Пепел и джаз

      Париж, Франция, июль 1943 года.       По брусчатой мостовой шла молодая девушка. Её длинные волосы цвета спелой калины развевались на ветру. Несколько прядей были заколоты на затылке невидимками, и ей не приходилось постоянно убирать локоны за спину — июльский ветер сегодня был особенно порывист. Она ловко миновала прохожих, стараясь никого не задевать плечом. Движения оставались лёгкими и грациозными, напоминая походку сытой кошки, лениво вышагивающей по своей территории. Над городом медленно плыли тяжёлые грозовые тучи, готовые в любую минуту обрушить на иссохшую землю потоки холодного дождя. Светлые глаза поднялись к небу лишь на мгновение, после чего девушка ускорила шаг. Не хватало ещё попасть под ливень и испортить макияж, на который ушло больше часа. Солнце, напоследок щекоча лица оккупированных французов редкими тёплыми лучами, зацепилось бликом за серебряные серьги в её ушах. В серой уличной толпе заинтересованно сверкнули тёмные глаза. Девушка заметила их ещё в начале улицы. Мальчишка шёл за ней по пятам, искренне полагая, что остаётся незамеченным. Он прятался в тенях, прижимаясь к тёмному кирпичу стен, и вызывал у юной особы лишь едва заметную улыбку. Старательно избегал жёлтых кругов света под фонарями и, надо признать, делал это весьма умело. Несмотря на скверную погоду, она была одета в лёгкое платье лавандового оттенка и изящные туфельки, сшитые на заказ, на небольшом каблуке. Рыжеволосая свернула за угол, но неожиданно остановилась и шагнула в полумрак. Юнец поспешил следом, однако женская ладонь мгновенно легла ему на плечо. Он уже собирался закричать, но девушка приложила палец к алым губам, требуя тишины. Тонкие ноги мальчишки задрожали, перепачканное грязью лицо стремительно наливалось краской, а в уголках огромных глаз заблестели слёзы. — Следил за мной? Зачем? — Элен выпрямилась, наконец убирая руку с костлявого плеча парнишки.       Разумеется, она знала ответ на собственный вопрос. Просто ей было любопытно посмотреть, как именно это маленькое создание станет выкручиваться.       Сейчас он напоминал оленёнка, отбившегося от матери и по неосторожности угодившего прямо в лапы хищника. — Простите, мадемуазель, вы обронили это, — он потянулся к заднему карману своих рваных брюк и извлёк оттуда кружевной платочек. — Я лишь хотел вернуть потерянную вещь.       Платок был не её. Да и выглядел он так, будто пережил десяток стирок и ещё столько же хозяек. На ткани местами проступали жёлтые разводы. Рыжеволосая бесшумно усмехнулась. Такой маленький, а уже знает, как заработать себе на кусок хлеба. Хороший план. Продуманный.       Женские руки потянулись вперёд. Она осторожно взяла платок кончиками пальцев и прижала его к груди. На лице тут же появилось искреннее, почти театральное изумление. Открыв небольшую сумочку, девушка достала несколько монет и вложила их в дрожащие детские ладони. — Ох… какая же я невнимательная! Огромное тебе спасибо. Растёшь настоящим джентльменом.       Серо-зелёные глаза посмотрели на него с таким холодом, что мальчишка мгновенно вытянулся по струнке и сделал пару шагов назад. — Простите, мадемуазель! Всего доброго! — прокричал паренёк, уже отбежав на приличное расстояние. — И тебе…       Фраза прозвучала на родном языке так тихо, что её не смог бы расслышать никто.       Элен Моро была из тех женщин, чья ложь выглядела убедительнее чужой правды. Над её фигурой парила безупречная аура порядочной француженки — прозрачная, лёгкая, тщательно выверенная до мельчайших деталей. Но стоило этой оболочке дать трещину, и по ней поползли бы тонкие изломанные линии, обнажая совсем другую сущность. Советскую шпионку, переброшенную в Париж под новым именем и новой судьбой. Лживую до пугающего мастерства. Её рассказы о тяжёлом детстве и суровом отце въедались в память собеседников крепче мазута под ногтями рабочего. Она улыбалась каждому немецкому офицеру так тепло, что те забывали задавать лишние вопросы. Осторожно, терпеливо и методично опутывала их паутиной обаяния, позволяя мужчинам считать себя охотниками, пока сама выбирала момент, чтобы дёрнуть за нужную нить.       Город был пугающе красив. Даже несмотря на то, что по узким улочкам разгуливали немецкие солдаты, запугивая жителей одними только физиономиями и тяжёлым стуком сапог по старой мостовой. Париж жил, дышал, улыбался витринами кафе и ароматом свежей выпечки, но под этой нарядной оболочкой чувствовалось напряжение натянутой струны. Моро скривилась так, будто во рту оказалась неспелая вишня, а её терпкая кислота неприятно обожгла язык. Взгляд зацепился за знакомую фигуру в светлой рубашке. Жерар — молоденький официант из ресторана, где выступала рыжеволосая. На губах девушки тут же появилась улыбка. Она ускорила шаг, почти бесшумно засеменив вслед за юношей. Каблуки отбивали по камню чёткий ритм, вторя ударам сердца. Ещё секунда — и кончики её пальцев коснулись бы его плеча. Однако молодой человек оказался проворнее. Он резко развернулся на месте, не позволяя Элен застать себя врасплох. — Совсем не меняешься, Элен, — тёмноволосый заливисто рассмеялся, мягко перехватывая тонкое запястье девушки. — Может, придумаешь что-нибудь новое?       В глубине серо-зелёных глаз вспыхнуло негодование, которое почти сразу уступило место знакомому азартному огоньку. — Может быть, когда-нибудь… — француженка мечтательно захлопала длинными ресницами и чуть запрокинула голову.       Ярко-алые губы растянулись в лукавой полуулыбке. Жерар театрально закатил глаза и цокнул языком, будто видел этот спектакль уже сотню раз и всё равно каждый раз попадался на него. — Что с настроением? Обычно твоё лицо мрачнее грозового облака.              Парень наконец отпустил её запястье, предварительно придерживая за спину, пока рыжеволосая восстанавливала равновесие после своей неудачной попытки подкрасться.       