в чьих жилах переплелись две великие древние крови. Мальчик обладал острым, пытливым умом, но его детское любопытство носило пугающий характер. Он не спрашивал родителей, почему снег белый или отчего загораются факелы на стенах. Он с суровой серьёзностью интересовался, почему далёкие звёзды упорно молчат в ответ, когда он тайно пытается с ними говорить.       — Возможно, эти звёзды говорят на том языке, которого ты пока просто не знаешь... — отвечал ему Пьеро однажды хмурым вечером, усаживая сына поближе к огню.       — А ты сам его знаешь, папа? — мальчик поднимал на него свои бездонные любопытные глаза.       — То было очень давно, как в прошлой жизни.       — Расскажи мне, папа, расскажи!       И Пьеро рассказывал. Он говорил с сыном о своей родине, но не о той измученной, заживо гниющей стране, чьи донесения теперь оседали на его рабочем столе, а о той, что процветала прежде. Он описывал монументальные базальтовые башни, уходящие вершинами в непроглядную высь; великие подземные кузницы, где мастера ковали не только холодный металл, но и чистый, ослепительный свет; и бескрайние королевские библиотеки, веками хранившие запретные знания всех земных народов. Мальчик слушал отца, затаив дыхание и боясь пошевелиться, а в его звёздных глазах живыми искрами отражалось восхищение.       В такие моменты Анастасия любила молча наблюдать за ними, намеренно не вмешиваясь. Она всем своим чутким сердцем понимала: эти долгие ночные монологи были жизненно необходимы не только их растущему сыну, но и самому отцу.       Пьеро смертельно, чудовищно уставал. С каждым прожитым годом, с каждым новым месяцем, с каждой обрывочной вестью с родины эта невыносимая тяжесть давила на его плечи всё безжалостнее.       Он работал исключительно ночами, когда Заполярный дворец засыпал под натиском метели. Бывший советник часами сидел над пограничными картами, сложнейшими алхимическими расчётами и астрономическими схемами, которые раз за разом заводили его в тупик. Он отчаянно, вопреки всякому здравому смыслу, пытался найти способ помочь Каэнри'ах на расстоянии: просчитывал возможность сквозного пространственного резонанса, чертил контуры порталов, искал среди альвийской военной элиты Снежной союзников, способных тайно перебросить силы через половину континента. Но любой его безупречный дипломатический и оккультный расчёт неизменно упирался в три жёстких, непреклонных факта: слишком поздно, слишком далеко, слишком мало ресурсов.       Он тайно отправлял зашифрованные письма, тем немногим соратникам при дворе Ирмина, кто ещё сохранял рассудок и стремился помочь. Он контрабандой переправлял редкие алхимические компоненты — тем, кто ещё был способен их принять. В минуты высшего отчаяния Пьеро даже посылал безмолвные молитвы — тем самым богам Тейвата, в чью милость его безбожная родина никогда не верила, в чью милость не верил он сам.       Но ответов не приходило. Тейват молчал, погружаясь в сумерки кризиса глубже, и Пьеро оставалось лишь нести этот выжигающий душу груз в одиночку, находя спасение только в нежных руках Анастасии и в звонком чистом смехе их общего сына.       А мальчик пока ничего не знал о зловещих тенях, которые с каждым днём всё плотнее сгущались за далёкими хребтами. Для его чистого детского сознания весь огромный Тейват ограничивался безопасными границами восточного крыла, заброшенным зимним садом, массивными книгами с яркими алхимическими картинками и родителями, которые любили его больше всего на свете.       Всем своим детским сердцем он обожал цветы.       На севере Тейвата их росло ничтожно мало, лишь те редкие виды, что способны были упрямо выживать в условиях вечного холода. Ледяные лилии, пушистый серебряный мох да хрустальные розы, которые не увядали долгими годами, поскольку их лепестки наполовину состояли из чистейшего, нетающего инея. Мальчик часами бережно собирал их в пышные полярные букеты, с гордостью приносил матери и расставлял по хрустальным вазам в её спальне. Анастасия нежно целовала его в белоснежные кудряшки и тихо говорила, что он — её самое главное тепло в этом ледяном дворце. Сын звонко смеялся и убегал обратно в сад, где среди стеклянных деревьев выстроил из снежных глыб свой собственный воображаемый замок.       А ещё он с благоговением любил звёзды, даже не смотря на их молчание.       Поздними вечерами, когда полярное небо наконец расчищалось от метелей, он забирался на высокий мраморный подоконник в библиотеке и подолгу всматривался в чёрную высь, вплотную прижавшись лбом к морозному стеклу. Пьеро неизменно находил его там и молча садился рядом на край деревянной панели, укрывая хрупкие плечи сына полой своего тяжёлого плаща.       — Что именно ты там видишь, сын? — негромко, с мягкой серьёзностью спрашивал он, вглядываясь в профиль ребёнка.       — Огоньки... — послушно протягивал мальчик, не отрывая взгляда от недостижимых высот. — Они так красиво мигают в темноте. Как будто настойчиво зовут меня.       — И куда же они тебя зовут?       — Домой, — мальчик простодушно пожимал маленькими плечами, словно эта тайная истина была для него абсолютно очевидной.       И Пьеро совершенно не знал, что ответить собственному сыну. Слово «домой» выжигало ему лёгкие.       Каэнри'ах под землёй была разрушена его изгнанием и заживо сгнивала; Снежная на поверхности была лишь временным, зыбким коридором; а фальшивые звезды над головой, упрямо звавшие его ребёнка в свои холодные выси, оставались для Пьеро самой пугающей и неразрешимой загадкой Тейвата. Он мог лишь крепче прижать к себе это хрупкое существо со звёздными зрачками, моля Небеса дать им ещё немного времени.       А тем временем глухая тревога добралась и до Снежной. Долгими годами двор альвов смотрел на Каэнри'ах свысока или без интереса. Безбожное подземное королевство, удел горделивых смертных, дерзнувших возомнить себя равными истинным небожителям, — всё это вызывало у аристократии лишь брезгливое, пренебрежительное равнодушие. Но теперь известия с юга перестали быть просто абстрактными слухами. Они обратились в осязаемую, смертоносную угрозу.       Беженцы, единицы измождённых, искалеченных людей, сумевших доползти до северных пограничных рубежей, шёпотом рассказывали о таком, во что наотрез отказывался верить привычный разум Тейвата. Они бредили о первородной тьме, которая не просто наступала, а заживо пожирала саму реальность. Говорили о чудовищных чёрных тварях, для которых не существовало названий ни в одном древнем бестиарии альвов. О несчастных, которые замертво падали прямо на улицах с широко открытыми, пустыми глазами, потому что нечто невидимое до капли выпивало их человеческие души.       