Parseltongue

Гермиона Грейнджер устало закрыла дверь маленькой квартиры в тихом магловском районе Лондона. Часы показывали половину десятого вечера. День, как всегда, был долгим. С утра — лаборатория Министерства, где она уже несколько лет занималась исследованием взаимодействия магических и магловских технологий. Официально — «отдел интеграции». На деле — бесконечная бюрократия, отчёты, которые никогда не заканчивались, и попытки не сойти с ума от рутины. После работы она зашла в библиотеку, потом в маленький продуктовый магазин. Никаких друзей. Никаких вечеринок. Только чай, книги и тишина. Она скинула туфли, поставила чайник и прошла в гостиную. Маленькая, но уютная квартира была её убежищем. Книги на полках, несколько магических артефактов, тщательно скрытых чарами, и старый плед, который когда-то подарила ей миссис Уизли. Резкий удар в спину бросил её вперёд. Гермиона охнула, ударившись животом о спинку дивана. Палочка осталась в сумке, которая упала в коридоре — в двух шагах, но сейчас эти два шага казались непреодолимой пропастью. — Тихо, сука, — прошипел грубый мужской голос. Её схватили за волосы и резко дёрнули назад. Перед глазами мелькнуло трое мужчин. Все в масках. Один — крупный, с тяжёлым кулаком — сразу ударил её под дых. Гермиона согнулась, хватая ртом воздух. Второй заломил ей руки за спину, третий быстро закрыл дверь на замок. — Что… вам нужно… — прохрипела она, пытаясь вдохнуть. Её ударили ещё раз — по лицу. Кровь из разбитой губы брызнула на пол. Слёзы невольно навернулись на глаза. — Если твой папаша не вернёт деньги, — прорычал главный, прижимая её лицом к стене, — я доведу дело до конца. Поняла? Гермиона замерла. Отец? Какой отец? — Я не знаю, о чём вы говорите… — прошептала она дрожащим голосом. Её не стали слушать. Её грубо швырнули на диван. Один из мужчин сел сверху, прижимая коленом к груди, и начал рвать блузку. Пуговицы разлетелись в разные стороны. Второй задрал ей юбку, грубо впиваясь пальцами в бёдра, оставляя красные следы и царапины. Третий уже залез между её ног, его ладонь грубо сжала её, пальцы впились в кожу, сдавливая, оставляя синяки. Второй мужчина сжал её грудь, большие пальцы прошлись по соску, грубо, жестоко, заставляя тело отозваться предательской дрожью. — Красивая… — хрипло сказал он. — Говорят, ты учёная какая-то. Посмотрим, какая ты сейчас. Гермиона отчаянно извивалась, пытаясь ударить ногой, но получила сильный удар по рёбрам. Боль взорвалась в груди. Она закричала — коротко, хрипло. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью. — Пожалуйста… не надо… — шептала она, чувствуя, как чужие руки грубо стягивают с неё трусики. — Я ничего не знаю… пожалуйста… Главный схватил её за горло, сжимая достаточно сильно, чтобы она начала задыхаться. — Заткнись. Твой отец должен нам очень большие деньги. И если он не заплатит… мы будем приходить к тебе каждую неделю. И каждый раз будем заходить всё дальше. Он расстегнул ремень. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает паника. Страх был таким густым, что она почти не могла думать. Только животный, первобытный ужас. Она пыталась вызвать магию без палочки — хоть что-то, хоть искру. Но после ударов по голове всё плыло, а страх перекрывал любую возможность сосредоточиться. Чужая рука грубо залезла между её ног, пальцы вонзились внутрь без всякой подготовки. Гермиона вскрикнула от острой, режущей боли, дёргаясь всем телом. Она чувствовала, как ногти царапают её изнутри, как грубо растягивают её, не давая ни секунды на то, чтобы привыкнуть. Третий мужчина сдавил её грудь, большие пальцы прошлись по соску, грубо, жестоко, заставляя тело отозваться предательской дрожью. Второй мужчина продолжал сжимать её грудь, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки в форме пальцев. — Смотри, как