Удивительно, но Жерар почти всегда безошибочно угадывал настроение окружающих. Легко, с усмешкой, словно читал открытую книгу. Иногда Волкова ловила себя на мысли, что это не может быть простой наблюдательностью. Слишком уж часто он видел то, что другие предпочитали не замечать. И тогда в голову закрадывался вопрос: а не такой ли он сам, как она? Человек с чужим именем в кармане. Человек, который каждое утро надевает на лицо маску любезности, скрывая под ней усталость, страх или отвращение. Временами советскую шпионку душила обида, смешанная с почти нестерпимым желанием выговориться хоть кому-нибудь. Рассказать правду. Хоть часть правды. Но она молчала. В оккупированном Париже искренность стоила слишком дорого. Здесь каждый мог оказаться кем угодно: официантом, музыкантом, патриотом, предателем, героем или доносчиком. А человек напротив вполне мог притворяться не хуже неё самой.       Волкова молча уставилась на него, не отвечая на завуалированное под вопрос предложение рассказать о своём настроении. Где-то на задворках сознания теплилась надежда, что выглядит она сейчас достаточно человечно, а не как разозлённая школьница с раскрасневшимися щеками и сведёнными к переносице бровями. Девушка отступила на полшага в сторону и украдкой осмотрелась по сторонам. Со стороны это наверняка выглядело нелепо, но в данный момент Элен напоминала ребёнка, которого застали на месте очередной проказы за секунду до того, как он успел сделать невинное лицо. Кончики её пальцев нервно скользнули по ремешку сумочки, а взгляд на мгновение задержался на проходящем мимо немецком патруле. Лишь после этого она вновь посмотрела на Жерара. — Ох, мой птенчик… — начала она ядовито-сладким голосом, растягивая каждое слово и прижимая сумочку к груди так, будто собиралась поведать величайшую трагедию своей жизни. — На моём пути встретился маленький мальчик. И знаешь, я была совершенно обескуражена. Юный джентльмен вернул мне платок. Жерар приподнял бровь. — И именно поэтому ты светишься, как только что отполированные ботинки… сама понимаешь кого. Улыбка Элен дрогнула. — Верно, — протянула она, опуская взгляд на носки своих туфель и задумчиво разглядывая идеально начищенную кожу. — Хотя, если честно, я больше рада тому, что сегодня в ресторане будет настоящий…       Она подняла голову и внимательно посмотрела на собеседника, подбирая нужное слово. Серо-зелёные глаза лукаво сощурились. — …праздник. Это слово прозвучало особенно мягко. — Конечно, зал каждый вечер забит немецкими солдатами, но сегодня соберётся вся золотая жила. Все самые важные, самые надутые и самые щедрые господа в безупречно выглаженной форме. — Уголок её губ дёрнулся вверх. — А мне как раз скоро платить за квартиру.       Последняя фраза прозвучала почти легкомысленно, однако в голосе промелькнуло что-то хищное. Не жадность — расчёт. Такой же холодный и точный, как движение игрока, который заранее знает, какие карты лежат на столе, и терпеливо ждёт момента, когда остальные участники партии сами принесут ему выигрыш. В рукавах этой дамочки всегда заваляются пару нужных тузов. Пусть ни с этой колоды, — но они будут, и в нужный момент спасут ей жизнь. — Понятно, — скучающим взглядом француз окинул рыжеволосую, поправил рукава слегка помятой рубашки и, посчитав разговор исчерпанным, возобновил путь в сторону ресторана.       Волкова часто захлопала густо накрашенными ресницами, ощущая, как несколько осыпавшихся крупинок туши упали прямо на веснушчатые щёки. Своенравный мужчина. Вечно витает где-то далеко, зарывшись с головой в тяжёлый плед собственных мыслей, из которого выбирается исключительно по необходимости. Он был достаточно привлекательным, чтобы добрая половина женщин на улице провожала его заинтересованными взглядами. Элен и сама когда-то испытывала к нему вполне понятную симпатию, но быстро придушила это чувство, как душат назойливую муху, слишком долго жужжащую над ухом. Высокий, широкоплечий. Даже под беспощадным летним солнцем Жерар умудрялся оставаться удивительно бледным, и это не портило его, а лишь добавляло образу какой-то странной выразительности. В свои двадцать пять он напоминал мальчишку, которого слишком рано выпустили во взрослую жизнь без инструкций и предупреждений. Человека, вынужденного учиться плавать уже посреди глубокой реки.       Элен всегда была чувствительна к запахам. Для неё люди пахли воспоминаниями, привычками и тайнами. Жерар пах приятно и успокаивающе: сладкой ванилью, смешанной с чем-то терпким и чуть горьковатым. Лимонная цедра. Да, именно она. Эта горечь не перебивала сладость, а делала её взрослее и увереннее, как последний штрих художника, понимающего, когда пора убрать кисть. Лидия перенесла вес на левую ногу, чувствуя, как болезненно натянулось ахиллово сухожилие. — Ты даже не собираешься меня подождать? Жерар! — притворно обиженно выкрикнула девушка, картинно ударив подошвой правой туфли по камню. Молодой человек остановился.       Он ссутулился так, будто на плечи ему только что взвалили пару мешков ржаной муки. Издали это выглядело почти комично. Француз тяжело выдохнул сквозь зубы с характерным присвистом. Элен знала это наверняка, даже не видя его лица. За годы знакомства она настолько изучила его привычки, что могла бы безошибочно изобразить каждое выражение его физиономии: от раздражённо поджатых губ до усталого взгляда человека, которому снова не оставили выбора.       Июльский ветер ласково скользил по открытым участкам кожи, перебирал выбившиеся из причёски тёмно-рыжие пряди и играл подолом лавандового платья. Где-то неподалёку хлопнула дверь магазина, загрохотал грузовик с солдатами, а над крышами старых домов медленно ползли тяжёлые тучи, затягивая небо грязно-свинцовым полотном пуще прежнего.       