Крио Архонт Снежной, Белый Царь Мономах, угасающий в своём величии, но всё ещё цепко держащий власть, созвал экстренный совет короны.       Пьеро на этом совете не присутствовал — изгнаннику и чужеземцу нет места среди высшей знати альвов. Но Анастасия, будучи официальной преемницей и приближенной фрейлиной престола, обязана была сидеть по правую руку от правителя. После каждого изнурительного заседания она возвращалась в восточное крыло бледнее и мрачнее прежнего.       — Наша знать до смерти напугана, Пьеро, — тихо, ломая пальцы, делилась она в полумраке их спальни. — Но их страх глуп и слеп. Они лихорадочно готовятся стягивать регулярные войска к заставам и защищать физические границы, совершенно не понимая, с какой бедой имеют дело на самом деле.       — Никто в этом мире не понимает её природы до конца, — глухо отзывался Пьеро, устало потирая переносицу. На его лице, тронутом глубокими морщинами, проступала тяжесть. — Даже я. А ведь я изучал этот удушливый шёпот ближе, чем кто-либо из ныне живущих.       — Но ты мог бы составить для них стратегию! Спасти их! Напрямую рассказать Белому Царю, как бороться с эманациями Бездны!..       — Анастасия... Я — беглый советник Чёрного Солнца, которого твоя страна официально считает еретиком, — хрипло отрезал он. — Меня терпят здесь только до тех пор, пока я остаюсь невидимой тенью в твоих покоях. Стоит мне выйти на свет и заговорить больше нужного — и альвы казнят меня как каэнрийского шпиона, разрушив всё, что мы строили эти годы.       — Я знаю... Боги, я всё это знаю... — и она судорожно прикрывала глаза, пряча подступающие слёзы.       Анастасия нежно, оберегающе гладила его по плечам, а он угрюмо смотрел на огонь в камине. Тщетность его многолетней дипломатической войны, невозможность докричаться до тонущей родины и спасти её на расстоянии теперь ощущались им почти физически — вязким грузом, травящим душу.       И в самый пик этого ментального отчаяния в комнату вбегал их подросший сын. Запыхавшийся от быстрого бега, сияющий, он бережно сжимал в крошечном кулачке распустившуюся ледяную лилию и звонко кричал на всю спальню:       — Папа, мама, смотрите быстрее! Она расцвела прямо сегодня ночью! Сама, в моём снежном замке! Я совсем ей не помогал!       И в ту секунду вся наползающая на Тейват чёрная тьма Бездны бессильно отступала перед лицом их маленького, чистого чуда.       И той полярной ночью, когда их любимый сын уже спал в соседней комнате, а метель за окнами выла с какой-то особой злостью, Пьеро сидел у камина. Он молча всматривался в угасающее пламя, зажав ладонями виски. Его плечи были опущены под грузом бессилия. Анастасия бесшумно подошла сзади, нежно опустив ладони на его напряжённую шею.       — Ты снова не сомкнул глаз, Пьеро... — с тревогой сказала она, прижимаясь подбородком к его макушке.       — Я физически не способен спать, когда с каждым ударом сердца знаю, что мой народ там, под землёй, заживо гниёт и умирает, — с хриплой горечью отозвался он.       — Но ты делаешь всё, что в твоих силах. Ты годами выбиваешь у...       — И этого ничтожно, преступно мало, Анастасия.       Она медленно обошла массивное кресло и опустилась перед ним на колени на каменные плиты у очага, отчаянно пытаясь заглянуть в потемневшие, бездонные зрачки любимого мужчины.       — Выслушай меня, упрямый ты человек... — её мягкий голос обволакивал. — Ты не всемогущий Архонт. Ты не можешь в одиночку переписать законы Тейвата. Ты — мой жених, ты — отец нашего сына. Ты самый великий из магов, но всё же смертный человек. Ты уже сделал для своей родины больше, чем сделал бы кто-либо на твоём месте. Они сами выбрали свой путь в бездну...       — ...я должен был заставить их слушать, — Пьеро судорожно сжал зубы, и на его скулах заходили желваки. — Должен был поднять бунт раньше. Сжечь лаборатории до того, как чёрная сила коснулась улиц.       — ...но как, любовь моя? — в её светлых глазах проступили слёзы. — Силой оружия? Ты был один из тех единиц, кто был против безумия целого королевства.       Он резко отвёл взгляд, не выдерживая чистоты её взора, не выдерживая нежности и боли в её словах.       — Я... я мог бы по крайней мере остаться там, — глухо выдохнул Пьеро. — Сбросить мантию советника, взять в руки клинок и захлебнуться в этой грязи вместе со своими соратниками. Умереть стоя, как подобает мужчине из Каэнри'ах.       — ...И тогда у меня не осталось бы тебя, — Анастасия судорожно сжала, его пальцы, сверкая слезами во взгляде. — А нашего прекрасного мальчика не было бы вовсе. Ты обрёк бы меня на ту вечную, мёртвую тишину одиночества, от которой ты сам же меня спас.       Он зажмурился, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла.       — Я знаю... Я всё это знаю, моя любовь, — прошептал он. — Но эта пожирающая вина перед мертвецами... Она сдавливает мне горло каждый миг.       — И всё же, эта вина не твоя, Пьеро, — Анастасия вдруг властно, но привычно нежно взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Слышишь меня? Не твоя. Не ты разрушил свою родину... Её фундамент разрушила слепая гордыня королей и людей, а не верность их изгнанного мага.       Он ничего ей не ответил. Но когда Анастасия подалась вперёд, трепетно прижавшись своим лбом к его лбу и замирая в этом безмолвном единении, Пьеро почувствовал, как колоссальная, скрученная в тугой узел пружина внутри его груди чуть-чуть ослабила свою удушающую хватку. Её нежное бессмертие снова выступило его единственным щитом от безумия.       — Ты — моё единственное спасение в этом фальшивом мире, — едва слышно выдохнула она ему в губы, и её пальцы привычно коснулись кольца. — Ты и наш мальчик. И пока вы оба дышите, у меня есть ради чего бороться.       Он поцеловал её. Медленно и горько, с иллюзорным привкусом пепла, который, казалось, навсегда застыл у каэнрийца на языке. Это был поцелуй обречённых, но абсолютно верных друг другу созданий.       — Вы — и есть моя родина, Анастасия, — хрипло прошептал он, отрываясь от её губ и надёжно прижимая к себе. — И я клянусь, что не отдам вас ни Бездне, ни Селестии. Никому в этом проклятом Тейвате.       Полярная метель за окном взвыла с утроенной, оглушительной силой, сотрясая толстые каменные стены. Но они в объятиях друг друга уже не слышали её беснования.       Они ещё не знали, что прямо в этот миг на далёком юге континента плотина времени окончательно треснула. Безумный король Ирмин совершил свой последний, роковой шаг, и первородный Катаклизм, ведомый чёрным пламенем Бездны и карающим гневом Селестии, сокрушительной лавиной хлынул на обитаемый мир Тейвата, неся неизбежную гибель их хрупкому счастью.

