Hellfire of Qishan

      Где-то в коридоре послышался шум стремительно приближающихся шагов. Кто-то намеревался потревожить его покой и отвлечь его от их с Мэн Яо разработок, которые они активно испытывали на деле, и это уже сейчас, заранее, раздражало. Совсем скоро кто-то настойчиво и бесцеремонно несколько раз постучал в дверь, вызывая у Вэнь Жоханя раздражение. В последнее время стало слишком много дурных вестей, а такая спешка, скорее всего, вряд ли касалась чего-то хорошего. Он откровенно устал от всех этих неудач. После смерти Вэнь Сюя, которую ему до сих пор не удалось сполна пережить и справиться с глухой тянущей болью в груди, которая возникала всякий раз, когда он вспоминал застывшее на его лице выражение, Вэнь Жохань чувствовал, с каждым днём всё сильнее, что его путь ведёт его к поражению. Это ощущение не покидало его, что бы он ни предпринимал, однако пока он не был готов сдаться, и верил в то, что ему хватит сил довести начатое до конца.       Он разрешил войти. Дверь раскрылась, и в тесную темничную камеру ворвался один из его слуг, до смерти перепуганный и бледный как полотно; и сразу бросился ему в ноги, едва не пробивая лбом каменный пол, и боязливо сжался, ожидая, пока ему позволят говорить. Вэнь Жохань был очевидно не в самом лучшем расположении духа, а это значило лишь то, что последствия могут быть какими угодно. Одного взгляда на причудливое устройство для пыток, которым как раз они с Мэн Яо занимались до этого, было достаточно, чтобы сердце выскочило из груди.       — Говори скорее, — резко приказал Вэнь Жохань, не желая тратить слишком много времени, и испытывать своё терпение тоже. Впрочем, напряжение и без того нарастало. Он заметил, что в последнее время стал слишком нервным и излишне тревожится из-за всякой потенциальной новости. Все эти события уже изрядно утомили его и исчерпали все возможные резервы.       — Господин, это связано… с эр-гунцзы… он… — слуга запинался, не смея оторвать голову от пола, и боялся говорить дальше, не зная, как лучше сказать. Вэнь Жоханя это раздражало. Его раздражали подобные слабовольные люди. Приходилось сдерживать себя только потому, что это касалось его сына. Внутри пробуждалась неясная тревога. Чао-эр ведь до сих пор не вернулся в Безночный Город, а вместе с ним…       — Говори, — холодно процедил он сквозь зубы, подавляя своё беспокойство. Он не пытался додумывать, чтобы лишний раз не тревожиться, но всякие мысли сами собой лезли в голову, как бы он ни сопротивлялся этому, стараясь сохранять спокойствие. В последнее время всё шло не так, как должно, и он был на взводе почти всегда, потеряв всякий покой и сон.       — Люди господина командующего привезли его, — тихо заговорил слуга снова, дрожа всем телом. Он не мог видеть лицо Вэнь Жоханя, на котором отразилась секундная догадка, которую он безуспешно пытался отогнать от себя.       — Чао-эр… — вопросительно начал он, не решаясь озвучить своё предположение. Он просто не мог этого произнести. Как и принять. Как и смириться с тем, что это может быть правдой, которая вот-вот раскроется для него, навсегда оборвав всякую надежду.       — Он мёртв, господин, — почти выкрикнул слуга, сжавшись ещё сильнее, и отчаянно зарыдал вслух. Едва ли его так сильно впечатлила судьба Вэнь Чао, он больше заботился о своей собственной, зная, что Вэнь Жохань не пощадит его за настолько дурную весть. Он ожидал удара, не в состоянии держать себя в руках, оказываться на пороге смерти было слишком страшно, особенно, когда эта смерть воплощалась в теле главы Цишань Вэнь. Даже его упоминание многим внушало страх, а оказываться с ним один-на-один, преподнося ему подобные вести, и ожидать его реакции, вспышки ярости, с которой он обрушит небеса на голову любого, кто попадётся под руку… было даже хуже, чем если бы он тут же схватил за горло и бросил в огонь, если бы он впился когтями в горло и голыми руками вспорол кожу, а затем и вовсе снёс голову с плеч, да вообще что угодно из того, что он мог сделать; по крайней мере, так говорили.       