Жерар повернулся вполоборота и коротким движением ладони подозвал девушку ближе.       Элен сорвалась с места мгновенно. Слишком быстро для человека, который ещё секунду назад изображал смертельно оскорблённую даму. Именно это делало её лёгкой, наивной для каждого. — Я тоже очень хорошо тебя знаю. Сегодня ты простояла немного дольше. Я успел досчитать до пятнадцати, — уголки его тонких губ дрогнули, выпуская на свободу редкую, почти смущённую улыбку. — Обычно хватает семи. Иногда десяти.       Девушка тут же подхватила его под локоть, прижимаясь ближе к поджарому телу. Жерар нервно сглотнул и дёрнул подбородком в сторону, надеясь отыскать спасение где-нибудь среди старых фасадов и парижских витрин. За всё это время он так и не привык к её манере нарушать границы. Не привык к её открытости, к внезапным прикосновениям, к выходкам, которые для самой француженки казались совершенно естественными. — Обычно я начинаю выть, как пожарная сирена, и жаловаться на жестокость этого мира, а сегодня обошлось без трагедии, — невинно заметила она. — Никогда не привыкну к каблукам. Хотя матушка заставляла меня носить их по пять часов в день. По её мнению, настоящая леди должна либо страдать, либо выглядеть дорого. — Судя по всему, она добилась обеих целей. Юная особа довольно усмехнулась.       Навстречу прошли двое немецких солдат. Один из них — светловолосый, голубоглазый, с аккуратно подстриженными висками и самодовольной улыбкой человека, которому слишком редко говорят «нет», — приветливо кивнул Моро. Та ответила лёгкой улыбкой, не более тёплой, чем полагается артистке, зарабатывающей на публике. — Вот и нужно просить своих поклонников подвозить тебя до работы, а не ходить пешком через весь город, — официант нахмурился, сводя брови к переносице и провожая солдат внимательным взглядом. — Уверен, желающих найдётся целая очередь. — Какая ревность! — воскликнула та, звонко рассмеявшись. — Какая осторожность. — Конечно-конечно…       Рыжеволосая тихо прыснула в кулак и подтолкнула молодого человека вперёд.       Со стороны они напоминали молодую супружескую пару, которая ещё не научилась скрывать свои привычки друг от друга. Он ворчал. Она насмехалась. Он терпел. Она пользовалась этим без малейших угрызений совести.       Француз что-то недовольно прокряхтел себе под нос и неожиданно перехватил её ладонь своей. Большие руки мужчины были испрещены множеством тонких шрамов. Старые, побелевшие отметины пересекали кожу на костяшках и пальцах, складываясь в причудливый рисунок прожитых лет. Элен часто ловила себя на том, что рассматривает их слишком долго. Ей нравились его руки. Длинные пальцы казались удивительно точными и аккуратными для человека, который большую часть жизни таскал тяжёлые подносы и ящики. Иногда она представляла, как эти пальцы скользят по белоснежным клавишам пианино, извлекая мягкие, глубокие ноты, от которых затихает даже самый шумный зал. Несколько раз она уговаривала знакомых музыкантов дать Жерару пару уроков, но те неизменно отказывались, прикрываясь занятостью. Впрочем, сама француженка подозревала, что дело было вовсе не в расписании. Жерар производил впечатление человека, который заранее решил, что некоторые вещи в жизни предназначены не для него.       Её взгляд медленно опустился на собственное запястье. Светлая кожа выглядела почти безупречной. Волкова внимательно изучала каждый миллиметр, каждую тонкую голубоватую вену под фарфоровой поверхностью. Парадоксально, но советская шпионка куда тщательнее берегла себя от царапин и порезов, чем от пуль или разоблачения. Любая заметная рана могла породить ненужные вопросы. А вопросы она ненавидела. Приходилось бы придумывать очередную историю про неуклюжесть, швейную машинку, уроки вышивания или разбитую вазу. — Мадемуазель Моро, вы хорошо себя чувствуете? — участливо поинтересовался темноволосый, бросая на неё взгляд, в котором опаска смешалась с откровенным озорством. — Я достаточно убедителен в роли самого галантного кавалера Парижа?       Элен уловила каждую крупицу наигранности в его голосе. И, к собственному раздражению, вынуждена была признать — получалось у него весьма недурно.       Жерар вообще учился быстро. Особенно после нескольких лет работы среди людей, которые считали хорошими манерами отдельный вид искусства. День за днём он наблюдал за богачами, офицерами, чиновниками и их разодетыми спутницами, перенимая привычки, интонации и жесты с той же лёгкостью, с какой другие перенимают простуду. — Хорошо… Достаточно. — Волкова кивнула скорее самой себе и наконец перевела взгляд вперёд. — Значит, после выступления, перед закрытием, мы можем выпить по бокалу твоего любимого вина?       Судя по всему, официант чувствовал себя великолепно. Он умудрялся улыбаться, шутить и не обращать внимания на хаос, в который медленно превращалась окружающая действительность. Ещё вчера они стояли на главной площади и наблюдали, как наспех сколоченная виселица принимает очередную жертву. Пойманного еврея болтало на ветру под любопытными взглядами прохожих и равнодушными лицами солдат. Зрелище не из приятных. Хотя в последнее время таких зрелищ становилось слишком много. Что ещё оставалось жителям Парижа? Только делать вид, что жизнь продолжается. Пить кофе. Ходить на работу. Флиртовать. Сплетничать. Смеяться над шутками. И не думать о том, что в любую секунду очередь может дойти и до тебя.       Моро машинально прикусила нижнюю губу, но тут же мысленно отвесила себе хорошую затрещину. На этот макияж ушла уйма времени. Как и любая уважающая себя француженка, пусть и не настоящая, она потратила на свой ежедневный «камуфляж» слишком много сил, чтобы теперь размазывать безупречную алую помаду по собственным зубам. — Хорошо, но только совсем немного, — после короткой паузы ответила девушка. — Завтра утром я встречаюсь со старой знакомой. Не хочу выглядеть так, будто меня использовали вместо половой тряпки после драки в дешёвой пабе.       