❆ ❆ ❆

      Начало конца наступило не с оглушительного грома и не с трубного гласа разгневанных Небес. Всё началось с мёртвой, противоестественной тишины.       Тем утром не запела ни одна северная птица. Даже вечный порывистый ветер Снежной затих, словно испуганно забился в ледяные расщелины. Вся столица замерла в удушливом, неестественном безмолвии. Каждый, кто проснулся в тот страшный час в Заполярном дворце, подсознательно почувствовал: на континенте случилось нечто непоправимое. Грандиозная катастрофа Тейвата переломила хребет привычному ходу времени.       Пьеро узнал об этом первым, и без шифрованных донесений, без личных вестников с пограничных застав. Он одиноко стоял у высокого окна в архивном зале библиотеки, когда его внезапно накрыло колоссальной волной чужой агонии. Физическая боль была настолько концентрированной, словно кто-то живьём вырвал огромный кусок из его человеческой груди, резко и безжалостно, без малейшего предупреждения и сочувствия. Пьеро пошатнулся, его колени подогнулись; он судорожно вцепился в деревянный подоконник и до крови прикусил губу, чтобы не взвыть на весь замок.       Правый глаз каэнрийца обожгло невыносимым, потусторонним жаром, а под кожей на лице, прямо у виска, поползли антрацитовые вены порчи. В эту самую секунду кара безжалостной Селестии настигла каждого чистокровного жителя павшего королевства, навеки запечатывая в их суть мучительное проклятие.       Каэнри'ах пала.       Он не видел этого своими глазами, но он знал. Знал каждой клеткой своего человеческого, стремительно меняющегося под воздействием божественного проклятия тела. Чувствовал каждым воспалённым нервом и каждой каплей чистой каэнрийской крови, которая отныне стала отравлена эрозией.       Его некогда великая и гордая родина, страдавшая годами, в одно лишь мгновение перестала существовать окончательно, обратившись в пепел и чёрные руины. И вместе с ней внутри Пьеро умерла его человеческая уязвимость.       Анастасия нашла его там же, у окна. Он по-прежнему стоял, намертво впившись пальцами в дерево, и отрешённо смотрел в пустую морозную даль. Его лицо стало совсем бледным, а правая половина лица исказилась ожогом Селестии, даром самих богов. И дар этот стремился отнять больше.       — Пьеро?.. — шёпот Анастасии дрогнул от ужаса. Она впервые видела своего сурового, сильного мужчину настолько изломанным.       Он не повернул головы. Его голос прозвучал совершенно чуждо, ровно, и без единой человеческой интонации:       — Боги уничтожили её, Анастасия. Уничтожили мою родину. Хранитель Небесного Порядка... стёрла Каэнри'ах с лица земли.       Анастасия без колебаний шагнула к нему, крепко обняла со спины и отчаянно прижалась щекой к его содрогающимся лопаткам, пытаясь отчаянно согреть.       — Я рядом, слышишь меня? — судорожно выдохнула она, чувствуя, как мелко дрожит всё его тело под её руками. — Я здесь. Я и наш сын...       Пьеро не стал бы ронять слёз. Мужские скупые слёзы придут гораздо позже — через долгие века и мучительные десятилетия, когда он наконец позволит себе открыть эту запертую шкатулку памяти. А прямо сейчас всю его суть затопила чёрная и беззвучная пустота, выжигающая остатки смертной души и порождающая ненависть. Его правый глаз, задетый проклятием, медленно застилала тёмная пелена, которую он однажды навсегда скроет под маской.       — ...мой долг велел мне остаться там и принять кару вместе с ними, — произнёс Пьеро, глядя на базальтовое кольцо на её руке, упирающейся в его грудь. — Я трусливо выжил.       Анастасия резко встала перед ним и взяла его искажённое болью лицо в свои ладони. Тогда в её глазах навсегда потухла робость. Видя, как Небеса заживо калечат её мужчину, она впервые почувствовала, как внутри неё зарождается беспощадная сила. Её собственное сердце, что было источником нежности, начало медленно превращаться в монолитный лёд.       — Твоя судьба больше не принадлежит мертвецам, Пьеро, — твёрдо, со зловещей решимостью отрезала она. — Ты будешь жить ради нашего сына. И ради меня.       Пьеро с трудом сфокусировал на ней свой левый, уцелевший глаз. В его ромбовидном зрачке зажглось страшное, ледяное пламя, которое отныне уже не погаснет.       — Да... — хрипло согласился он, накрывая её пальцы ладонью. — Я буду жить ради вас. И если боги считают, что каэнрийцы умеют только покорно умирать в своих подземельях, они жестоко ошибаются. Мы заставим их кровью заплатить за каждую каплю этого пепла.       Анастасия медленно, согласно кивнула. И на её нежном некогда лице впервые проступили черты той будущей, беспощадной владычицы Снежной, которая однажды пойдёт войной на весь Тейват.       — Мы сожжём их Небесный Порядок вместе, Пьеро, — тихо, словно вынося смертный приговор самим богам, произнесла она. — До самого основания.       Беда никогда не приходит одна.       Масштабное вторжение Бездны началось с северных рубежей, откуда его никто не ждал. Первородная скверна, прорвавшаяся из растерзанных недр Каэнри'ах, не остановилась на базальтовых границах уничтоженного богами королевства. Она стремительно поползла дальше, сквозь пограничные хребты, сквозь вековые леса, сквозь слепящие снега крайнего севера. Немыслимые твари, чью плоть не брали ни закаленная сталь альвов, ни привычная стихийная магия, яростной лавиной хлынули на земли Снежной.       Крио Архонт мобилизовал регулярную армию альвов всего за несколько дней.       Пьеро видел правителя перед самым выступлением на фронт, высокого, монументально широкоплечего, с длинными волосами белее полярного снега и глазами, в которых на пороге гибели всё ещё отчаянно полыхал яростный огонь древней альвийской доблести. Мономах был стар, невероятно стар. Но когда он держал речь перед выстроенными полками, его низкий голос звучал подобно арктическому урагану, пронизывая солдат до самых костей, но не давал опустить щиты.       — Чудовища Бездны думают, будто они пришли завоевать нашу землю, — гремел Мономах над площадью. — Они жестоко ошибаются. Они пришли в собственную ледяную могилу.       Многотысячная армия ответила оглушительным боевым кличем, от вибрации которого жалобно задрожали витражи Заполярного дворца.       Анастасия стояла на трибуне по правую руку от Царя, прямая и бледная, с окаменевшим лицом. Она всем своим естеством знала: старый Архонт уходит навсегда. Знала, что из этого пекла боли и смерти он уже не вернётся. Но благородная гордость не позволила ей обронить ни единой слезы перед войсками. Только когда Мономах тяжело повернулся к ней и опустил свою закованную в латы ладонь на её хрупкое плечо, её губы на секунду предательски дрогнули.       — Ты готова принять то, что грядёт, Анастасия? — негромко спросил он, так, чтобы его слова коснулись лишь её ушей.       — Нет, — честно выдохнула она в морозный воздух.       — Вот и хорошо, — сурово одобрил Царь. — Готовые умирают в Тейвате первыми.       Королевские полки покинули столицу на кроваво-красном рассвете.       Пьеро остался во дворце. Всем своим существом он рвался туда, на передовую, к проклятым тварям Бездны, в самое кровавое месиво войны, где физическая битва могла бы заглушить адскую боль в его обожжённом проклятием теле.       Но Анастасия в ту последнюю минуту у ворот жёстко перехватила его за ладонь, и произнесла всего два, бьющих наотмашь слова:       — Наш сын.       И Пьеро ей подчинился. Они все вместе закрылись в восточном крыле, словно так беда не смогла бы их затронуть.       Последовали дни мучительного ожидания. И все эти дни огромный дворец содрогался от паники. Гонцы лихорадочно скакали от застав к цитадели, придворные советники спорили на заседаниях до хрипоты, а перепуганные слуги испуганно шептались по углам галерей.       Своего мальчика они надёжно спрятали в самых дальних, глухих покоях крыла. Бедный ребёнок толком не понимал сути жуткого в своих масштабах конфликта, но его обострившаяся природа чутко фиксировала: случилось что-то очень страшное. Мальчик полностью перестал звонко смеяться, больше не просился в заснеженный сад собирать ледяные цветы. Он часами неподвижно сидел на высоком подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, и молча смотрел на далёкий горизонт, где посреди ночи зловеще вспыхивали багровые, неестественные зарницы стихийных взрывов.       На следующие сутки израненный, задыхающийся гонец принёс в Заполярный дворец леденящую кровь народа весть.       Белый Царь Мономах погиб в генеральном сражении на рубежах Снежной. Старый Крио Архонт пал.       Анастасия приняла эта страшную весть в абсолютном, пугающем молчании. Она не дрогнула, не пролила ни единой слезы. Лишь едва заметно кивнула израненному воину и холодным жестом отпустила его прочь.       А затем она твёрдым, размеренным шагом направилась прямиком в центральный тронный зал, где уже в панике собирались уцелевшие придворные советники, генералы регулярных войск и старейшины альвов. Пьеро неотступно шёл за ней, ровно на полшага позади, превратившись в её монументальную, суровую защиту. Ни один вельможа в зале не посмел спросить, что здесь делает каэнрийский чужеземец. Никто просто не рискнул навлечь на себя его гнев. Или её гнев.       Анастасия остановилась у подножия опустевшего Крио Престола и медленно повернулась к замершему собранию.       — Наш Первый Крио Архонт, Белый Царь Мономах, пал на поле боя, — её чистый голос прозвенел под высокими сводами, словно удар клинка. — Снежная осталась без защиты своего бога перед лицом наступающих бед.       Гулкая тишина, воцарившаяся в зале, повисла трагичным осознанием.       — По воле своей и своему праву, я принимаю Сердце Бога, — непоколебимо продолжила Анастасия, и на её пальце тускло блеснул чёрный базальт кольца Пьеро, когда она взмахнула рукой. — Я забираю Крио Трон. Я принимаю на себя всю полноту абсолютной ответственности за эту землю.       Она медленно обвела леденящим взором бледные лица старейшин, испуганные, растерянные, но внезапно наполнившиеся отчаянной надеждой.       — И перед лицом уходящего полярного неба я даю свою клятву... — её слова прозвенели как беспощадный смертный приговор, — что Селестия и Бездна до капли заплатят за каждую слезу, пролитую моим народом в этой войне. За каждого павшего воина Снежной. За каждый дюйм нашей священной земли, осквернённый тьмой.       В тот самый миг Крио Гнозис явился ей сам.       Для передачи божественной искры Селестии не требовалось людских слов и церемоний. Пространство перед Анастасией с тихим хрустом треснуло, и в воздухе соткалась маленькая, безупречно огранённая шахматная фигура из чистейшего лазурного кристалла. Она пульсировала ослепительным, морозным светом, от которого по полу тронного зала мгновенно побежали первые стрелы вечного инея. Анастасия без колебаний протянула руку, и Сердце Бога послушно легло в её открытую ладонь, признавая в юной альвийке своего нового суверена.       Мощная Крио волна божественной энергии ослепительно разлилась по залу, заставив факелы на стенах вспыхнуть призрачным синим пламенем. Каждый присутствующий в эту секунду почувствовал, как законы Тейвата внутри Заполярного дворца безвозвратно переписались. Это не была банальная смена правящей династии. На севере начиналась принципиально новая, зловещая и великая эпоха.       Пьеро неотрывно смотрел на Анастасию, на её идеально прямую, непоколебимую спину, на гордо вскинутый подбородок и на бледные пальцы, сжимающие эту ледяную шахматную деталь Небесного Порядка. И каэнриец чувствовал, как безумная гордость за её силу смешивается с леденящим ужасом. Отныне Анастасия перестала быть просто его нежной, любящей невестой. Она стала полноправным Крио Архонтом. Великим, неприкасаемым божеством — и одновременно самой главной мишенью для карающей десницы Селестии.       Так родилась Царица.