Но Вэнь Жохань только небрежно махнул рукой, слишком порывисто, слишком нервно, приказывая убраться прочь, и слуга, даже не поднимаясь с пола, выскочил наружу, ползком, на коленях, дверь открыв спиной. Было слышно, как он спешно уносится куда-то вдаль по коридору. Последним, что он увидел до того, как сбежал, было резко побелевшее лицо главы клана, и всепоглощающая ненависть в его мгновенно погасших глазах. Он бросил на него такой взгляд, плотно сжав губы в тонкую полоску, что хотелось провалиться под землю, скрыться на краю света, да хоть в палатах самого Циньгуан-вана, только бы больше никогда не сталкиваться с этим воплощением дьявола в человеческом обличье.       Пусть он и выглядел так, словно вот-вот готов поднять огненный шторм и стереть всё живое с лица земли, Вэнь Жохань чувствовал, как всё то пламя, что просилось наружу, металось где-то внутри него и стремительно сжигало его изнутри, так быстро, таким стремительным потоком, что он не успел почувствовать хотя бы малейшую боль. Сперва он потерял старшего сына, от Сюй-эра осталась лишь голова; на его лице навсегда застыло выражение предсмертного страдания, и это был первый раз, когда Вэнь Жохань не мог вынести подобного зрелища. Тогда ему казалось, что эта утрата, такая болезненная, такая унизительная, определённо — плата за то, чтобы боги даровали ему победу; он был полон решимости вершить возмездие за смерть сына и забрать в конце концов то, что должно принадлежать ему.       Низвержение Солнца, свалившееся ему на голову слишком неожиданно, слишком не вовремя, вопреки всем чаяниям, вопреки всей уверенности в обратном, лишь расцветало кровавым цветом, смывая все предыдущие успехи и забирая сотни жизней. Сперва это казалось вздором. Вернее, Вэнь Жохань точно знал, что это вздор. Противостоять ему — равносильно тому, чтобы в самом деле пытаться сбить светило с небесного свода. Да и что могла кучка никчёмных заклинателей из таких же никчёмных и жалких кланов, чьи ряды уже заметно поредели, против безграничной силы Цишань Вэнь?.. Он упивался своим величием, которому нечего было противопоставить, зная, что ослабив Гусу Лань и практически уничтожив Юньмэн Цзян, он сделал большую часть дела, и до упомрачительного сияющего финала осталось ступить лишь пару шагов. Но в какой-то момент всё переменилось, и до того, казалось, опустившие головы разорённые и разобщённые кланы вдруг объединились в отчаянно нерушимый союз и подняли знамёна, обретя уверенность в том, что им впрямь удастся погасить яростно сияющее солнце клана Цишань Вэнь, любой ценой. Сперва за их трепыханиями было даже забавно наблюдать, Вэнь Жохань слушал донесения об их незначительных шагах с усмешкой, лениво перекладывая камни на доске для вэйци, и в конце концов со скукой прерывал этот унылый рассказ. Вэнь Жохань не верил в успех кампании Низвержения Солнца — по сравнению с его силой все те, кто поднялся против него, ничто. Ему успешно удавалось подавлять сопротивление тех, кто попросту не умел рассчитывать силы, и отрадно было видеть, как очередной зазнавшийся клан исчезает навечно с лица земли. Он получал всё и сразу, и любого, кто осмелился бы противостоять ему, уничтожал без остатка. Во Дворце с размахом праздновали каждый успех, поздравляя и прославляя главу клана. И он испытывал удовлетворение, видя себя у вершины мира. Правда, у той же вершины он хотел видеть ещё одного человека. Того, в одну чью руку он вложил кинжал, а в другую — собственное сердце. Вэнь Жохань хорошо осознавал, чего ему не хватает у этого пика славы. И если бы не тот самый разговор…       Но чем дольше это длилось, тем тревожнее становились вести. Вместе с этими убогими повстанцами из какой-то из пучин преисподней вдруг появился какой-то отчаянный гений тёмного совершенствования, который творил какие только хотел бесчинства, повергая в ужас даже опытных заклинателей; и совсем немного — самого Вэнь Жоханя. Впрочем, ему хотелось только одного — выловить его и раздавить как назойливое мерзкое насекомое. Устранить вместе с прочими, кто дерзнул бросить ему вызов. Ему было совершенно всё равно, какие нечистые силы наделили этого юнца такими впечатляющими способностями; этот человек причинил боль его близким — и Вэнь Жохань хотел только его крови.       Особенно когда этот отступник добрался до его младшего сына.       