Жерар негромко рассмеялся и оглянулся по сторонам, пропуская проезжавший мимо автомобиль. — Мадам Пети ничего не рассказала персоналу? Он мельком посмотрел на спутницу и в очередной раз мягко подтолкнул её подальше от проезжей части. — О чём? — Лидия вопросительно выгнула левую бровь, крепче цепляясь за его предплечье. — О том, что нельзя трогать антиквариат? Особенно если этот антиквариат принимает форму очень дорогой вазы? — Нет. — Жерар усмехнулся. — О причине, по которой сегодня весь цвет немецкого командования решил устроить праздник. Гестапо. СС. Офицеры вермахта. Все разом. Такое происходит не каждый день. — Не-а, — по слогам протянула светлоглазая, поднимая взгляд на пёструю вывеску ресторана «Le Chat Noir».       Вывеска покачивалась на ветру, тихо поскрипывая металлическими креплениями.       Несмотря на войну, их место работы выглядело на удивление респектабельно. Хозяйка ресторана вложила в него практически все оставшиеся сбережения. Облицовку обновили, фасад привели в порядок, витрины отполировали до зеркального блеска. Рискованное решение окупилось с лихвой. «Чёрный кот» превратился в самое дорогое заведение оккупированного Парижа. Здесь больше не собирались низшие слои общества. Теперь за столиками сидели состоятельные семьи, влиятельные чиновники и немецкие офицеры, чьи карманы были набиты деньгами, а совесть — далеко не всегда.       Они остановились перед массивной деревянной дверью. На несколько мгновений повисло молчание.       Молодой человек всё ещё держал её сумочку, которую незаметно забрал где-то посреди дороги, и теперь протянул аксессуар законной владелице. Девушка перехватила ремешок, а француз подмигнул ей левым глазом.       Для всего персонала, кроме Элен, существовал только один вход — через задний двор. Певице же полагалось появляться красиво. — Мы не прощаемся, — недовольно прогнусавила она, крепче сжимая сумочку. — Знаю-знаю. Он уже почти свернул за угол здания, но голос всё ещё доносился до неё. — Просто пытаюсь пережить ещё несколько часов твоего общества. — Лжец!       Тихий смешок долетел до неё вместе с очередным порывом ветра. Потом Жерар исчез за углом, оставив Моро наедине с дверями ресторана, за которыми её уже ждали музыка, улыбки, дорогое вино и очередной вечер в компании людей, которых она ненавидела гораздо сильнее, чем позволяла показать её безупречная улыбка.       Хотелось закурить, чтобы лёгкие наполнил едкий табачный дым, а мозг хотя бы на мгновение отпустило напряжение. Девушка взглянула на приоткрытую сумочку, из которой соблазнительно выглядывала белая пачка французских сигарет. Немецкие Лидия предпочитала не курить — слишком терпкие, особенно после бокала шампанского, выпитого за столиками офицеров. Да и сама привычка появилась исключительно из-за образа, который за долгие годы настолько въелся в сознание, что порой становилось трудно отделить маску от настоящего лица. Иногда она просыпалась среди ночи, сминая влажными ладонями белоснежную простыню, и, тяжело дыша, смотрела в серый потолок. Голос в голове тихо и настойчиво нашёптывал правду, напоминая о той, кем она была на самом деле. О юной женщине, выросшей в затхлой коммуналке, где стены пропахли сыростью и чужими разговорами, где каждый день приходилось видеть усталые, потускневшие лица родителей, давно разучившихся ждать от жизни чего-то хорошего. — Да уж… — прошептала она одними губами, неохотно переводя взгляд светлых глаз на зашторенные окна ресторана. В самом углу деревянной рамы сидела божья коровка — крошечное красное пятно среди серых будней войны. — И тебе приходится выживать.       Где-то позади раздался рёв двигателя. Моро незамедлительно толкнула деревянную преграду вперёд, недовольно кривя лицо от пронзительного скрипа заржавевших петель. Ремонт хозяйка заведения сделать смогла, а вот смазать петли, видимо, оказалось непосильной задачей. В нос тут же ударил густой аромат свежесрезанных роз самых разных оттенков. Цветы стояли повсюду: на крышке старого фортепиано, в углах зала, на каждом столике, словно мадам Пети решила устроить маленький вызов войне и серости, окружив себя роскошью, которой так не хватало людям за дверями ресторана. К тому же ей каким-то чудом удалось раздобыть новые скатерти. Плотная ткань выглядела дорого, а замысловатая вышивка притягивала взгляд своей аккуратностью. Советской шпионке узоры неожиданно напомнили исконно русские орнаменты на праздничной одежде: переплетения растений, зверей и птиц, за которыми скрывались старые поверья, надежды и стремление уберечь дом от бед. Забавно, как даже в самом сердце оккупированной Европы память находила способы напомнить о родине.       Певица засунула сумочку под мышку и стремительным шагом направилась к нужному окну. Она уже собиралась отодвинуть тяжёлую ткань шторы, чтобы выпустить маленькое создание на улицу, как её неожиданно окликнули: — Рубин, — эта ужасная картавость мадам Пети когда-нибудь доведёт Лидию до нервного тика, — моя певчая пташка… сколько можно тебя ждать? Гости прибудут с минуты на минуту!       Рыжеволосую словно ударило разрядом тока. Она тут же одёрнула руку, однако мысленно поклялась, что всё равно найдёт момент и выпустит жучка на свободу. Светлые глаза медленно поднялись на лицо пожилой дамы. Во взгляде застыло что-то трудноуловимое: то ли желание немедленно вцепиться ей в горло, то ли вся накопившаяся за день усталость, раздражение и тревога, осевшие тяжёлым осадком на дне души. Элен прокашлялась в поднесённый к губам кулак. Уголки губ Лидии невольно дрогнули, когда она внимательно рассмотрела наряд хозяйки ресторана. Ярко-алое платье, глубокое декольте, вызывающие украшения — и всё это в возрасте, когда большинство женщин уже выбирают комфорт вместо эффектности. Кажется, у неё дёрнулось правое веко. — Ох… Прошу прощения! Вы же меня знаете, всё успеется, — Моро поправила выбившуюся прядь волос и подошла ближе к седовласой француженке. — К тому же мне нужно было дождаться соседку, чтобы отдать ей Кису.       