Буря в пустыне

      Стояла поздняя осень: та самая, когда пустыня становится особенно коварной. Днём солнце ещё пекло, как летом, но ночью температура падала так стремительно, что вода в кувшинах холодела. В особняке топили камины и слуги сновали по коридорам с охапками дров. В воздухе пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё… предчувствием перемен. После той памятной песчаной бури, когда Феофан не убежал вместе с остальными слугами, а остался рядом с Доктором под защитным куполом, его положение в доме изменилось. Не кардинально: он всё ещё был рабом, но во взгляде Доктора, даже когда тот смотрел на него через свою жуткую маску, появилось что-то новое. Не просто любопытство. Скорее, вопрос. Нерешённое уравнение. А слуги, почуяв перемену, возненавидели Феофана ещё сильнее и каждый день теперь приносил ему новые испытания. То исчезали его скудные пожитки, то в еду подсыпали песок, то на него шипели вслед проклятия. Он терпел. Стискивал зубы и терпел, потому что не привык жаловаться. Потому что не верил, что кто-то ему поможет. В тот день Доктор работал в лаборатории над сложным составом: над чем-то, связанным с регенерацией тканей. Феофан, как обычно, ассистировал. Он подавал инструменты, записывал показатели, молчал, когда нужно было молчать. Работа шла туго: состав не желал стабилизироваться, сыворотка то и дело сворачивалась и Доктор был мрачен, как грозовая туча. — Ещё раз, — бросил он, вытирая руки тряпкой. — Подготовь дистиллят. И проверь фильтры. Феофан кивнул и направился к шкафу. Но когда он открыл дверцу, то обнаружил, что склянка с дистиллятом пуста. Совершенно. Кто-то вылил содержимое и поставил пустую посудину обратно. Подстава… Феофан на мгновение закрыл глаза, считая про себя до трёх. — В чём дело? — голос Доктора прозвучал резко. — Я жду. — Дистиллята нет, — ответил Феофан, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Кто-то вылил его. — Кто-то? — Доктор развернулся. Его маска блеснула в свете алхимических ламп. — Это ты отвечаешь за подготовку реагентов. Если дистиллята нет, значит, ты не проверил его вчера. Это твоя ошибка. Феофан сжал кулаки, но сдержался, решив не повторять недавнюю ошибку и снова не извиняться перед Доктором с видом провинившегося школяра. — Я проверял его вчера, — сказал он. — Он был. Кто-то вылил его ночью. — У тебя есть доказательства? — Нет. Но вы знаете, что это правда. Вы знаете, что слуги меня ненавидят. Вы знаете, что это не первая подстава. Доктор долго смотрел на него. Затем, вместо того, чтобы взорваться гневом, он вдруг успокоился. Его плечи расслабились и он опустился на стул, стоявший у стола. — Допустим, — произнёс он. — Допустим, ты прав. Но что ты предлагаешь? Уволить всех слуг? Допросить каждого с пристрастием? Ты же понимаешь, что это ничего не даст. Феофан промолчал и отвёл взгляд. — Подойди, — сказал Доктор. Феофан послушно подошёл. Доктор смотрел на него снизу вверх. Сидя на стуле, он был ниже, но от этого его взгляд не становился менее пронизывающим. — Ты умён, — произнёс он. — Я вижу это. Ты умеешь анализировать, умеешь сдерживаться, умеешь ждать. Это редкие качества. Очень редкие. Феофан не отвечал. Он не понимал, к чему этот разговор. — Но ты до сих пор действуешь как раб, — продолжил Доктор. — Ты терпишь и надеешься, что несправедливость исчезнет сама собой. Этого не случится. Мир несправедлив по своей природе. И если ты хочешь выжить в этом мире, ты должен научиться отвечать. — Отвечать? — переспросил Феофан. — Вы предлагаете мне мстить слугам? Подсыпать им яд? Подставлять в ответ? — Я предлагаю тебе думать, — отрезал Доктор. — Не ждать, пока я решу твои проблемы, не надеяться на чудо, а думать. Анализировать, искать решение. Он вдруг чстал и подошёл к книжному шкафу, который стоял у дальней стены лаборатории. Провёл пальцами по