Долгим пустым взглядом окинув растерянно замершего около стола с чертежами Мэн Яо, Вэнь Жохань ушёл, не проронив ни слова. Всё это просто было бессмысленно. Ему пришлось признать, что он не справляется, и все его попытки привести Цишань Вэнь к победе лишь бесповоротно тянут его вместе с его кланом куда-то в бездну. Это казалось ему невозможным, невероятным, но он проигрывал. Кучке взбалмошных юнцов и оборванцев, которые откуда-то нашли в себе силы сопротивляться. Это было абсурдно, это было смешно и так отвратительно глупо. Когда пал Сюй-эр, он не позволил себе утонуть в отчаянии и опустить руки, но теперь, когда он увидел то, что осталось от тела Чао-эра… это отчаяние поглотило его целиком. Вэнь Жохань не знал, где, в какой момент он совершил ошибку, и почему вдруг начать уступать. Он считал, что готов к затяжной войне, если четыре великих клана вдруг вздумают противиться его воле, ему казалось, что его невозможно превзойти никакими усилиями, и что это будет легко, и совсем недавно именно так и было, а потом, в один момент… будто небеса отвернулись от него.       Сквозь мучительную головную боль, которая, казалось, вот-вот расколет ему череп, и мельтешащие перед глазами разноцветные круги и пятна, он слушал донесение помощника командующего, который и застал то побоище, если это вообще можно было так назвать; скорее, это был эшафот для его нерадивого младшего сына, его последнее пристанище на заброшенной почтовой станции, где под битой черепицей над сплошь залитым кровью полом витал невыносимый дух тьмы. Этот сухой рассказ, не пестрящий подробностями сверх необходимости, оказался для Вэнь Жоханя столь красочен и отвратителен, что ему хотелось убраться прочь, подальше от посторонних, и запереться от всего мира до тех пор, пока эта боль не отступит, и он не перестанет видеть перед глазами те картины, что представлялись ему всякий раз, когда он зацеплялся взглядом за труп Чао-эра. Но он не мог. Ему приходилось и дальше продолжать держать себя в руках, забывая о том, что вместо испепеляющего гнева внутри него — пустота; держать лицо перед подчинёнными, которые не должны увидеть ни тени его скорби и разрывающей его ненависти.       Вэнь Жохань знал, что едва ли есть хотя бы какая-то надежда. Если его сын мёртв, то…       …впрочем, даже обыскав всю округу, Вэнь Чжулю не нашли ни живым, ни мёртвым. Возможно, это значило, что он может оказаться жив, но вряд ли тот, кто так изуродовал и так расправился с Чао-эром, отпустил бы его живым. Вэнь Жоханю хотелось верить в лучшее. Однако то время, когда у него оставались хотя бы какие-то надежды, истекло в тот миг, когда он услышал те самые слова всего полчаса назад. Оба его ребёнка оказались сметены бурей восстания, которое давно вышло из берегов, и остановить его он оказался не в силах. А Вэнь Чжулю… был, вероятно, последним ударом. Неопределённость, вынуждающая его держаться за последний отголосок надежды, сдавливала лёгкие, не давая вдохнуть. Вэнь Жохань хотел бы задохнуться, но кроме собственной трагедии у него по-прежнему оставался клан и тысячи подчинённых, чьи жизни напрямую зависели от его решений. Отступить и сдаться отчаянию — значит предать всех тех, кто надеется на него. А отдавать своих людей и семью на растерзание взбесившимся изголодавшимся псам он точно не намеревался.       Когда его наконец-то оставили одного, Вэнь Жохань смог предаться своим чувствам, ощутив, как они утаскивают его всё глубже, и ему едва удавалось сдерживаться. Не то чтобы в том был смысл. Ему просто не хотелось окончательно терять способность рассуждать здраво. Какой бы сильной ни была его рвущаяся наружу душевная боль и накатившая вдруг тоска по близким, он не позволял себе слабостей. Именно потому, что все они были ему так дороги, именно потому, как он любил свою семью, он должен был отомстить. За Сюй-эра, с которым порой было так хорошо проводить время за возвышенными разговорами, дорогим чаем и го; за Чао-эра, который в его памяти ребёнком тянул его за руку, чтобы показать залетевшую к нему через приоткрытое окно крупную бабочку с размашистыми крыльями, а по юности с горящими восторгом глазами ждал, пока он найдёт время вместе с ним выбраться на охоту в дальние угодья, кишащие всевозможными тварями и духами; за Вэнь Чжулю, с которым он безбоязненно делился всем, что приходило ему на ум, зная, что он не предаст его доверия, с которым он порой делил и ужин, и постель, а в будущем желал разделить жизнь.       