❆ ❆ ❆

      Церемония коронации состоялась в полдень. Мимолётное время, когда блёклое солнце ненадолго пробивалось сквозь плотную пелену туч и заливало площадь перед дворцом призрачным, молочным сиянием.       Царица неподвижно стояла на самой верхней ступени монументальной парадной лестницы, высеченной из мрамора. Торжественное платье из тяжёлой белоснежной парчи, расшитое серебряной нитью, глухими складками струилось до самой земли; яростный ветер хищно играл с его подолом, поднимая в воздух колючую ледяную пыль. Тонкий обруч короны, сотворённый альвами из застывших лучей Крио энергии, венчал её бледный лоб. В тонких пальцах она крепко сжимала лазурную шахматную фигуру. Артефакт Селестии пульсировал мёртвенным, обжигающим холодом, и этот ритм уже начал насильно подчинять себе биение её собственного, некогда тёплого сердца.       Пьеро стоял строго позади неё, на полшага левее, там, где по праву полагалось находиться первому советнику уходящей эпохи Белого Царя.       Он смотрел на Царицу сверху вниз, и правый глаз его, скрытый маской тонкой ручной работы, неистово жгло. Его Анастасия была ослепительно прекрасна, но теперь не той живой и трепетной красотой, которую воспевали в балладах, а иной, монументальной и зловещей. В её чертах более не осталось наивности и неприкаянности. Годы изнурительных тревог, недавние кровавые потери на границах и колоссальная ответственность, рухнувшая на её хрупкие плечи в одночасье, выточили из неё нечто совершенно новое. Царицу, беспощадного Крио Архонта. Владычицу севера, которая поведёт за собой Снежную сквозь грядущий крах Тейвата.       Огромную площадь перед Заполярным дворцом заполняли десятки тысяч существ. Изнеженные альвы, обычные смертные люди, полукровки — вся испуганная Снежная, затаив дыхание в тишине, ждала первого слова своей новой правительницы. Царица высоко подняла Гнозис над головой. Тяжёлый лазурный свет божественной искры разлился по толпе.       — Я — Анастасия Фёдоровна Снежная, — произнесла она, и её чистый голос раскатистым громом прокатился над замершей столицей. — Дочь Снежной. Законная преемница павшего Белого Царя Мономаха. Отныне и навек я — ваша суверенная Царица.       Многотысячная толпа единовременно опустилась на колени, склоняя голову. Это движение было жутким в своей синхронности, покорная волна, признавшая над собой власть нового бога Тейвата. Снег скрипнул под тысячами колен, и над площадью воцарилось леденящее безмолвие.       Пьеро тоже медленно опустился на одно колено подле неё.       И сделал он это вовсе не потому, что так предписывал строгий этикет правил. Он подчинился порыву собственной, уже терзаемой проклятием души. Перед ним на вершине мраморной лестницы стояла не просто женщина, которую он полюбил сильнее собственной жизни. Перед ним высилась его Царица, его единственная обретённая родина, ради безопасности которой он был готов развязать войну со всеми континентами.       Она медленно повернулась к нему и царственным жестом протянула руку. Пьеро бережно принял её ладонь, обжигающую пальцы холодом унаследованного Гнозиса, но всё ещё живую. Он склонился и благоговейно прижался губами к её ладони.       — Клянусь перед взором Небес. Клянусь в вечной, нетленной и безграничной верности, до моего самого последнего вздоха, до самой последней погасшей звезды на этом небе. Я клянусь Вам, Ваше Величество.       Её тонкие пальцы болезненно дрогнули в его руке, на миг словно ища защиты.       — Я принимаю твой обет, — ответила она тихо, и в её голосе на мгновение прорезалась прежняя нежность. — Встань же, мой Первый Советник.       Он поднялся, расправляя плечи. Их взгляды встретились, и на одно короткое, украденное у застывшей толпы мгновение её царственная маска дала трещинку. Из глубины светлых глаз на него снова посмотрела просто Анастасия — его испуганная, любящая женщина, умоляющая спасти её от этого божественного холода.       Но секундой позже она окончательно отвернулась к площади. Черты лица Царицы вновь сковали льды. Перед народом Снежной стоял непреклонный Архонт, готовый к великой войне.       Дни после великой коронации потекли в зловещем и ускоренном темпе.       Анастасия менялась стремительно и неумолимо, словно полярный лёд, который намерзает на камни слой за слоем, пока не превратится в непробиваемую сталь. Она развернула беспощадную внутреннюю чистку, планомерно разгоняя спесивую старую аристократию. Тех самых старейшин альвов, которые едва Крио Трон успел остыть после гибели Белого Царя, уже плели интриги и тайно собирали вооружённых союзников против молодой правительницы. Новая Владычица действовала пугающе холодно, расчётливо и безжалостно. Без театральных криков и публичных казней она плавно лишала заговорщиков вековых титулов, родовых земель и политического влияния. Она ссылала их на дальние северные рудники и навсегда лишала слова на заседаниях совета короны.       Пьеро неотступно помогал ей в этой зачистке, став главным архитектором её новой военной диктатуры.       Изгнанный некогда маг, ныне Первый Советник Её Величества Царицы, превратился в её безмолвную тень, её изощрённого стратега, её безупречного аналитика. За годы здесь Пьеро изучил Заполярный дворец до самого основания: он чётко знал, кто из совета чем дышит, кто на чём держится и у какого вельможи скрыт самый грязный скелет в шкафу. Вместе, шаг за шагом, они вычищали Снежную от столетней аристократической гнили. С каждым прожитым днём скрытых врагов у них становилось меньше, а жёсткого, военизированного порядка — в разы больше.       Так были основаны Фатуи.       Но цена за эту стабильность на руинах была непомерно, болезненно высока. Анастасия улыбалась всё реже. Её светлые глаза с каждым рассветом смотрели на мир всё более отстранённо. Но Крио Гнозис, запертый в её груди, забирал не только эмоции, он забирал её физическое, живое тепло. Её бледная кожа становилась холоднее. И только вечерами она позволяла себе ненадолго ослабить хватку божественного холода.       Их сын, соскучившийся по матери, доверчиво забрался к ней на колени, бережно сжимая в крошечном кулачке очередной цветок, принесённый из заброшенного сада. Но едва Анастасия ласково коснулась его кудрявой макушки, мальчик вдруг вздрогнул и невольно отпрянул.       — Мама... твои пальцы сегодня колются, — со смущённой детской тревогой проговорил он, испуганно разглядывая её ладонь. — Они совсем как ледышки в моем замке!.. И корона у тебя острая.       Анастасия судорожно отдёрнула руку, пряча пальцы в складки платья. На её лице проступила чисто человеческая судорога боли.       — Наша Снежная сейчас в большой опасности, мой милый мальчик, — прерывисто проговорила она, заставляя свой голос звучать мягко сквозь подступающий к горлу холод. — Мне приходится быть твёрдой, чтобы защитить границы. Я очень хочу, чтобы этот мир оставался для тебя безопасным.       — Он и так безопасный, мама, — сын простодушно пожал плечиками, заглядывая в её глаза. — У меня ведь есть ты. И папа! И мои любимые цветы, и даже те далёкие молчаливые звёзды. Мне совсем-совсем не страшно.       Анастасия судорожно прижала его к своей груди, стараясь согреть остатками своего угасающего тепла. Пьеро, неподвижно стоявший рядом, отчётливо уловил её тревоги и боли. И собственная половина лица под маской невыносимо заныла от наползающей всё дальше порчи, но боль за неё и за их мальчика была в сто крат сильнее.       Позже, когда сын уснул в своей кроватке, Анастасия медленно подошла к Пьеро. Безмолвно, словно подкошенная, она уткнулась лбом в его широкое плечо.       — Этот проклятый кристалл в моей груди... он выпивает меня досуха, Пьеро, — шёпотом призналась она в темноту. — Я чувствую, как с каждым часом внутри меня леденеет всё, что когда-то умело сострадать и любить. Моё сердце замерзает. Это тяжёлая ноша, и я должна быть сильнее, должна научиться сопротивляться. Но... надо ли? На нас наступает Бездна...       Пьеро бережно и крепко обнял её за талию, переплетая их пальцы. Он, чей человеческий век был насильно сломан Небесными Принципами, прекрасно понимал всю трагедию Крио Архонта.       — Тебе не нужно останавливаться, моя Царица, — шепнул он, прижимаясь губами к её виску. — Если Селестия превращает твою нежность в карающий лёд, мы обернём этот лёд против них самих. Я до самого конца буду твоим разумом и твоим клинком. Я не позволю тебе пасть на дно.       Анастасия медленно подняла голову. В полумраке комнаты её лицо было ликом прекрасного и карающего божества.       — Вы — единственное, что до сих пор связывает меня с Тейватом и не даёт окончательно превратиться в ледяную статую, — выдохнула она.       — Значит, мы всегда будем вместе, — непреклонно принял он их новый обет мести, целуя её в холодные губы. — ...вопреки Небесам, Бездне и всему этому проклятому миру.       Но в Тейвате царят свои законы, а у Небесного Порядка жестокие и строгие правила. По воле неизбежной злой судьбы этого мира самое жуткое их мучение случилось в зимнем саду.       В том самом потайном, заметённом сугробами саду восточного крыла, где когда-то Пьеро надел на её безымянный палец своё кольцо. Где их единственный, прекрасный сын годами бережно собирал свои хрустальные ледяные цветы и самозабвенно выстраивал снежные замки. В том единственном месте Тейвата, где они столько раз были по-настоящему счастливы.       