она дёргается, — засмеялся один из них. — Нравится, да? Гермиона плакала уже молча. Слёзы текли непрерывно, смешиваясь с кровью и слюной. Она пыталась закрыть ноги, сжать бёдра, но колено главного больно вдавливалось ей в пах, не давая сомкнуться. — Такая гордая, да? — прошипел он ей в ухо, дыша перегаром. — Умная девочка, учёная. А сейчас ты просто дырка, которую мы трахаем пальцами, чтобы твой папаша заплатил. Поняла? Его пальцы двигались внутри неё грубо, сильно, как будто он хотел причинить как можно больше боли. Каждое движение отдавалось в её разбитом теле, в рёбрах, в голове. Она чувствовала его дыхание на своей шее, слышала его хриплый смех и грязные слова, которые он шептал ей в ухо. — Хорошая… такая мокрая… Ты ведь хочешь этого, да? Гермиона закрыла глаза. Она перестала бороться. Просто лежала, чувствуя, как он использует её тело, как пальцы другого мужчины сжимают её грудь, как третий смеётся у её головы. Она не знала, сколько это длилось. Минуты. Часы. Вечность. Когда он наконец вытащил пальцы, он вытер их о её бедро и толкнул её на пол. — Передай своему папаше: у него есть две недели. Если денег не будет, мы вернёмся. И в следующий раз я приведу своих друзей. Всех. Они ушли. Тихо, как и пришли. Дверь захлопнулась. Гермиона лежала на полу. Она чувствовала, как что-то горячее и липкое стекает по её бёдрам. Тело болело — рёбра, голова, живот, между ног. Тошнота подкатывала к горлу, но сил даже на то, чтобы повернуться на бок, не было. Она смотрела на люстру и не могла пошевелиться. Слёзы текли из глаз, но она их не чувствовала. Только пустоту. Глубокую, холодную, выжигающую пустоту. Она лежала так, пока не расцвело. Утро пришло серое, мокрое, как и вся её жизнь. Гермиона лежала на полу, пока первые лучи солнца не пробились сквозь щели в шторах. Она не спала. Она просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как тело медленно превращается в одну сплошную пульсирующую боль. Она заставила себя сесть. Каждое движение давалось с трудом — рёбра ныли, голова гудела, мышцы были ватными. Она оперлась рукой о диван и медленно, по сантиметру, поднялась на ноги. Встала — и мир качнулся. Пришлось ухватиться за спинку, чтобы не упасть. Гермиона добралась до ванной, не глядя по сторонам. Она боялась увидеть себя в зеркале. Боялась того, что там будет. Включила душ. Сняла одежду — каждый сантиметр ткани, отдирающийся от ссадин и синяков, был новой пыткой. Она увидела своё тело. На бёдрах — глубокие царапины, оставленные ногтями. Синяки в форме пальцев на груди, на талии, на внутренней стороне бёдер. Между ног саднило, жгло, напоминало о себе при каждом шаге. Она встала под воду, закрыла глаза. Горячая вода обжигала ссадины, но она не двигалась. Ей нужно было почувствовать боль. Нужно было напомнить себе, что она жива. Что она не сломалась. Она плакала под душем. Молча. Слёзы смешивались с водой. Она не знала, сколько так простояла. Минуты. Часы. Потом она выключила воду, вытерлась и подошла к зеркалу. Заставила себя посмотреть. Лицо — разбитая губа, синяк под глазом, опухшая скула. Шея — красные следы от пальцев. Тело — синяки, царапины, следы чужих рук, которые, казалось, въелись в кожу. Она вытащила палочку. Трясущимися руками начала накладывать целебные чары. Раны затягивались, синяки бледнели, но внутри, глубоко под кожей, боль оставалась. Она не могла залечить это заклинанием. Она не могла стереть воспоминания о том, что чувствовала, когда чужие пальцы проникали в неё, когда чужие руки сжимали её грудь, когда она слышала их голоса и не могла ничего сделать. Гермиона уронила палочку на раковину и уставилась в своё отражение. Её глаза были пустыми. В них не осталось ничего. Только пустота и ужас. — Я жива, — прошептала она. — Я жива. Я не сломаюсь. Я не сломаюсь. Она повторила это несколько