К собственному сожалению Вэнь Жохань осознавал, что у него не так много воспоминаний о совместных моментах с его близкими. Он всегда был слишком занят, чтобы уделять им достаточно времени. И если с Вэнь Чжулю у него хотя бы были редкие ночи, то со своими детьми он в самом деле проводил время не так часто. Особенно, когда те были маленькими, и, наверное, желали этого больше всего. Слишком поздно жалеть, ведь вернуться в прошлое, чтобы это исправить, Вэнь Жохань не мог. Было очень горько понимать, что он сам виноват в том, что лишился тех, кто был такой важной частью его жизни. Это он погубил тех, кого любил. Его семья не должна была стать расходным материалом в достижении его целей, это совсем не то, чего он желал. Он всегда упускал все возможности, отмахиваясь от них, он думал, что ещё успеет вдоволь побыть с теми, кто ему дорог. Вэнь Жохань игнорировал то, что все они смертны, как и он сам, отдавая предпочтение иным целям; он жалел об этом, вспоминая всё то, что связывало его с его семьёй.       Размышляя о последних событиях, он упорно возвращался к так сильно беспокоящему его вопросу. Он не знал, какова была участь Вэнь Чжулю, и узнать это казалось ему очень важным. Вэнь Жохань хотел найти его — желательно, живым, или хотя бы тело, чтобы взглянуть на него в последний раз, чтобы оплакать, чтобы достойно проводить его к чистилищу. Так, как этого достоин тот, кого он хотел однажды назвать своим супругом. Вэнь Жохань видел свою будущую жизнь весьма размеренной и спокойной — никаких угроз и распрей, никаких причин для страха и никаких посторонних забот; Сюй-эр и Чао-эр по правую и левую его руки, и Вэнь Чжулю где-то рядом, так, чтобы можно было протянуть руку и коснуться… без стеснения, без предрассудков, так, как только захочется. Он следовал этой мечте так долго, но позабыл, что для её исполнения нужна не только безоговорочная власть и подчинение всех тех, кто может угрожать его покою, но и те, кого он желал видеть рядом с собой, живые и здоровые. Сейчас он почти проиграл, а все те, кого он любил, были мертвы; или не все; или не мертвы. Вэнь Жохань хотел найти последний недостающий кусочек головоломки, чтобы успокоить отчаянно трепещущий дух, и узнать наверняка, должен ли он оплакивать любимого человека, или спасать его.       Впрочем, последний их разговор выдался не самым приятным; и он вёл себя не самым лучшим образом. Они прощались перед тем, как Вэнь Чжулю вместе с его сыном должен был отправиться на переговоры с Юньмэн Цзян. Разумеется, они оба знали, чем всё закончится. Не могло быть никакого мирного исхода, не мог один из четырёх великих кланов покориться так просто, и принять волю завоевателей как закон. Не то чтобы Вэнь Жоханю было дело до того, чем это закончится для Юньмэн Цзян; ему нужно было смирение любой ценой. Возможно, пример Облачных Глубин чему-то их научил, а если нет, Пристань Лотоса просто станет следующей. Неважно, сколько потребуется крови для того, чтобы достичь цели. Вэнь Жохань давно начал свой путь по костям тех, кто пытался воспротивиться его видению мира, и пока не видел ему конца; он был готов взбираться всё выше, пока не сможет коснуться небес и солнце объять обеими руками, а потом забрать его себе и запереть, чтобы единолично любоваться его сиянием и согреваться его теплом.       Вэнь Чжулю видел мир немного иначе, и это не слишком вписывалось в ту жизнь, которую распланировал для себя глава клана. Более того, они были слишком разными во многих спорных вопросах, и порой у них возникали определённые разногласия. Но до того прощального разговора (Вэнь Жохань, конечно, был уверен, что они прощаются ненадолго) Вэнь Чжулю никогда не осмеливался с ним спорить или хотя бы как-то показывать своё несогласие; он держал свои принципы при себе, пытаясь удержаться на грани между тем, что диктовала ему совесть, и тем, куда направляла хозяйская рука; он знал, что просто не имеет права препятствовать чужим намерениям. В конце концов, пусть они и знали друг друга много лет, пусть и состояли в столь неправильных отношениях так долго, Вэнь Жохань по-прежнему оставался господином, чья воля священна, а он — слугой, который обязан ему своим существованием.       