Мадам Пети изогнула бровь, напрягая морщинистые губы, густо покрытые фиолетовой помадой. — Ту блохастую кошку? — в её голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение. — Ты всё-таки забрала её себе? — Да… И теперь смиренно жду своих инквизиторов, чтобы завтрашним днём меня торжественно сожгли на костре.       Девушка кокетливо улыбнулась, чуть склонив голову набок и дежурно кивнув собеседнице. Ужасно неприятная особа. Из тех людей, которые способны пересчитать каждую монету в чужом кармане и искренне ненавидят всё, что не приносит выгоды. Особенно животных. В первые недели знакомства Лидии не раз хотелось подмешать в бокал хозяйки ресторана цианид, а потом с самым невинным видом наблюдать за суматохой вокруг. К счастью, здравый смысл обычно побеждал. Да и проблем после такого подарка судьбы свалилось бы значительно больше, чем пользы. К тому же от пожилой француженки уже веяло не духами, а приближающимся кладбищем. — Надевай бордовое. И распевайся быстрее, — сухо отчеканила мадам Пети.       Обхватив иссохшими пальцами оголённые плечи, она развернулась и направилась к музыкантам, заканчивающим подготовку к вечернему выступлению. — Карга старая… — едва слышно процедила Лидия ей вслед.       Элен свернула в сторону уборных, где в конце узкого коридора виднелась тёмно-синяя дверь с облупившейся краской. Именно за ней располагались кухонный склад и небольшая каморка, которую певица давно считала своей личной территорией. Девушка обернулась через плечо, внимательно проверяя, не увязался ли кто-нибудь из персонала следом. Длинные пальцы сомкнулись на металлической ручке, и её прохлада приятно обожгла молочную кожу. Дверь встретила хозяйку привычным жалобным скрипом, похожим на старческое ворчание, а уже через несколько секунд юная особа скрылась внутри своей гримёрной. Здесь можно было наконец дышать полной грудью, не следить за каждым движением лица, не вымерять улыбки и интонации. Никто не входил в эту комнату без приглашения. Даже мадам Пети, которая считала ресторан своей маленькой империей, предпочитала держаться подальше от этого закутка. В полумраке зрачки Лидии тут же расширились, а взгляд привычно заметался по сторонам, цепляясь за знакомые очертания мебели. Моро вытянула руку и провела ладонью по обшарпанной стене, чувствуя под пальцами шероховатости старой штукатурки. Несколько секунд поисков — и наконец выключатель. Раздался сухой щелчок. Жёлтый свет единственной лампы растёкся по тесному помещению, выхватывая из темноты потрёпанное зеркало, туалетный столик и старый шкаф. Сколько бы певица ни просила, ей неизменно отказывали в одной-единственной прихоти — прорубить хотя бы небольшое окно. Всего лишь кусочек неба, возможность между выступлениями вдохнуть воздух Парижа, наполненный запахами мокрого камня, бензина, табака и свежего хлеба из соседних булочных. Даже эти не самые приятные ароматы казались роскошью по сравнению с духотой каморки.       Быстрым, выверенным взглядом она осмотрела вещи, лежавшие на своих местах. Ничего не изменилось. Ни один предмет не сдвинулся даже на волосок. Француженка облегчённо выдохнула и тут же скинула с ног неудобные туфли, отправив их под туалетный столик. Каблук одной из них с глухим стуком ударился о деревянную ножку. Лежавшая на самом краю пудреница покачнулась и рухнула на пол, рассыпав содержимое по тёмным доскам. Лидия мысленно выругалась. День и без того выдался достаточно паршивым. Лениво приблизившись к столику, она опустилась на колени и на мгновение замерла, прислушиваясь. Каждый шорох за стеной, каждый скрип половиц в коридоре заставлял мышцы невольно напрягаться. Привычка, въевшаяся глубже страха. Убедившись, что никто не приближается, Волкова поддела пальцами одну из половиц и с усилием отодвинула её в сторону. Под старым, почти сгнившим деревом открылось содержимое тайника. Не сейф, конечно, но и мысли ни у кого не возникло бы искать что-то ценное в таком месте. Письма, аккуратно перевязанные бечёвкой документы, несколько фотографий и сверкнувшее в электрическом свете лезвие небольшого ножа. Люгер советская шпионка предпочитала хранить дома, в прикроватной тумбочке. Пистолет мог понадобиться в любой момент, а вот нож всегда оставался рядом — тихий, надёжный и не привлекающий лишнего внимания. Юная особа осторожно провела пальцами по рукояти холодного оружия, вспоминая обстоятельства его появления. Пришлось стащить его у лейтенанта Стрельцова. Мужчина пропажу заметил почти сразу — она поняла это по его взгляду и слишком долгому молчанию за очередной встречей. Однако ни единого слова в её сторону так и не прозвучало. И именно это нравилось Лидии больше всего. Некоторые люди умели хранить секреты не хуже профессиональных разведчиков. — Элен! — из-за двери донёсся противный голос пожилой хозяйки ресторана. — Потрудись закончить со своей подготовкой побыстрее! — Как же ты меня достала… — едва слышно процедила на русском рыжеволосая, чувствуя, как напряглись плечи и неприятно заныли позвонки между лопаток. — Готова, почти готова! — уже громче выкрикнула она, надеясь, что женщина наконец успокоится и отправится обратно в зал развлекать гостей своим вечным недовольством.       