Совместное хобби

***

Вечер в их маленькой квартире пах мятным чаем, старой бумагой и – как ни странно – легкой тревогой ожидания. Лололошка сидел на ковре, скрестив ноги в тех самых голубых носках в черную клетку, и перебирал мотки пряжи. Оранжевую и голубую. Джон уже три минуты наблюдал за ним с дивана, отложив книгу, и в его янтарных глазах медленно разгоралась улыбка. — Ты серьезно? — спросил Джон, и в его голосе смешались нежность и откровенное сомнение. — Мы оба не умеем держать спицы. Даже ты, у которого руки растут из правильного места. — Из какого такого правильного? — Лололошка поднял бровь, поправляя голубые очки, съехавшие на кончик носа. — Я в детстве только конструкторы собирал, а бабушка говорила, что у меня «руки-крюки». — Тогда у нас есть шанс связать не шарф, а боевой артефакт, — усмехнулся Джон, сползая с дивана на пол. Он сел напротив, почти касаясь коленями его колен, и взял в руки оранжевую нить. — Ладно, показывай эту свою схему. Ты ж ее полдня в интернете искал. — Не полдня, а час! — возразил Лололошка, разворачивая на телефоне страницу с надписью «Вязание для чайников. Первые шаги». — Смотри, тут написано: «наберите двадцать петель». — Двадцать? Это много. — Я тоже так подумал, но пусть будет двадцать. Или пятнадцать. Давай пятнадцать, чтобы не запутаться. Их пальцы столкнулись на спицах – холодный металл, теплая кожа, нитка скользит, выскальзывает, путается. Лололошка чертыхнулся, когда первая же петля сползла, превратившись в узелок. Джон тихо засмеялся, и этот смех отозвался где-то под ребрами теплой волной. — У тебя снова узел, — констатировал Джон, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть творящийся беспорядок. Его дыхание коснулось Лололошкиного виска. — Ло, ты как будто специально делаешь всё, чтобы потом распутывать. — Я не специально, я… — Лололошка запнулся, потому что Джон был слишком близко, и от запаха его геля для душа – что-то древесное с капелькой цитруса – у Ло внутри всё сжималось. — Ты отвлекаешь! — Я ничего не делаю, — тихо сказал Джон, но его рука, вместо того чтобы вернуться к спицам, легла на запястье Лололошки. Большой палец медленно провел по внутренней стороне — там, где кожа особенно тонкая, и Лололошка выдохнул чаще. — Ты делаешь, — прошептал он, чувствуя, как краснеют щеки. — Ты всегда делаешь, просто своим присутствием. — Тогда давай сделаем паузу в вязании, — предложил Джон и, чуть наклонившись, поцеловал его. Нежно, с привкусом мятного чая, который они пили полчаса назад. Лололошка ответил, и спицы со стуком покатились по полу, теряя драгоценные петли, и оранжевая нить обвилась вокруг их локтей, словно пыталась связать их крепче, чем любой шарф. — Мы так никогда не доучимся, — выдохнул Лололошка, отстраняясь, но его руки уже сами обхватили шею Джона, притягивая обратно. — А зачем нам учиться? — Джон оставил быстрый поцелуй в уголке его губ. — Мы есть друг у друга. И это уже самое лучшее хобби. Вязание в тот вечер так и не сдвинулось с первой недели. Но наутро они нашли на ковре целый клубок из спутанных нитей, в котором голубое переплелось с оранжевым так тесно, что разъединить их могла только пара ножниц. И Лололошка, глядя на этот узел, вдруг подумал: «А ведь это про нас».

***

— Теперь рисование, — объявил Джон через два дня, выкладывая на кухонный стол огромный лист ватмана, два стакана с кистями и баночки с акварелью, купленные в ларьке у метро. — Я нагуглил уроки. Будем писать пейзажи. С натуры. — С натуры? — Лололошка выглянул в окно, за которым темнел обычный спальный район с серыми панельными домами и редкими деревьями. — Ты про этот… пейзаж? — А ты попробуй разглядеть в нем красоту, — пожал плечами Джон. — Как там говорят? «Художник видит сердцем». — Я вижу мусорный бак, — честно сказал Лололошка, но сел напротив и взял в руки кисть. Он выбрал голубой, капнул воды, смешал с белилами. Получилось что-то облачное, призрачное. Он мазнул по ватману, потом еще, пытаясь изобразить небо. Джон рядом выводил свои линии — оранжевые, охристые, они ложились широко, неуверенно, словно он учился говорить на новом языке. — У меня выходит… нет, не так. — Джон отодвинул свой лист. — Смотри, это должно быть дерево? Лололошка заглянул. На бумаге красовалось бурое пятно с веткой, уходящей куда-то вниз. — Это, скорее, корнеплод, — сказал он, стараясь не рассмеяться. — Или инопланетное растение. — Сам ты корнеплод, — обиделся Джон беззлобно. — Покажи своё. Лололошка повернул свой лист. Небо получилось слишком густым, почти синим, а дом, который он пытался добавить, съехал набок и напоминал падающую башню. — Мы гении, — заключил Джон, рассматривая оба шедевра. — Настоящие абстракционисты. Почем наши картины будут стоить через сто лет? — Примерно столько же, сколько наш вязаный шарф, — хмыкнул Лололошка, и оба рассмеялись. Джон оставил на щеке Лоло голубую полосу – специально или случайно, не разобрать. Лололошка в ответ мазнул кистью по его лбу, и оранжевая черта легла на бледную кожу, как солнечный луч. — Теперь ты настоящий художник, — сказал Лололошка, любуясь своим творением. — А ты — мое вдохновение, — серьезно ответил Джон, но в его глазах плясали веселые чертики. Они перепачкали друг друга с головы до ног, вымыли кисти, вытерли стол, а рисунки – нелепые, неумелые, но такие смешные – повесили на холодильник, прямо под магнитиком в виде кота. И когда Лололошка проходил мимо, ловя отражение в черном стекле духовки, он видел их двоих – испачканных краской, улыбающихся, счастливых – и думал: «А ведь это и есть главное полотно».