Мальчик резво выбежал вперёд, обгоняя родителей. В его кулачке был зажат свежий букетик серебряного мха. Полярное солнце стояло совсем низко над горизонтом, окрашивая бескрайний наст Снежной в нежно-розовые, обманчиво уютные тона. Пьеро и Анастасия неторопливо шли позади, негромко обсуждая очередные сухие государственные сводки, и на их губах ещё играли редкие, тёплые улыбки.       Небеса Тейвата изменились в одно неуловимое мгновение.       Они не потемнели грозовыми тучами и не разверзлись багровым пламенем, они просто стали пугающе, неестественно ближе — словно Хранитель Небесного Порядка физически опустил потолок обитаемого мира на несколько десятков метров, сдавливая пространство. Воздух в секунду стал невыносимо густым и вязким, и каждый вынужденный вдох стал ощущаться как глоток обжигающего льда.       Мальчик резко остановился посреди снегов. Затаив дыхание, он высоко поднял голову к зениту.       — Папа... мама... — тихо, со странным замиранием сердца проговорил ребёнок. — Посмотрите! Там, наверху, наконец-то что-то есть...       Пьеро поднял взгляд, и его уцелевший зрачок сузился в ужасе, а правый глаз прожгло парализующей болью.       Тень Смерти.       Она не явилась в плотском человеческом обличии и не была зверем из древних бестиариев. Тень Селестии предстала как колоссальное, инфернальное отсутствие, огромное, занимающее весь небосвод над их головами овеществление самой идеи Конца и Смерти. Очертания её циклопического силуэта зыбко плыли в морозном мареве, как мираж над выжженной пустыней, но от этой пустоты веяло таким запредельным, космическим холодом Небесных Принципов, перед которым навсегда меркла любая стужа Снежной.       Кара Небес. Одна из Четырёх Изначальных Теней Фанета.       — Нет... Не смей, только не это! — утробно и дико прохрипел Пьеро.       И сорвался с места.       Он бежал так, как не бегал никогда в своей земной жизни, бежал в попытке обогнать саму Смерть. Каэнрийская магия павшей династии бешеным, неконтролируемым потоком хлынула сквозь его кровеносную систему: она дико подстёгивала мышцы, заживо разрывала связки и фаланги, ломала кости — но Пьеро не чувствовал никакой боли, разум его отключился. Он видел перед собой только маленькую, беззащитную фигурку своего сына, задравшего голову к наползающему небесному ужасу. Анастасия с нечеловеческим криком кинулась прямо за ним, и шлейф её божественного инея с хрустом расколол мрамор плит.       Но они были слишком далеко. Здесь работали её правила. На растерзание Ронове требовались секунды.       Мальчик не пытался бежать. Ребёнок-полукровка не чувствовал ужаса. Он неотрывно смотрел на опускающуюся Тень с тем же трепетом, с каким вечерами прижимался лбом к библиотечному стеклу. С тем же чистым любопытством каэнрийской крови и с тем же абсолютным, нежным доверием альва. Небеса стали так близко, и они больше не могли его проигнорировать.       — Ты ведь наконец-то ответишь мне? — с робкой надеждой спросил мальчик у самой Смерти, протягивая кулачок с букетиком серебряного мха вверх. — Ты ведь точно можешь говорить со мной, да?       И Ронова внимала ему.       Она спустилась плавно и неотвратимо, заслоняя собой остатки розового солнца. Её пустота безмолвно склонилась над стоящим в сугробе ребёнком, и на мгновение бледное личико мальчика озарилось странным свечением, не злым, не добрым, а абсолютно потусторонним.       А затем Тень Смерти мягко и безжалостно коснулась его.       Не было ни единой капли крови, не зазвучал предсмертный крик, и не осталось ни одной видимой раны на детском теле.       Их сын, их мальчик, просто сделал свой последний, почти облегчённый выдох, и его маленькое тело начало безвольно оседать в сугроб. Звёздные зрачки его некогда ясных глаз потускнели. Взгляд ребёнка остекленел, устремляясь куда-то сквозь родителей, прямо в пустоту. Но на посиневших губах навек застыла улыбка, робкая и удивлённая. Будто на свой прощальный вопрос он действительно получил долгожданный ответ. Будто фальшивые звёзды Небес наконец-то снизошли и заговорили с ним.       Пьеро подхватил его тело, не добежав всего пары шагов. Мужчина с размаху рухнул на колени в глубокий снег, срывая связки и ломая суставы ног, и исступлённо прижал сына к своей груди. Мальчик был лёгким, почти невесомым. Слишком пустым, словно Тень досуха выпила саму его душу, оставив родителям лишь бездушную плотскую оболочку.       — Нет... Нет, нет, нет, только не ты, сын мой, слышишь?! — диким, сорванным хрипом закричал Пьеро.       Он лихорадочно пытался влить в него колоссальные потоки своей каэнрийской магии. Но бесполезно. Энергия мёртвым грузом увязала в теле мертвеца. Он кричал его имя, заходясь в безумии, тряс хрупкие плечи, гладил белоснежные волосы и исступлённо целовал уже холодный лоб. Но удивлённая улыбка на лице мальчика не гасла, остекленевшие глаза не закрывались, а крупные хлопья полярного снега оседали на его ресницах и больше не могли растаять на холодной коже.       Анастасия подошла медленной ломаной походкой и безвольно упала на колени рядом с ними прямо в сугроб.       Её Крио Сердце Бога в груди в эту секунду издало страшный хруст.       Протянув дрожащие руки, она бережно приняла мёртвого сына от Пьеро, так аккуратно и нежно, как принимала его в день его рождения. Царица прижала хладный труп к своей груди, укутывая его полами своей парадной белоснежной парчи, и начала медленно и монотонно раскачиваться из стороны в сторону, будто в последний раз баюкая своё несчастное дитя.       — Мой мальчик... — мёртвенным шёпотом позвала она, и её холодное дыхание коснулось лица ребёнка. — Мой милый, нежный мальчик, прошу тебя, посмотри на меня. Мама здесь. Мама крепко держит тебя.       Он не взглянул на неё. Взгляд стеклянных глаз был устремлён к небесам.       Она ледяными пальцами гладила его по голове, очерчивала его заострённые хрупкие ушки. Касалась бледных щёк, которые стремительно теряли остатки жизни, и целовала лоб, ставший ледяным.       — ...ты ведь обещал принести мне сегодня букет, — тихо, ломаясь на каждом слове, заговорила Царица с мёртвым сыном. — Помнишь? Из трёх самых красивых ледяных лилий... Ты сказал, что вырастишь их в своём снежном замке самыми пышными. Где же твои лилии, родной мой мальчик?.. Где они?.. Где же ты?       Снег за окнами Заполярного дворца повалил сильнее.       Пьеро неподвижно сидел на коленях в сугробе, глядя на них, на своего мёртвого сына и свою убитую горем любимую женщину, — и внезапно поймал себя на пугающем осознании: он более не чувствовал вообще ничего. Ни яростного гнева каэнрийца, ни выжигающей физической боли от проклятия, ни былого отчаяния. Его израненное естество затопила первородная пустота. Та самая чёрная бездна, что поглотила его душу в день падения родины. Но теперь этот мрак разросся в тысячи раз сильнее. Смерть его ребёнка выжгла в Пьеро оставшиеся намёки на человечность.       Ронова исчезла бесследно. Тень Смерти растаяла в сером небе Тейвата так же незаметно, как и появилась, — она ушла, едва безжалостно совершив свою казнь. Оставив несчастным родителям лишь ужасающий холод, который отныне застынет на севере Тейвата навсегда.       — Анастасия... — глухо позвал Пьеро, и его голос прозвучал неузнаваемо страшно.       Она не отозвалась. Она продолжала баюкать мёртвого сына на своих коленях, тихо, едва различимо напевая странную, зловещую колыбельную, которую Пьеро никогда не слышал от неё прежде. Слова ложились на древнее, угасающее альвийское наречие. На ритуальный язык, который прямо сейчас навсегда умирал вместе с её прежней душой.       — Анастасия, — повторил он, мягко коснувшись её плеча.       Она медленно подняла на него свой взор.       И Пьеро увидел в её глазах то, от чего его собственное сердце, то израненное человеческое сердце, что ещё слабо билось в его ныне бессмертной груди, разбилось со звоном окончательно.       В её глазах было абсолютное ничто. Из её взора навсегда ушёл свет. Там, казалось, бесконечно застыли бессмертные ледники. Выжженная пустота и чёрная бездна, которая отныне никогда больше не отразит сияния звёзд Тейвата. Катаклизм внутри неё завершился. Он окончательно потерял свою нежную Анастасию. На её руке по-прежнему покоилось его базальтовое кольцо, но душой она окончательно переродилась в Царицу.       — Я отниму у них абсолютно всё, Пьеро, — произнесла она голосом, который более не принадлежал ни женщине, ни альву, ни смертному существу. Это был ровный, замораживающий шёпот Крио Архонта. — Я сожгу их фальшивый мир дотла. Так же безжалостно, как их Небесный Порядок отнял у меня моего ребёнка.       И тогда Пьеро просто молча притянул её к себе, крепко обнимая неподвижную Царицу и их мёртвого сына, зажатого тисками между их пылающими ненавистью телами. Пьеро закрыл свой уцелевший глаз. Часы его дипломатических интриг при дворе завершились. Отныне он стал Предводителем Фатуи, носящим титул Шут, готовым раздуть пламя, которое пожрёт весь этот проклятый мир ради их великой мести богам.       А неустанный снег безучастно шёл над их руинами до самого утра, и порывы холодного ветра звенели прощальной колыбельной.