Вэнь Чжулю сказал ему тогда слова, которые сейчас, спустя время, показались ему такими глубокими и пророческими, что он хотел вернуться в прошлое и ударить себя за то, как они закончили тот разговор. «Я надеюсь, что вам или кому-либо другому не придётся платить за ваши ошибки. А это — ничто иное, как ошибка», — эти слова так сильно задели Вэнь Жоханя тогда, что он был близок к тому, чтобы схватить его за горло и заставить замолчать; но он только приказал не лезть не в своё дело и заткнуться, а после они, даже не попрощавшись, разошлись. Это был последний раз, когда он видел Вэнь Чжулю живым, и ему горько было осознавать, что последний их разговор был таким напряжённым и таким неприятным. Если бы он мог вернуться в прошлое, вместо тех резких холодных слов он сказал бы что-нибудь другое.       Его обида на самом деле длилась достаточно долго. Вэнь Жоханю казалось, что прав лишь он, а Вэнь Чжулю заблуждается, и его внезапно проснувшееся сострадание — всего лишь слабость. Ему не было дела до того, кто пострадает от его действий. Его интересовал лишь результат. Возможно, когда-то давно пять возвысившихся над другими заклинательских кланов на заре своей и были равны, в равной мере разделив между собой влияние по разные стороны света. В те времена, когда жил Вэнь Мао, возможно, были ценны смирение и благонравие, однако Вэнь Жохань уже в юности уяснил, что лучше всего приходится тому, кто способен подавить других и выбраться к вершине; а для того нужны силы и влияние, каких не добиться мирным путём. Свою жизнь и своё совершенствование он посвятил тому, чтобы достичь немыслимого для простого смертного или посредственного заклинателя уровня, стать непобедимым, обрести устрашающую силу и выделить в конце концов свой клан среди остальных ещё сильнее, утвердив его как неоспоримо самый могущественный. Ему казалось, что так он достигнет того покоя и той безопасности, которых он всегда жаждал, и сумеет защитить своих близких и себя самого. Отношения между пятью великими кланами давно стали опасно напряжёнными, и Вэнь Жохань понимал, чем ему может грозить, если кто-нибудь из них вдруг начнёт перетягивать влияние на себя. За некоторыми он уже замечал подобные желания (было бы трудно, впрочем, не заметить алчно бегающего по сторонам взгляда Цзинь Гуаншаня, которому определённо в сладких снах грезилось чужое место). Его столько раз на его памяти пытались устранить всевозможными хитрыми уловками и подлыми западнями, что он вконец разочаровался в том положении, в каком он был. Если не заставить их покориться — неважно, мирно или силой — рано или поздно очередной ход врага окажется для него последним. Вэнь Жоханю иногда казалось, что все его опасения беспочвенны и излишни, но со временем он всё больше и больше убеждался в том, что у него нет товарищей среди прочих лидеров, нет и не может быть никакого доверия, пока все они не стоят перед ним на коленях. Это и стало его целью, на которой он сосредоточил все свои усилия.       И эту цель его любимый человек назвал ошибкой?..       Если бы на месте Вэнь Чжулю был кто-то другой, он, вероятно, был бы уже мёртв. Вэнь Жохань не терпел несогласных. Но в данном случае всё было иначе. Не мог ведь он лишить жизни такого полезного для его дела человека, который, к тому же, почему-то сумел стать для него столь важным. Он был обижен, но ничего не мог сделать; Вэнь Чжулю уехал вместе с его сыном, и у него было время подумать — над услышанным, над своей жизнью и её целями, и над их отношениями в конце концов. После этого разлада он даже не скучал. К тому же, поводов волноваться об этом у главы клана не было; он знал, что и Чао-эр, и Вэнь Чжулю вернутся обратно в Знойный Дворец, когда выполнят то, что должны, и тогда у него будет возможность во всём разобраться ещё раз.       Чао-эр в самом деле вернулся. Завёрнутый в белое покрывало, изувеченный почти до неузнаваемости, мёртвый. А судьба Вэнь Чжулю оставалась для него неизвестной. Скорее всего, у него больше нет шанса всё исправить и сказать другие, нужные слова. Скорее всего, Сжигающий Ядра был прав, и он обидел его напрасно. Но имело ли это теперь хоть какое-то значение?..       Вэнь Жохань едва подавил злую усмешку. Он чувствовал себя последним идиотом.