корешкам, выбрал один том, старый и потрёпанный, в кожаном переплёте, и протянул его Феофану. — Что это? — тихо спросил тот. — «Апология мудреца». Очень интересная работа по философии, в основе которой лежит история о том, как мудрец защищал себя перед судом. Первый том. Прочтёшь за неделю, потом дам второй. Феофан осторожно взял книгу. Она была тяжёлой, пахла старой бумагой и кожей. Он открыл её и увидел, что страницы были испещрены мелким, бисерным почерком: кто-то делал пометки на полях. Почерк Доктора. От чего-то эта книга вдруг стала ещё дороже в его глазах. — Зачем вам это? — спросил Феофан, поднимая взгляд. — Зачем учить меня? Я всего лишь… раб. Доктор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты не «всего лишь», — произнёс он. — Ты один из немногих людей, кто не сбежал, когда мог. Не предал, когда было выгодно. Не сломался, когда было больно. Ты думаешь, я не замечаю этого? Я всё замечаю, Феофан. Я учёный. Моя работа — наблюдать. Он сделал паузу. — Из тебя может выйти толк, если ты сам этого захочешь. Если ты будешь готов учиться. Но решать тебе. Я не стану тратить время на того, кто сам не хочет становиться лучше. Феофан сжимал книгу в руках. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, слышно на всю лабораторию. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Никто не видел в нём потенциала. Никто не предлагал ему стать кем-то большим, чем он был. Никто не давал ему книги просто так. Когда-то, в далёкой юности, в детстве, за книги приходилось драться. — Я хочу, — сказал Феофан и его голос был твёрже, чем он ожидал. — Я хочу учиться и не подведу вас. — Посмотрим, — ответил Доктор, но в его голосе прозвучало что-то очень похожее на удовлетворение. С того дня всё изменилось. Не сразу, не вдруг, но изменилось. Феофан читал запоем, проглатывая книгу за книгой. Первая ушла за четыре дня вместо недели, и Доктор, хмыкнув, выдал ему второй том, а заодно учебник по элементарной алхимии. Затем по истории Сумеру. Затем по астрономии. Феофан занимался ночами, при свете огарка свечи, и часто засыпал прямо над книгой, а утром просыпался с отпечатком страницы на щеке. Доктор начал давать ему более сложные задания. Сначала просто проверить расчёты. Потом самостоятельно подготовить реагенты для эксперимента. Потом вести журнал наблюдений. Он не хвалил его: Доктор вообще был скуп на похвалы, но иногда, когда Феофан справлялся особенно хорошо, он коротко кивал и говорил: «Приемлемо». И это «приемлемо» значило больше, чем самые цветистые комплименты от кого-либо другого. Однажды вечером, через несколько недель после того разговора, Доктор вызвал его в кабинет. Феофан явился немедленно, ожидая очередного задания или, быть может, выговора за какую-нибудь ошибку. Но вместо этого Доктор протянул ему лист бумаги, исписанный формулами. — Проверь, — сказал он. — Это расчёты для нового стабилизатора. Мне кажется, я где-то ошибся, но не могу найти где. Свежий взгляд нужен. Феофан взял лист и его пальцы дрогнули. Он ещё никогда не проверял работу самого Доктора. Это было не просто задание, это было доверие. Признание. Феофан сел за стол и углубился в расчёты. Прошёл час. Два. Свеча догорела и Доктор молча заменил её новой. Феофан не замечал времени: он был полностью погружён в цифры. И наконец нашёл. Маленькая, почти незаметная ошибка в четвёртой строке: неверный знак, из-за которого всё уравнение шло вразнос. — Здесь, — сказал он, вскидывая голову. — В четвёртой строке. Доктор взял лист, пробежал глазами по расчётам. Молчание затянулось. Феофан уже начал нервничать — может, он ошибся? Может, зря полез не в своё дело? Но затем Доктор поднял на него глаза и в этих глазах было что-то, чего Феофан никогда прежде не видел. Уважение. — Верно, — произнёс он. — Именно здесь. Я искал эту ошибку три дня. А ты нашёл за два часа. Он отложил