Моро поднялась на затёкшие ноги, предварительно вернув половицу на законное место. Певица быстрым движением распахнула дверцы шкафа и выудила из его тёмных недр бордовое платье. Мягкая замша едва заметно блеснула на складках, а ткань сохранила лёгкий аромат жасмина, смешанный с тёплыми нотами гречишного мёда. Не стесняясь собственного отражения, француженка стянула через голову лавандовое платьице и осталась посреди тесной комнаты наедине с зеркалом и жёлтым светом лампы. Прохладный воздух тут же коснулся кожи. По рукам и животу пробежали мурашки, рассыпаясь лёгким покалыванием до самых кончиков пальцев. Гортань дрогнула. Алые губы разомкнулись, выпуская негромкое, чуть хрипловатое пение. Девушка напевала старую французскую мелодию, растягивая раскатистую «р», которую французы любили перекатывать на языке почти с дьявольским удовольствием. Бордовое платье мягко скользнуло по фигуре. Длинный подол скрывал ноги, к которым так часто прилипали голодные взгляды немецких офицеров. Скромный вырез лодочкой открывал шею и ключицы, короткие рукава-фонарики добавляли образу обманчивой невинности. Если бы выбор зависел только от неё, Лидия вообще отказалась бы от обуви и ходила босиком по холодным доскам пола, наслаждаясь редким ощущением свободы. Последний штрих — невидимки полетели на туалетный столик, а тонкие пальцы прошлись по волосам, взъерошивая огненно-рыжие пряди. Аккуратные волны обрамляли осунувшееся лицо, подчёркивая прозрачную бледность кожи. Моро усмехнулась собственному отражению. Друзья когда-то называли её ведьмой и уверяли, что она околдовывает молодых солдат одним взглядом. Забавно. Для колдовства требовалось куда меньше усилий, чем для работы шпионки.       Из зала начали доноситься приглушённые голоса. Мужчины поднимали бокалы за очередную успешную операцию где-то в Англии. За победы. За рейх. За собственное величие. За право решать, кто достоин жить, а кто должен исчезнуть. Нацистские свиньи. Они говорили об истреблении евреев с той же лёгкостью, с какой обсуждают погоду или качество вина, не считая их людьми, приравнивая к скоту. Иногда Лидия ловила себя на особенно приятной фантазии: оказаться напротив Гитлера, посмотреть ему прямо в глаза и без единого слова вогнать дуло пистолета в его глотку. Простая, понятная мечта. Жаль только, что реальность редко бывает настолько великодушна.       Резкий стук в дверь выдернул её обратно. Моро закатила глаза и бросила последний взгляд в зеркало, оценивая результат. И чем именно она цепляла мужские взгляды? Самая обыкновенная внешность. Невысокий рост, отсутствие пышной груди, зато округлые бёдра, из-за которых ещё в школьные годы приходилось терпеть обидное прозвище «корова». Бледная кожа, усыпанная веснушками и родинками так густо, будто кто-то небрежно брызнул на неё коричневой краской. Небольшой курносый нос. Большие выразительные глаза болотного оттенка. Ни мамины, ни отцовские. Две краски, случайно смешавшиеся на палитре и давшие новый цвет. Ничего особенного. По крайней мере, так ей всегда казалось.       Она на секунду замерла с протянутой к двери рукой, всеми фибрами души ощущая тонкий укол страха где-то под рёбрами. Сердце колотилось с такой силой, что бледные щёки мгновенно залил румянец. Голова слегка закружилась, а окружающий мир на миг потерял привычную чёткость. Элен тихо шикнула сквозь зубы и прислонилась плечом к холодной стене. Шероховатая поверхность неприятно царапнула кожу даже через ткань платья. Ярко-алый свет вновь вспыхнул в чертогах разума, заполняя мысли тревожным заревом. Этот цвет появлялся редко. И никогда без причины. Каждый раз он становился предвестником неприятностей, а иногда — чего-то гораздо хуже. Но что могло случиться сегодня? Всё тот же ресторан, всё те же лица, всё те же разговоры под звон бокалов и запах дорогого табака. Как обычно придётся кружить между столиками гостей, растягивать на губах очаровательную улыбку и внимательно вслушиваться в мужские разговоры, выуживая из них крупицы полезной информации. За почти год работы здесь она ни разу не привлекла к себе лишнего внимания. Никто не заподозрил её. Никто не посмотрел слишком пристально. Да и немецкие солдаты появлялись в ресторане реже, как и зубы в кривой улыбке мадам Пети. — Успокойся… успокойся… — прошептала девушка.       Раскрытая ладонь легла на грудь в районе сердца. Пальцы сжали плотную ткань платья, позволяя лучше ощутить тяжёлые удары глупого органа, отдававшиеся во всём теле. Вдох. Выдох. Ещё один вдох.       Её шестое чувство никогда не ошибалось. Никогда…       За дверью вновь послышались быстрые, звонкие шаги. Кто-то уверенно приближался по коридору. Моро прикрыла глаза на долю секунды, собирая остатки самообладания, после чего всё же толкнула дверь вперёд. На пороге её встретил раздражённый взгляд пожилой француженки. — Живее на сцену! Сам герр Рейхсминистр здесь! На мгновение воздух стал разряженным и ледяным. Йозеф Геббельс.       Имя прозвучало не хуже выстрела. Ещё одна нацистская тварь, на которой держалась вся эта адская, прогнившая машина лжи и пропаганды. Один из тех людей, чьи речи отправляли тысячи других на смерть, а потом превращали кровь и пепел в красивые лозунги. Иногда Лидии казалось, что такие люди опаснее солдат с винтовками. Они убивали не руками. Они убивали словами. Именно такой человек сейчас находился за несколькими стенами от неё. — Иду, — чванно процедила Элен, заставляя голос звучать более ровно. Губы послушно растянулись в улыбке, а глаза остались холодными.       Рубин, как её привыкли называть под сценическим именем, слегка задела пышным рукавом предплечье мадам Пети, за что тут же удостоилась недовольного цокота языком и тихих ругательств, сорвавшихся с губ под крючковатым носом. Девушка шла по коридору, почти не слыша ни мужских голосов, ни женского смеха, ни звона бокалов. До неё доносилось нечто куда более личное и интимное: собственное прерывистое дыхание, назойливый писк в ушах и тяжёлый грохот сердца, которое билось так сильно, что отдавалось в висках. Пышные ресницы дрогнули, отбрасывая на лицо кружевные тени. В этот момент заиграла новая музыкальная композиция. Никто не объявлял её выход, не просил публику встретить певицу аплодисментами, однако все присутствующие знали — сейчас появится именно она. Рыжеволосая ступала мягко и уверенно, покачивая бёдрами в такт собственным шагам. На мгновение зал застыл в ожидании. Короткая пауза. Натянутая чуть шире улыбка. Первый протяжный звук сорвался с её губ и поплыл над столиками. «J’attendrai». Самая известная и любимая песня публики. Именно с неё начинался почти каждый вечер.       