раз, но голос звучал чужо, будто принадлежал не ей. Она оделась в свободный свитер с высоким воротником. Джинсы — каждое прикосновение ткани к бёдрам отдавалось болью. Но она не могла оставаться дома. Нужно было ехать к отцу. Она не знала, что скажет. Не знала, как посмотрит ему в глаза. Но она знала, что если не поедет сейчас — она сойдёт с ума. Гермиона взяла палочку, положила в карман куртки, ближе к руке. Накинула пальто и вышла. Дорога была долгой. Она не помнила, как ехала. Не помнила, сколько раз пересаживалась. Просто механически передвигала ноги, садилась в автобусы, ждала на остановках. Её мысли были вязкими, тягучими. Она не могла думать о том, что произошло. Не могла представить, как скажет отцу. Не могла даже дышать полной грудью — каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Она подошла к знакомой двери. Дом, в котором она выросла. Сад, в котором играла в детстве. Всё такое же родное. И такое чужое теперь. Гермиона постучала. Секунда. Другая. Дверь открылась. Мистер Грейнджер замер на пороге. Его лицо мгновенно побледнело. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнул ужас — тот самый, который она так боялась увидеть. — Гермиона… Боже мой… что с тобой? Она стояла перед ним — бледная, с едва видным под глазом, который не удалось полностью скрыть, с пустыми глазами. Она не могла говорить. Она просто смотрела на него, и где-то внутри неё что-то сжималось. Отец сразу понял. Всё. Он отступил назад, ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в коридоре своего дома. — Нет… нет, нет, нет… — повторял он дрожащим голосом. Слёзы покатились по его щекам. — Они нашли тебя… Я думал… я думал, они не дойдут до тебя. Я не думал, что они посмеют… Гермиона закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной. Она смотрела на отца сверху вниз и не чувствовала ничего. Только холодную пустоту внутри. Ту самую, что заполнила её ночью, когда она лежала на полу и смотрела в потолок. — Сколько? — спросила она тихо. Голос не дрожал. Внутри неё не осталось ничего, что могло бы дрожать. Отец закрыл лицо руками и заплакал ещё сильнее. Плечи его тряслись. — Пять миллионов долларов… — выдавил он наконец. — Я… я играл. Сначала просто чтобы снять стресс. Потом… всё больше и больше. Я заложил дом, клинику, сбережения… всё. Они дали мне в долг. А потом потребовали вернуть с процентами. Он пополз к ней на коленях, схватил её за руку. Его пальцы были холодными, влажными. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах была такая боль, что у неё внутри всё перевернулось. — Прости меня, доченька… пожалуйста, прости. Я никогда не думал, что они доберутся до тебя. Я думал, смогу всё исправить. Я думал, это останется только моей проблемой… Гермиона стояла неподвижно. Она смотрела на плачущего отца и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно умирает. Та девочка, которая верила в справедливость, в добро, в то, что всё можно исправить. Она умерла прошлой ночью на полу своей квартиры. Через силу она наклонилась и обняла отца. Он прижался к ней, рыдая, как ребёнок, и она чувствовала, как его слёзы пропитывают её свитер. Она гладила его по спине, а сама смотрела в пустоту. — Всё будет хорошо, папа, — прошептала она хрипло, хотя сама в это не верила. Голос предательски дрожал. — Береги маму. Не говори ей ничего. Я… я что-нибудь придумаю. Она не знала, что придумает. Не знала, где возьмёт пять миллионов. Не знала, как дальше жить с тем, что случилось. Но она знала одно: если она сейчас развалится — они все умрут. Её отец, её мать, она сама. Она сжала зубы и заставила себя улыбнуться. Улыбнуться отцу, чтобы он перестал плакать. — Всё будет хорошо, — повторила она. Но внутри неё ничего не было. Только холод. Только пустота. Только ужас от того, что она больше никогда не станет прежней.