❆ ❆ ❆

      Они не стали предавать сына промёрзшей земле Тейвата. Скупой, равнодушный грунт Снежной был слишком холоден, слишком твёрд и бесчувственен, чтобы принять в себя их хрупкое, беззащитное чудо. Вместо этого они превратили в вечную усыпальницу уединённые покои в восточном крыле Заполярного дворца — ту самую комнату, где мальчик когда-то делал свои первые неуверенные шаги, где пальцами рисовал созвездия на стенах и заливисто смеялся, запрокидывая голову к отцу и протягивая руки к матери.       Теперь здесь воцарилась вековая тишина.       Лёд, сковавший тело ребёнка, был безупречно прозрачным, словно горный хрусталь, и сквозь его толщу можно было отчетливо видеть бледное личико — умиротворённое, спящее, с той самой роковой удивлённой улыбкой, навсегда застывшей на посиневших губах. Он лежал, бережно укрытый до самых плеч его любимыми полярными цветами. Теми самыми, что он с такой гордостью приносил матери из сада. И теми, что оказались не по нраву Тени Смерти.       — Наш мальчик любил задавать свои вопросы далёким звездам, Пьеро, — прошептала Царица, не отрывая взора от спящего лица сына. — Он свято верил, что однажды они снизойдут и ответят ему.       — ...они ответили, — отозвался Пьеро. — Сами Боги Селестии ответили ему мгновенной карой лишь по праву рождения.       — В таком случае, — Царица медленно подняла голову, — мы заставим их фальшивый небесный купол замолчать. Навеки.       Она резко повернулась и царственным, ломающим тишину шагом покинула усыпальницу. Пьеро задержался у ледяного одра еще на одну долгую минуту. Он положил ладонь на прозрачный лёд и медленно закрыл глаза.       — Мы сожжём все былые устои до самого основания, мой мальчик, — едва слышно прошептал Пьеро. — Спи спокойно.       После запечатывания ледяной крипты их дни превратились в бесконечную череду серых рассветов и бессонных ночей. Царица почти полностью перестала разговаривать. Она работала яростно и исступлённо, на пределе божественных сил, словно каждое подписанное военное распоряжение, каждая радикальная реформа и каждый указ о создании тайных ведомств могли выжечь её пустоту, оставленную гибелью их ребёнка.       Прежний, изнеженный уклад альвов Снежной прекратил своё существование. На руинах старой монархии Царица железной рукой продолжала возводить военную машину — организацию Фатуи. Ей больше не нужны были льстивые придворные советники; она окружала престол безжалостными исполнителями, готовыми переписать законы Тейвата вместе с ней.       Пьеро неотступно работал рядом, возглавив всецело эту новую карающую структуру. Теперь его шпионская сеть раскинулась далеко за пределы северных границ. Пьеро лично выискивал по всему истерзанному Катаклизмом континенту таких же, как они сами, — сломленных, отвергнутых богами еретиков, гениальных безумцев или ослеплённых горем женщин. Пьеро не испытывал ни малейшего раскаяния от этой грязной, тёмной работы. Каждый, кто вставал на пути реформ Царицы, осквернял память их запечатанного во льдах сына.       Он этого не прощал.       Но по ночам, когда безумный темп государственных дел ненадолго затихал, они неизменно возвращались в свои общие покои. Они переступали порог не как великий Крио Архонт и её верховный Предвестник, двигающие фигуры на шахматной доске Тейвата. Они падали на постель как израненные мужчина и женщина, потерявшие свой единственный смысл жизни.       И той ночью, спустя месяцы после потери сына, Пьеро не спал.       Здоровый человеческий сон давно превратился для него в недосягаемую роскошь. Он неотрывно всматривался в огонь. Багровое пламя бешено плясало, но не дарило тепла. Ничто больше не могло его согреть.       Анастасия вошла бесшумно, скользнув из темноты, словно призрачная тень уходящей эпохи альвов. На ней было лишь простое ночное платье из тонкого шёлка, без короны, без знаков отличия, без драгоценностей. Белые волосы, которые днём придворные парикмахеры стягивали в строгую, величественную причёску Архонта, теперь тяжёлыми волнами падали на её плечи. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тёмные тени. Прямо сейчас она не выглядела как беспощадная Владычица. Перед ним сейчас вновь стояла его сломленная, израненная женщина, которая месяцами не позволяла себе проронить ни единой слезы на глазах у подданных.       — Вновь караулишь темноту, Пьеро... — едва слышно сказала она.       — Как и ты, Анастасия.       Она медленно подошла ближе и опустилась на колени прямо на ковёр подле его ног, доверчиво положив голову ему на колени. Это было настолько неожиданно, настолько отчаянно противоречило образу ледяной Царицы, которую днём Фатуи панически боялись на заседаниях, что Пьеро на секунду замер. Осторожно, боясь спугнуть, он опустил ладонь на её шёлковые волосы и начал медленно пропускать пряди сквозь пальцы.       Анастасия судорожно, крупно вздрогнула, совсем отвыкшая.       — Мой разум больше не выдерживает этой тишины, — прерывисто прошептала она, и её пальцы судорожно сжали ткань его брюк. — Каждую ночь я вижу нашего мальчика. И каждую ночь он с укором говорит мне: «Мама, ты ведь обещала, что этот мир станет для меня добрым».       — Ты не должна нести в себе эту вину, моя родная, — глухо отозвался Пьеро, давя собственную боль. — Ты сделала всё, что могла.       — Нет, Пьеро! Я — Архонт Снежной! В моей груди пульсирует эта проклятая сила — и я оказалась абсолютно беспомощна перед Тенью Смерти! Я ничего не сумела сделать, чтобы удержать его душу!       — ...я тоже ничего не сумел сделать, Анастасия, — его голос сорвался на хрип. — ...я был в пяти шагах от него и тоже преступно не успел. Не мог успеть. Эта кара принадлежит нам обоим.       Она резко подняла голову. И в её глазах впервые за долгие месяцы задрожали слёзы. И это были живые, горячие, настоящие человеческие слёзы великого горя.       — ...мне так страшно, Пьеро, — судорожно выдохнула она. — Я физически чувствую, как этот проклятый кристалл в моей груди вымораживает меня изнутри. Боюсь, что я уже разучилась чувствовать что-либо, кроме ненависти. Что внутри меня остался только этот лёд. Что я больше никогда в жизни не смогу стать живой...       Он не позволил ей договорить. Пьеро стремительно наклонился и осторожно накрыл её дрожащие губы своими, с той оберегающей нежностью, что была в нём в их самую первую ночь. Анастасия ответила не сразу, замерев на долю секунды. Но когда её лёд всё же треснул, её ласка превратилась в отчаянный, пьянящий порыв. В этом поцелуе осталась только неодолимая жажда. Острая потребность вырвать себя из лап наползающего оцепенения, доказать себе, что под их кожей всё ещё течёт живая, горячая кровь, способная любить.       Анастасия судорожно потянула его за воротник, суетливо расстёгивая пуговицы и призывая опуститься к ней. Пьеро одним движением соскользнул с кресла на пол. Они оказались вплотную, лицом к лицу. Отблески яростного огня из камина чувственно омывали их обнажающиеся тела.       Тонкий шёлк скользнул с плеч вниз, открывая его взгляду всё такую же безупречную наготу. Пьеро крепко сжал её обнажённую талию, прижимаясь ближе.       — Я здесь, Анастасия, — задыхаясь от пьянящего вожделения, выдохнул он ей в самые губы, пока она опускалась на спину, а он поднимался между её разведённых колен. — Я полностью с тобой. И теперь даже смерть не отнимет меня у тебя.       — Докажи мне это, Пьеро... — надрывно, взмолилась она, впиваясь пальцами в его плечи и теснее прижимаясь к его паху. — Заставь меня согреться. Нам обоим это нужно.       И он ей доказал.       Их близость в ту полярную ночь стала совершенно иной. В ней не осталось места для лёгкой, весёлой страсти первых месяцев их тайного союза, в ней не сквозило трепетное благоговение заснеженной помолвки в саду. Взамен пришла первобытная, пугающая нужда. Острая, всепоглощающая и слепая. Они исступлённо срывали друг с друга остатки одежды на хриплых, рваных выдохах. Тонкий батист рубашки с треском лопнул по швам, а мелкие костяные пуговицы со звоном покатились по дощатому полу прямо в тлеющие угли.       Пьеро вновь уверенно повалил её на ковёр, накрыл своим телом, намертво вжимая её бёдра в пол. Анастасия лихорадочно выгнулась навстречу его безудержному напору, впиваясь ногтями в его грудь и иссечённую шрамами спину, оставляя на коже глубокие багровые полосы. Им обоим в эту секунду не было больно. Им было жизненно необходимо ощутить этот жар, ещё горячее, сильнее и глубже.       Он целовал её яростно и собственнически, до боли сжимая её губы, покрывая влажными укусами нежную кожу на шее, плечах и ключицах, клеймя каждый доступный дюйм её обнажённого тела. Она отвечала ему с той же неистовой самоотдачей: кусала его губы до привкуса тёплой крови, до хруста тянула за его отросшие ниже ключиц волосы и судорожно шептала его имя прямо ему в рот. Они двигались в рваном ритме; каждый толчок его бёдер внутри её лона был направлен не на получение дешёвого наслаждения, а на осязаемое выживание. Это была отчаянная попытка согреть души друг друга.       — Умоляю тебя... не отпускай меня, Пьеро... — задыхаясь, в самом пике экстаза выдохнула она, и её разведённые колени намертво обхватили его талию.       — Ни за что не отпущу, Анастасия, — утробно отозвался он, фиксируя её бёдра ладонями. — Даже когда этот мир сгорит дотла.       Она надрывно вскрикнула в долгожданном, ошеломляющем освобождении измученной души. По её стройному обнажённому телу прокатилась затяжная, пульсирующая дрожь, и Пьеро с наслаждением ощутил, как горячо и влажно она сжалась вокруг него, задрожав в спазме оргазма. Он не хотел сдерживаться больше сам, и не стал, сделав последний толчок, он сжал её тело крепче в ладонях, ловя её взгляд, и целиком отдался наслаждению. Изливаясь глубоко внутрь, он уткнулся в изгиб её шеи, оставляя ощутимый, яркий укус на нежной коже, и она всхлипнула под ним в новом удовольствии.       Пьеро нехотя отстранился, но тут же увлёк Анастасию за собой, и они так и остались лежать, восстанавливая дыхание и чувствуя себя чуть более живыми.       — Я была уверена, что больше никогда не сумею этого почувствовать, — прошептала она, поудобнее устраиваясь на его груди. — Что проклятый Гнозис заморозил меня навсегда.       — Ты не замёрзла, любовь моя, — тихо ответил он. — Твоя душа просто пыталась спрятаться от этой невыносимой боли.       — А что со мной происходит сейчас, Пьеро?       — Сейчас ты в моих руках. И пока мы есть друг у друга, ничто нас не сломает.       — Пообещай мне, что наш разум выдержит всё это... — с мольбой попросила она, и её пальцы коснулись кольца, которое она ни разу не снимала. — Скажи, что гибель нашего мальчика и этот пепел... что всё это не зря.       — Мы выдержим, — решительно ответил он. — Выдержим всё, что уже произошло, и всё, что нам только предстоит совершить. И я клянусь тебе вновь...       Он приподнялся, ловя её ожидающий взгляд, вглядываясь в эти самые любимые глаза, сейчас посветлевшие.       — Я клянусь тебе, Анастасия, я сожгу для тебя этот старый мир.

