С тобой хоть в ад

Утро в пентхаусе Хайтани началось не с ароматного элитного кофе, а с приглушённого, сочного проклятия, раздавшегося из спальни. Настоящий Ран, запертый в измождённом теле Мизуки, сидел на краю кровати, обхватив руками раскалывающуюся голову. Солнечные лучи, безжалостно пробивавшиеся сквозь панорамные окна, казались ему персональным орудием пытки. Всю ночь он, не щадя чужих слабых сил, заставлял Накамуру практиковаться в каллиграфии, выводя его безупречный, размашистый автограф на бумагах Санзу. В итоге пальцы Мизуки сводило судорогой, а сам Ран сейчас чувствовал себя так, словно его пропустили через бетономешалку. — Невероятно... — проворчал Ран её нежным девичьим голосом, морщась от резкой боли в отбитых рёбрах при каждом вдохе. — Как в этом бракованном, хрупком теле вообще удерживается жизнь? Меня тошнит от одного запаха утра. Риндо! Принеси мне минералку, живо. Иначе я сдохну прямо на этой шёлковой простыне, и вам придётся отмывать этот чертов матрас. В гостиной в это время царил свой собственный, не менее напряжённый хаос. Мизуки, уже одетая в привычный строгий костюм Рана, пыталась справиться с простейшей задачей — налить кофе. Однако её новые мужские руки, непривычно большие, тяжёлые и сильные, совершенно её не слушались. Она слишком резко перехватила изящную фарфоровую чашку из личной коллекции Хайтани-старшего. Хруст. Звон. Дорогой антиквариат разлетелся в её ладони на мелкие осколки, а горячий чёрный напиток выплеснулся на мраморную столешницу. Мизуки испуганно вскрикнула, инстинктивно втянула голову в широкие плечи и замерла, ожидая, что сейчас из спальни прилетит очередной удар тростью по спине. Ран, услышав звон, лишь лениво и страдальчески застонал из глубины комнаты: — Поаккуратнее с моим антиквариатом, Накамура, или я заставлю тебя отрабатывать его стоимость в твоей позорной школе. Риндо, скажи ей, чтобы она не трогала ничего дороже пластиковых стаканов. Риндо, который как раз застёгивал ремень на своих брюках, бросил взгляд на разбитую посуду, а затем на испуганное лицо брата, в глазах которого читался первобытный страх. Младший Хайтани лишь тяжело вздохнул, качнув своими длинными фиолетовыми волосами, и подошёл ближе к кухне. Вместо того чтобы наорать, он молча взял тряпку, швырнул её на лужу кофе и коротко бросил Мизуки: — Забей. У него этих чашек как грязи. Иди садись, я сам сделаю. Мизуки удивлённо моргнула крупными фиолетовыми глазами Рана, послушно отходя назад. Ей было непривычно видеть такую спокойную, пусть и грубоватую, заботу. Время поджимало. Бумаги, которые Санзу швырнул вчера на стол, были наконец подписаны фальшивым, но идеальным почерком Рана. Оставлять их в пентхаусе было нельзя — до полудня отчёты должны были лежать на столе у Харучиё или Коконая. Сам Ран в теле бледной девчонки в шёлковом кимоно поехать в офис «Бонтена», разумеется, не мог. Это было бы самоубийством для их репутации. — Поедешь ты, Риндо, — скомандовал Ран, выходя из спальни и лениво опираясь на дверной косяк. Шёлковый халат слегка развевался при ходьбе, открывая бледные щиколотки Мизуки. — И возьми её с собой. Ей нужно показаться на людях в моём костюме. Пусть Коко увидит, что я «на ногах». Но близко к Санзу её не подпускай. Отдай папку секретарю или Коконаю и сразу назад. Мизуки сглотнула. Паника снова ледяной волной окатила её изнутри. Выйти в реальный криминальный мир Токио в теле самого Рана Хайтани? Через полчаса они уже сидели в машине. Риндо уверенно вёл спорткар сквозь утренние пробки, а Мизуки на пассажирском сиденье буквально вжималась в кресло. Её широкие мужские плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно впивались в ткань дорогих брюк. Она смотрела на свои огромные ладони и не понимала, как ей дышать. Риндо мельком взглянул на неё. Заметив её нарастающую панику и то, как сильно её потряхивает, он впервые за всё время заговорил с ней нормально — без привычного цинизма и подколок, которыми