Мягкий свет софитов окутал её фигуру золотистой дымкой, заставляя украшения на груди переливаться десятками крошечных искр. Руки плавно подались вперёд, медленно поднимаясь вверх и описывая над головой лёгкие, импровизированные узоры. Музыканты следовали за её голосом, а зал постепенно затихал. Разговоры обрывались на полуслове. Даже звон столовых приборов становился реже. Женщины провожали Элен неприязненными взглядами, а мужчины смотрели с той похотью, которое порой ощущалось физически. Иногда ей казалось, что она стоит перед ними совершенно голой, несмотря на дорогое платье, украшения и тщательно выстроенный образ. Труднее всего было не петь и не улыбаться. Сложнее всего было говорить «нет». Особенно тем, кто привык считать отказ досадным недоразумением, которое рано или поздно можно исправить. — Я буду ждать день и ночь, я буду ждать всегда… — напевала француженка, прикрывая глаза и слегка откидывая голову назад.       Каждая нота проходила через неё, растекаясь по венам горячим потоком. Она чувствовала вибрацию струн контрабаса, мягкие переливы фортепиано, размеренное дыхание саксофона. Всё сливалось в единое полотно, позволяя на несколько минут забыть о войне, шпионаже и людях, сидевших за первыми столиками.       Йозеф вместе со своей переводчицей, по совместительству любовницей, и ещё несколькими важными гостями расположился ближе всех к сцене. Его смоляная улыбка раздражала до зубовного скрежета. Стоило взглянуть на него, как воображение тут же начинало рисовать десятки вариантов его гибели. Один приятнее другого. Лидия почти потеряла ритм, когда её взгляд в очередной раз пересёкся с его глазами. В них читалось не восхищение музыкой и даже не интерес к певице. Это был взгляд человека, привыкшего считать окружающих частью собственного представления, декорациями для своей жизни. Моро удержала улыбку на лице и продолжила петь, хотя где-то глубоко внутри всё сильнее крепло желание швырнуть микрофонную стойку прямо в первый ряд.       Песня закончилась, и по ресторану прокатилась волна аплодисментов. Кто-то даже умудрился громко присвистнуть, но почти сразу после этого раздался характерный звук удара по затылку и приглушённое ругательство. Элен едва заметно усмехнулась. Грудь тяжело вздымалась после выступления, дыхание никак не желало выравниваться, однако она всё же сумела изобразить лёгкий реверанс и спуститься с импровизированной сцены. Не успела девушка сделать и нескольких шагов, как чья-то рука грубо сомкнулась на её запястье. Сердце мгновенно ухнуло вниз. Только не туда. Только не сейчас. Молодой лейтенант потянул её к первому столику. При этом он даже не смотрел ей в глаза, отвернув голову в сторону. Наверное, ему и самому было неловко хватать женщину таким варварским способом и тащить через весь зал по прихоти начальства. — Ach! Mademoiselle Moreau… welch reizende Überraschung! Es freut mich ungemein, dass die Premiere des Films ausgerechnet hier gefeiert wird.       Элен сглотнула вязкую слюну. Из всей тирады она разобрала лишь собственную фамилию и обращение «мадемуазель». Остальные слова слились в один поток чужой речи. Девушка перевела растерянный взгляд на сидящую рядом женщину. Переводчица ухмыльнулась и охотно пришла на помощь. — Господин Геббельс несказанно рад встрече с вами, — произнесла она, слегка облокотившись на плечо министра. — И очень доволен тем, что празднование премьеры фильма решили устроить именно здесь.       Как же Волкова была бы рада, если бы именно сейчас смогла воткнуть серебряную вилку прямо ему в глотку.       С заметным усилием певице удалось освободить руку из хватки лейтенанта. Заодно она наградила его таким взглядом, что молодой офицер поспешил раствориться среди гостей. Лидия прикоснулась к покрасневшему запястью кончиками пальцев и начала осторожно растирать ноющую кожу. — Рада встрече, герр Рейхсминистр… Примите мои поздравления. Глаза невольно опустились ниже, задержавшись на массивном золотом перстне, украшавшем его указательный палец.       Переводчица вновь заговорила по-немецки, передавая каждое слово. Йозеф слушал, время от времени кивая, однако его улыбка заметно потускнела. Очевидно, он рассчитывал на большее восхищение. На восторг. На трепет. На что угодно, кроме холодной вежливости. Но Лидия не собиралась изображать экспонат на выставке человеческого тщеславия. Она уже собиралась поклониться и уйти к Жерару за стаканом ледяной воды, когда Геббельс неожиданно заглянул ей за спину и буквально просиял. — Landa! Wenn man vom Teufel spricht… Вот он. Ярко-красный свет вновь вспыхнул где-то в глубине сознания. Настойчивый. Тревожный и предупреждающий.       Элен медленно обернулась. Сначала она увидела чёрную форму. Потом серебристые отблески наград. А затем встретилась взглядом с хозяином всего этого великолепия.       Офицеры мгновенно выпрямили спины. Официанты начали двигаться осторожнее. Даже мадам Пети едва не свернула себе шею, пытаясь первой рассмотреть нового гостя.       Ганс Ланда не был красив в привычном понимании этого слова. Его лицо состояло из крупных, почти грубых черт: широкий лоб, длинный нос, тяжёлая челюсть и тонкие губы, растянутые в улыбке. Именно улыбка заставила Лидию почувствовать неприятный холод под рёбрами. Она казалась приветливой лишь на первый взгляд. Стоило задержать взгляд чуть дольше — и становилось очевидно, что глаза в ней совершенно не участвовали. Полковник СС. Охотник на евреев. Человек, имя которого знали далеко за пределами Германии. Даже в Советском Союзе о нём ходили истории.       