❆ ❆ ❆

      Время всегда обладало неумолимой силой. Годы безвозвратно складывались в десятилетия, а десятилетия в долгие столетия.       Снежная под правящей рукой Царицы превратилась в могущественную империю, а Фатуи выросли в мощную и зловещую силу, с которой отныне вынуждены были считаться все остальные королевства континента. Но сам Заполярный дворец внутри оставался неизменным: те же блёклые витражи, те же оплывающие свечи на стенах и та же замораживающая тишина в восточном крыле.       И в этой тишине они продолжали жить.       Пышной свадьбы, о которой они когда-то робко мечтали у старого фонтана, так и не случилось. На людях, перед лицом Одиннадцати Предвестников и совета, они не носили колец, демонстративно соблюдали дистанцию и никогда не называли друг друга мужем и женой. Но каждый вечер они всё так же неизменно встречались в своих потайных покоях у камина. Иногда они негромко говорили о военных планах, о политических союзниках, о вербовке новых Предвестников. Но куда чаще они просто молчали плечом к плечу. Потому что за пятьсот лет совместного ада любые человеческие слова окончательно утратили свой смысл.       Ровно раз в неделю они садились играть в шахматы. Это была их незыблемая традиция — единственное уцелевшее с первых лет их союза.       Поздний полярный вечер, догорающий камин и массивная доска с фигурами, выточенными из чёрного и белого нетающего льда. Они вели партию медленно, обдумывая каждый ход; иногда одно противостояние тянулось несколько ночей подряд, отражая их другую, более глобальную партию.       — Ты снова намеренно жертвуешь Ферзя, Пьеро... — тихо произнесла она, не отрывая взора от доски.       — Это не слепая жертва, моя Царица, — ровно отозвался он. — Это долгосрочная инвестиция.       За прошедшие века проклятие успело расползтись по его лицу и телу дальше. Но вместе они сумели найти способ притупить пагубное влияние.       — В мой неизбежный проигрыш? — склонила она голову набок.       — В нашу общую победу над Небесными Принципами.       Пьеро уверенно передвинул ледяную фигуру на клетку вперёд. Царица вновь склонила голову, скрупулёзно изучая изменившуюся позицию на доске. А затем на её губах мелькнула слабая усмешка.       — Шах, — выдохнула она.       — Слишком предсказуемо для тебя.       — Зато безжалостно и действенно...       Он сделал выверенный ход, плавно уводя своего Короля из-под удара, и их пальцы на мгновение соприкоснулись над доской, и Анастасия вдруг задержала свои пальцы на его ладони.       — Мы действительно близки к финалу? — с затаённой вековой тоской спросила она.       — Намного ближе, чем были вчера, моя Царица.       — Этого всё ещё недостаточно, Пьеро...       — Достаточно, — он бережно перевернул её ладонь, ловя пальцами тусклый блеск кольца, которое она неизменно носила под перчатками, и коротко поцеловал её запястье. — Каждый прожитый день приближает нас к расплате. Каждый собранный гнозис, каждая крупица информации и каждый завербованный союзник на этом континенте приближают час, когда Небесный Порядок рухнет в бездну...       — А если вдруг... если наше проклятое бессмертие сдастся раньше и мы просто не доживём? — печально вздохнула она.       — Доживём, — уверенно ответил он. — Доживём назло всем им. Назло карающему гневу Роновы... Назло самой смерти. Мы обязаны закончить эту партию ради него.       — Скажи мне, Пьеро... Ты всё ещё любишь меня? Прежнюю?       Этот вопрос прозвучал пугающе неожиданно. Такого она не осмеливалась спрашивать у него уже несколько столетий, надёжно пряча свою уязвимость под ледяными доспехами. Пьеро медленно отставил в сторону фигуру, и властно сжал её ладонь.       — Я безгранично люблю тебя, Анастасия, — ответил он непоколебимо, глядя ей в глаза. — Люблю каждую черту твоей истерзанной веками сути. Ту чистую, нежную фрейлину, что когда-то заворожённо смотрела на снег у дальнего окна. Ту несокрушимую Царицу, что принимала клятву перед тысячами подданных. Ту безупречную мать, что со всей своей святой лаской держала на руках нашего новорождённого сына. И ту великую Владычицу, что сидит сейчас напротив меня. Я люблю тебя любую, заледеневшую, ожесточённую богами, израненную и одержимую местью. Потому что в самых потайных глубинах твоей души всё ещё горит тот чистый свет сострадания, который я полюбил когда-то давно. И этот свет будет греть меня до скончания веков.       — Если этот свет во мне до сих пор горит, Пьеро... — ломаясь на каждом слове, выдохнула она, и её глаза на миг затопила нежность давно минувших дней. — То лишь потому, что все эти пятьсот лет его упрямо защищаешь ты. Своей верой и своим присутствием. Своими сильными руками... И пускай моё сердце замерзает для этого фальшивого Тейвата, пускай каменеет для всех иных, но для тебя... для тебя оно всегда останется тем самым, что однажды забилось, узнав о любви.       И многие годы спустя, когда грандиозный проект полностью завершится, а до решающего сокрушительного удара останутся считанные месяцы, они одиноко встанут у высокого окна в пустом тронном зале.       За стеклом будет бушевать чудовищная метель, какой север не видел со дня трагической гибели их единственного сына.       — Там, за пеленой этого бурана... — тихо скажет она. — Час расплаты уже близко, Пьеро.       — Да, — вечным её эхом отзовётся он.       — Ты готов обрушить шахматную доску Тейвата?       Он молча встанет вплотную к ней. Где-то бесконечно далеко, в уединённой ледяной усыпальнице, спит своим вечным сном их вечно маленький мальчик с удивлённой улыбкой на губах.       — Я шёл к этой минуте всю свою мучительную бессмертную жизнь, — ответит ей Пьеро.       — В таком случае мы сделаем этот последний шаг вместе, — твёрдо скажет она, и её пальцы сожмут его ладонь.       — ...всегда.       И они будут стоять у морозного окна, крепко держась за руки сквозь века, и молча смотреть, как полярная метель Снежной заметает обломки уходящего старого мира.       Они приведут в Тейват принципиально новую эру. Закончат войну, что навсегда изменит законы этого мира.       Вдвоём.       Как и было предначертано с самого начала.