обычно обменивался с братом. Его загорелое лицо оставалось серьёзным. — Эй, Накамура, — негромко позвал Риндо, не отрывая взгляда от дороги. — Хватит дрожать. Ты сейчас сидишь в теле человека, которого боится половина Токио. Включи мозг и вспомни, чему тебя ночью учили. Мизуки повернула к нему голову, её взгляд был потерянным. — Я... я боюсь всё испортить. Если кто-то заговорит со мной, я снова выдам себя. — Не заговорит, — отрезал Риндо, плавно перестраиваясь в левый ряд. — Просто молчи. Ран в офисе почти всегда включает высокомерного ублюдка и тупо игнорирует людей. Если к тебе кто-то подойдёт с тупым вопросом — просто посмотри на него как на говно, развернись и пройди мимо. У тебя это физически получится, учитывая его лицо и рост. Поняла? Твоя главная задача — держать спину ровно и не мямлить. Я буду рядом. Если что-то пойдет не так, я сам всё решу. Мизуки внимательно слушала его низкий, спокойный голос. Впервые за долгое время она почувствовала, что за маской жестокого и холодного гангстера скрывается человек, который прямо сейчас пытается её защитить, давая реальные, пусть и циничные, советы для выживания. Ей стало немного легче. Она расправила плечи Рана и уверенно кивнула. Пока машина Риндо мчалась к главному офису «Бонтена», в пентхаусе Рана раздался тихий стук в дверь. Это был доверенный курьер Коконая, который тайно передал несколько пакетов. Коко выполнил обещание: до приезда официальных чистильщиков его люди успели забрать из развороченной хрущёвки Накамуры её личные вещи, которые не успели испачкаться в крови. Ран, оставшийся в одиночестве, лениво принял пакеты и швырнул их на диван. Ему было невыносимо скучно в этом слабом девичьем теле. Сигареты Риндо отобрал, голова всё ещё поднывала, а по телевизору крутили какую-то чушь. От нечего делать Хайтани-старший запустил руку в пакет. Среди старых, застиранных вещей и дешёвого кнопочного телефона он наткнулся на толстую, потрёпанную тетрадь. Это был личный дневник Накамуры Мизуки. — Ну и что тут у нас? Маленькие секреты маленькой девочки? — Ран усмехнулся её нежным голосом, устраиваясь поудобнее в кресле и открывая первую страницу. Он ожидал увидеть там типичные, приторные сопли глупой школьницы: жалобы на подружек, безответную любовь или скучные уроки. Но стоило ему перевернуть несколько листов, как ухмылка медленно сползла с его лица. Дневник Мизуки был заполнен рисунками. И эти рисунки были поразительными. Выполненные простым карандашом и чёрной гелевой ручкой, они дышали мрачной, пугающей и одновременно притягательной эстетикой. На страницах были изображены искажённые человеческие лица, тянущиеся из темноты костлявые руки, запертые птицы и тёмные, давящие городские пейзажи, так похожие на изнанку Токио. В каждом штрихе чувствовался невероятный, самобытный талант художника и глубокая, невыразимая боль. Ран, будучи прирождённым эстетом, который ценил искусство и роскошь, заворожённо разглядывал графику. Он вчитывался в редкие, короткие записи между рисунками. «Сегодня снова больно. Он разбил мою любимую чашку и сказал, что я ничтожество. Я просто хочу исчезнуть. Стать кем-то другим. Кем-то сильным, кого никто не сможет ударить». «Если бог есть, почему он запер меня в этом аду?» Ран медленно закрыл тетрадь, проводя тонкими девичьими пальцами по потрёпанной обложке. Его тёмные глаза задумчиво сузились. Эта «забитая овечка», которую он считала слабой и глупой, на самом деле обладала удивительно глубоким, сильным внутренним миром. Её дух не был сломлен — её талант просто годами забивали ногами в грязь, не давая дышать. Впервые с момента обмена телами Ран Хайтани почувствовал к Накамуре Мизуки не просто брезгливое раздражение, а что-то похожее на искренний, порочный интерес. Эта девочка была гораздо интереснее, чем казалась на первый взгляд. И Ран вдруг поймал себя на мысли, что ему чертовски хочется посмотреть, кем она станет, когда полностью освоится в его сильном, безжалостном теле.