***

      — Новостей по-прежнему нет?       Вэнь Жохань на несколько мгновений устало закрыл лицо руками, давая себе время на то, чтобы немного привести мысли в порядок. В голове, впрочем, было на удивление пусто. Сплошной непроглядный туман. Мэн Яо тихо прикрыл за собой дверь, а потом повернулся к нему и безо всяких поклонов ответил:       — Смотря с каких новостей господин желает начать.       — Ты сам знаешь, о чём я, — Вэнь Жохань поднял голову и выпрямился, мгновенно возвращая себе прежний величественный уверенный вид. Мэн Яо, конечно, успел увидеть его полностью разбитым и опустошённым, как и много дней до этого, но он стал настолько близок с ним, что перестал скрывать от него истинное состояние. Возможно, Вэнь Жохань просто пытался хотя бы как-то закрыть жгучую пустоту в душе, и потому его доверие к этому человеку внезапно так возросло, но он в самом деле был уверен в том, что без его помощи не справится совсем. Это касалось не только карательных мероприятий. Юноша вдруг отодвинул на задний план даже многих уважаемых советников, и его идеи Вэнь Жоханю часто приходились больше по нраву.       — Ваши люди обыскали уже всю округу в радиусе сорока ли, но ни духовных следов, ни тела так и не нашли, — спокойно отчитался Мэн Яо. — Вряд ли его получится найти таким образом…       — Пусть продолжают поиски столько, сколько потребуется, чтобы найти хотя бы что-то, — резко оборвал его Вэнь Жохань. Он ожидал такого ответа, но злость целиком захлестнула его. — Довольно, оставь меня, — он небрежно махнул рукой, приказывая убраться поскорее, и Мэн Яо, приоткрыв дверь, просочился наружу столь же бесшумно, как и пришёл.       Он уже так много дней ждал результата. Любого. Даже если бы он вконец увидел труп Вэнь Чжулю, он бы, наверное, наконец обрёл покой; Вэнь Жохань хотя бы знал бы точно, что с ним произошло. Неведение было хуже смерти, хуже всякого возможного страдания, заставляя постоянно метаться между домыслами о том, что могло произойти. Хотелось верить, что ему удалось уйти оттуда живым, или ему кто-нибудь помог — ведь если бы он был мёртв, рано или поздно нашлось бы тело или хотя бы какие-то следы?.. Душа Чао-эра не отвечала на этот вопрос; вероятно, потому, что он почил раньше, чем узнал об участи своего телохранителя. Единственное, чего Вэнь Жохань сумел добиться от сумрачного духа — что Вэнь Чжулю до последнего мгновения памяти рвался защитить его, честно исполняя свою обязанность. Не то чтобы от этого стало легче. Душа самого Вэнь Чжулю не отзывалась; или он всё-таки жив, или её вовсе развеяли по ветру.       Мысли его были донельзя мрачны. Он хотел побыть один. К тому же, вид этого цзиньского бастарда опротивел ему в тот самый момент, когда он узнал о том, что Чао-эр погиб, а Вэнь Чжулю исчез. Обыкновенно Вэнь Жохань не был подвержен такой напасти, как угрызения совести, но не в этот раз. Его обида зашла слишком далеко; он оступился в тот момент, когда, желая забыть о разочаровавшем его любовнике, он разделил постель с Мэн Яо. Это терзало его больше всего; ему так горько и противно было понимать, что он так поступил с тем, кто был до конца предан ему и в конце концов отдал жизнь за него. Даже мысль о том, что Вэнь Чжулю перед смертью (если он мёртв), скорее всего, взывал к нему, забыв обо всех обидах — потому что он по-настоящему любил главу клана, пока он сам справлялся с тоской в чужих объятиях, была отвратительной настолько, что ему хотелось впиться ногтями себе в грудь и вырвать себе сердце. Вэнь Жохань мог бы. Но вряд ли ему это принесло бы облегчение. Вместо того, он знал: он должен свернуть шею каждому, кто был причастен к смерти его близких. Лишь это доставило бы ему удовольствие. Мрачное, злое, дьявольское удовлетворение пришло бы в тот самый момент, когда он вдохнул бы густой запах их крови, услышал бы треск ломающихся костей и их истошные вопли, он был бы счастлив в тот самый момент, когда они взмолились бы о пощаде.       Тогда главной его целью стало возмездие.