Чёрная форма сидела на нём безупречно. Казалось, каждый шов был выверен с хирургической точностью. Серебряные погоны поблёскивали под светом люстр. На воротнике виднелись руны СС. Грудь украшали многочисленные награды и знаки отличия. Не за героические атаки. Не за штурмы укреплений. Эти знаки он получил благодаря другому таланту — почти сверхъестественной способности находить людей, которые отчаянно хотели исчезнуть. Каждая награда скрывала за собой чью-то сломанную судьбу. Чью-то семью. Чью-то смерть. Ланда носил их с явным удовольствием, как коллекционер демонстрирует редкие трофеи.       Штандартенфюрер неторопливо оглядел зал. Он улыбнулся ещё шире, и остановил взгляд на Лидии. Всего секунда. Жалкая песчинка времени, но её хватило, чтобы у Элен пересохло во рту. Ганс слегка наклонил голову набок. Так энтомолог рассматривает редкое насекомое, приколотое булавкой к бархатной подложке. — Фройляйн Рубин, если не ошибаюсь? Голос оказался удивительно мягким и бархатным. Таким голосом рассказывают детям сказки перед сном или предлагают ещё один кусок штруделя. — Мадемуазель… — поправила его Лидия. Собственный голос предательски дрогнул. — Ах… простите старого пройдоху. Конечно же, маде-му-азель! — он нарочно растянул каждый слог, смакуя французское слово так, словно пробовал дорогое вино.       Желудок Моро болезненно сжался. Она вдруг отчётливо поняла одну простую вещь. Ланда уже начал свою игру. Хуже всего было то, что она понятия не имела, какие правила в ней действуют. Нет. Её не в чем обвинять… Не в чем подозревать…       Волкова была чиста, и она знала это лучше кого-либо другого. Ни единой ошибки. Ни единой неосторожной фразы. Ни одного лишнего взгляда, который мог бы выдать её настоящую сущность. Каждый шаг был просчитан заранее, каждое слово отрепетировано сотни раз ещё до того, как слетало с губ. За долгие месяцы она настолько срослась со своей ролью, что порой сама забывала, где заканчивается Элен Моро и начинается Лидия Волкова. Нет! Он не мог знать. Не должен был!       И всё же тревога продолжала копошиться где-то под рёбрами, запуская холодные когти всё глубже. Ланда лишь проверял её. Медленно и терпеливо. Так же, как проверял любого нового человека, оказавшегося в поле его зрения. Он прощупывал почву. Искал слабые места, наблюдая за реакцией. Собирал мельчайшие детали в единую картину.       Ганс никогда не бросался на добычу сразу. Это было бы слишком просто и слишком скучно для человека его склада. Ему нравился сам процесс. Нравилось заставлять собеседника чувствовать себя комфортно, а затем незаметно затягивать петлю вопросами, улыбками и случайными замечаниями. Многие даже не понимали, что оказались на допросе, пока не становилось слишком поздно.       Элен заставила себя сохранить спокойное выражение лица. Подбородок остался слегка приподнятым. Плечи расслабленными. На губах по-прежнему держалась вежливая улыбка, но только сердце продолжало колотиться где-то в горле.       Игры разума начались. Она увидела это в глубине его арктически холодных глаз. Там не было ни дружелюбия, ни восхищения красивой певицей, ни мужского интереса, который так часто читался во взглядах других офицеров. Там была работа. Холодная и методичная.Почти математическая.       Хуже всего было то, что он улыбался… Эта проклятая улыбка оставалась на его лице, делая происходящее ещё более тревожным. Потому что люди вроде полковника улыбались чаще всего именно тогда, когда начинали охоту. — «Во что ты влипла…» — Что это тут у вас?.. — Ланда осклабился, медленно протягивая руку вперёд.       Рыжеволосая хотела увернуться, отступить хотя бы на шаг, но осталась стоять на месте, задержав дыхание. Она несколько раз растерянно моргнула, когда кончик носа защекотал терпкий запах табака и дорогого одеколона, исходивший от полковника. Мужчина едва заметно покачал головой, возвращая кисть назад, но ладонь так и не раскрыл. Что, чёрт возьми, здесь происходило? — Какое прелестное создание… — протянул он, опуская взгляд и осторожно распахивая маленькую клетку. Именно ту, в которой сидела божья коровка.       Девушка сглотнула вязкую слюну и спрятала дрожащие руки за спину. Рейхсминистр что-то быстро спросил у переводчицы, и та звонко рассмеялась. Всё происходящее всё больше напоминало цирковое представление, где Моро отвели роль диковинной зверушки, выставленной посреди арены на потеху публике. Здесь каждый наблюдал за ней. Каждый ждал её следующего движения. — Божья коровка, герр Ланда… — Да-да, я знаю. — Мужчина приподнял брови, наблюдая, как жучок расправляет крохотные крылья в отчаянной попытке взлететь. На его губах появилась едва заметная улыбка. — Скажите, мадемуазель, как вам удаётся так ловко дурманить головы немецким солдатам?        В следующую секунду раздался сухой щелчок, а затем тихий хруст крошечного тельца. Он убил невинное создание. Просто сжал ладони и раздавил его, не изменившись в лице ни на йоту. Это пугало больше всего. Штандартенфюрер выглядел безмятежным, почти умиротворённым, будто только что завершил какую-то незначительную формальность. Элен почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она крепче сжала губы и на мгновение прикрыла глаза. Почему-то именно в этот момент на месте раздавленного насекомого она увидела себя. — Ничего такого, герр Ланда… Я просто пою песни.       Полковник понимающе кивнул, вытирая испачканные пальцы белоснежным носовым платком. Затем отвернулся, поднял руку и небрежным жестом подозвал официанта. Его голос прозвучал так же спокойно, как если бы речь шла о погоде: — Составите мне компанию на сегодняшний вечер?