***

Чтение вслух у них получалось лучше всего. Не потому, что они были великими чтецами – напротив, Лололошка постоянно спотыкался на сложных именах, а Джон шепотом комментировал сюжет, отпуская едкие замечания, – а потому, что во время чтения они забывали о пространстве и времени. Вечер, диван, одна лампа на тумбочке, полоса света падает на раскрытую книгу. — Слушай, — начинал Лололошка, устраиваясь поудобнее на коленях у Джона. Его голова лежала на его плече, и сквозь ткань футболки он чувствовал тепло. — «Было уже поздно, когда он понял, что потерял ключи. Ветер завывал в трубе, и где-то внизу — наверное, соседи — с кем-то ссорились». — Скучно, — шептал Джон, но рукой гладил Лололошку по волосам, перебирая каштановые пряди. — Этот персонаж слишком пассивен. У нас в прошлой книге был герой – тот хотя бы бегал с топором. — Топор – это не литература, — ворчал Лололошка, хотя внутри всё таяло от этого прикосновения. — Это хоррор. — А любовь без топора – это скучно. — Джон! — Ладно-ладно, читай дальше. Он читал, и голос его то падал до шепота, то поднимался, когда в тексте случалось что-то важное. Джон слушал – или делал вид, что слушает, – а сам спускал губы к макушке Лололошки, оставляя там легкие, почти невесомые поцелуи. И Лололошка сбивался, сглатывал, начинал предложение заново, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Ты прекратишь? — спросил он наконец, отложив книгу. — Или нам придется сменить хобби на что-то… менее отвлекающее. — А что может быть менее отвлекающим, чем ты в моих объятиях? — удивился Джон, притворно хлопая ресницами. — Это самый отвлекающий фактор во Вселенной. — Тогда, — Лололошка развернулся к нему, закинул руки за шею, — давай просто отвлечемся. Без книги. И они отвлеклись. Надолго. А книга так и осталась лежать на полу, раскрытая на той же странице, где герой потерял ключи и ничего не понял про жизнь — в отличие от них двоих, которые поняли всё без всяких книг.

***

Стихи они писали втайне друг от друга, но однажды Джон забыл тетрадь на кухонном столе. Лололошка не собирался читать, правда. Но тетрадь была раскрыта на середине, и его взгляд сам упал на строчки: «Твой смех – как трещина во льду, Когда апрель с ума сходит от солнца. А я иду по следу, и веду Меня не запах, а твое оконце. Оранжевый фонарь в ночи — ты, Ломаешь схемы, даришь перекрестки. И я шепчу, зажмурившись: "Свети..." А в горле ком, и на щеках полоски От поцелуев, что украл вчера, Пока ты спал и видел сны о лете». ...дальше было неразборчиво, потому что кто-то (Джон) зачеркивал слова и переписывал сверху, но Лололошка уже не мог читать. Он стоял, прижимая ладонь к губам, и чувствовал, как щиплет в носу, а в груди разрастается что-то огромное, теплое, почти болезненное. — Это ты подсматриваешь? — раздался сзади голос Джона. Он стоял в дверях кухни, заспанный, в растянутой футболке, с взлохмаченными волосами, и в его оранжевых глазах плескалась такая уязвимость, какую Лололошко видел, может, раза два за всё время. — Я случайно, — сказал Лололошка, и голос его сорвался. — Джон... это обо мне? — А о ком еще я могу писать? — Джон пожал плечами, но его уши покраснели. — О соседском коте? Он не такой вдохновляющий. Лололошка подошел к нему, взял за руку, притянул к себе. Обнял, спрятав лицо в изгибе шеи, где пахло сном и чем-то родным. — Я тоже пишу, — признался он в ткань футболки. — У меня в телефоне заметки. Я их называю «Оранжевое». Потому что всё, что я пишу — про тебя. — И что там, в твоих «Оранжевых»? — Джон обнял его в ответ, крепко, с той молчаливой силой, от которой Лололошка чувствовал себя в безопасности. — Что ты — мой закат. Что ты — единственный цвет, который я не устаю видеть. Джон молчал долго. Затем отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, и сказал, очень тихо: — Тогда не смотри по сторонам. Смотри только на меня. И поцеловал, медленно, сладко, так, что стихи стали не нужны. Потому что настоящая поэзия была в этом поцелуе – ни одного лишнего слова, только губы, только дыхание, только они.

***

Глина была следующим испытанием. Они купили два бруска серой массы в художественном магазине и устроились за столом, постелив газеты, чтобы не испачкать столешницу. Глина была прохладной, податливой, она пахла сырой землей и почему-то детством. — Я лепил в школе осьминога, — сказал Лололошка, разминая кусок в ладонях. — Учительница сказала, что он похож на осьминога, который похудел после диеты. — Моя учительница рисования говорила, что я безнадежен, — усмехнулся Джон, пытаясь придать комку хотя бы шарообразную форму. — Сейчас я докажу, что она была права. Он вылепил нечто, отдаленно напоминающее... кота. Или зайца. Существо имело два уха, три лапы и хвост, который рос из спины, но при этом – Джон поклялся – выглядело «очень мило». — Это наш талисман, — объявил он, водружая фигурку на подоконник. — Назовем его... Глиняный Джон Второй. — А где Первый? — спросил Лололошка, пытаясь не заржать. — Первый – я, — серьезно ответил Джон, показывая на себя. — Но я сделан из более дорогих материалов. Лололошка вылепил звезду. Неровную, с лучами разной длины, и в середине – голубой бусинкой – отметил центральную точку. — Это моя звезда, — сказал он. — Чтобы ты знал, куда смотреть, если потеряешься. — Я не теряюсь, когда ты рядом, — ответил Джон, и Лололошка почувствовал, как уши начинают гореть. Они слепили ещё несколько фигурок: чашку с треснувшим краем, пару блюдец, которые не стояли ровно, и парочку маленьких сердечек, которые так и норовили развалиться. Глина сохла на подоконнике три дня, а потом они вскрыли ее лаком (Джон купил аэрозольный баллончик и обрызгал всё вокруг, включая диван и свои волосы), и теперь их поделки стояли на полке среди книг – странные, неуклюжие, но такие родные. — Наша коллекция, — сказал Лололошка, водружая на самую верхушку Глиняного Джона Второго. — Наше всё, — поправил Джон.

***

Коллекционирование началось случайно. Однажды они нашли на улице красивую ракушку – маленькую, розовую, с завитками, похожими на узор на старых картах. Лололошка сунул ее в карман и забыл. Через неделю Джон принес с прогулки еще одну – голубоватую, с перламутром внутри. — Это магия, — сказал он, доставая из кармана. — Я увидел ее и сразу подумал о твоих глазах. — У моих глаз перламутр? — удивился Лололошка. — У них внутри светится, — серьезно ответил Джон. — Как у ракушек. Только радостнее. Ракушки перекочевали на полку, к глиняным фигуркам. Потом добавились наклейки – с кофейных стаканчиков, из журналов, даже с фруктов. Джон с особой тщательностью выбирал самые яркие – оранжевые, конечно, и наклеивал их на крышку ноутбука Лололошки. Тот сначала возмущался, а потом привык и сам начал приносить наклейки – с оленем, с космосом, с надписью «Keep calm and carry on». — Мы как лавка старьевщика, — заметил как-то Лололошка, глядя на полку, где ракушки соседствовали с наклейками, фигурками из киндер-сюрпризов и парой засушенных кленовых листьев. — Только всё это – наше. — Потому что это – наша история, — сказал Джон, вешая на уголок полки маленького оранжевого дракона из набора, который они купили в сувенирном магазине. — Каждая вещь – это день, когда нам было хорошо. — Или плохо, — возразил Лололошка, вспоминая неделю, когда они поссорились из-за того, чья очередь мыть посуду. — Даже плохое – это часть, — кивнул Джон. — Без плохого не понять, как ценить хорошее. Они стояли перед полкой, плечом к плечу, и Лололошка чувствовал, как тепло разливается по телу. Все эти нелепые хобби – вязание, рисование, стихи, глина, коллекционирование – были не о результатах. Они были о том, чтобы проводить время вместе. Смеяться над кривыми шарфами, пачкаться в краске, лепить уродливых монстров и верить, что рядом с тобой – самый родной человек. — Знаешь, — тихо сказал он, наклоняясь к плечу Джона, — мне кажется, мы нашли идеальное хобби. — Какое? — Быть счастливыми. Вместе. — Лололошка поднял лицо. — Это у нас получается лучше всего. Джон обнял его, прижал к себе, и они стояли так посреди комнаты, заставленной их общими провалами и победами, их смешными рисунками и длинными недосланными сообщениями, их стихами о закатах и ракушках, похожих на глаза. И в этом не было ничего искусственного, приторного или фильмового. Это была просто жизнь. Их жизнь. Та, которую они строили каждый день, каждым поцелуем, каждым неуклюжим шарфом и каждой криво слепленной звездой. И она была прекрасна.