лист и сложил руки на столе. — Знаешь, что это значит? — спросил он. — Что? — Что ты перерос свою роль. — Доктор чуть усмехнулся. — Я больше не могу называть тебя рабом. Ты ученик и ассистент. И, возможно, — он сделал паузу, — возможно, когда-нибудь ты станешь кем-то большим. Кажется, именно этого ты хотел, когда сидел в клетке? Феофан не нашёлся, что ответить. Он просто стоял, сжимая в руках лист с расчётами, и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. Гордость, смешанная с благодарностью и надеждой. — Я не подведу вас, — повторил он свою старую клятву. — Я знаю, — ответил Доктор. — Именно поэтому я тебя учу. В ту ночь Феофан долго не мог уснуть. Он лежал в своей комнате, глядя в тёмный потолок, и впервые за долгое время чувствовал не страх перед будущим, а нечто иное. Предвкушение. Словно вся его жизнь до этого была лишь предисловием, а настоящая история только начиналась, ведь Доктор открывал ему двери в совершенно новый мир. И эта история началась. С этого дня, с этой ошибки в формуле, с этого разговора.       В то утро Доктор сам пришёл за ним. Это было необычно: обычно он вызывал Феофана через слуг или просто ждал его в лаборатории. Но сегодня он стоял в дверях его комнаты, уже одетый в дорожные одежды и смотрел на него с выражением, которое Феофан не сразу смог расшифровать. Ожидание, смешанное с лёгким нетерпением. — Собирайся, — сказал он. — Едем в город. Феофан, только что закончивший утреннее умывание, замер с полотенцем в руках. — В город? Зачем? — У меня дела. Нужно забрать кое-какие заказы, встретиться с поставщиком. А тебе, — Доктор обвёл его внимательным взглядом. — Тебе пора привыкать работать не только в четырёх стенах. Хватит сидеть в особняке, как в скорлупе. Мир не ограничивается лабораторией и архивом. Феофан кивнул, скрывая волнение. Он бывал в городе всего несколько раз, и каждый раз в качестве безмолвного сопровождающего, тени за спиной хозяина. Но теперь, после недель учёбы, после книг, после того, как Доктор начал спрашивать его мнение, теперь всё ощущалось иначе. Они выехали ранним утром. Путь до Караван-Рибата занял около двух часов, и всё это время Феофан сидел рядом с Доктором в тени крытой повозки, впитывая в себя пустыню. Он уже не боялся её так, как раньше. Она всё ещё была опасной, всё ещё была безжалостной, но теперь она казалась ему не врагом, а суровым учителем. Как и сам Доктор. Город встретил их шумом, суетой, криками торговцев, запахом специй и верблюжьего навоза. Рынок Караван-Рибата был сердцем всей округи: здесь продавали всё, от засушенных скорпионов до драгоценных камней, от рабов до древних манускриптов. Феофан шёл за Доктором, стараясь не отставать, но его глаза разбегались. Он никогда не видел рынок таким. Не из клетки, не с позиции товара, а как свободный человек, который может просто смотреть. И это опьяняло. Доктор остановился у лавки с алхимическими ингредиентами и погрузился в разговор с продавцом. Долгий, нудный, полный технических терминов разговор. Феофан стоял рядом, слушал, запоминал, но через некоторое время его внимание рассеялось. Он заметил художественную лавку чуть дальше по улице, и его сердце ёкнуло. Как давно он не держал в руках кисть. Феофан скользнул в толпу. Художественная лавка была маленькой, зажатой между лавкой кожевника и прилавком с сушёными фруктами. Феофан провёл пальцами по листам специальной бумаги, вдыхая её запах, и на мгновение забыл обо всём. А когда опомнился и огляделся, Доктора нигде не было видно. Он заторопился обратно, лавируя в потоке людей, и вдруг получил резкий толчок в плечо. Феофан пошатнулся, но устоял. А вот человек, в которого он врезался, нет. Тот пошатнулся, выронил из рук какой-то свёрток, и его лицо, багровое от жары, мгновенно исказилось яростью. — Ты! — заорал он, хватая Феофана за рукав. — Ты, грязный раб! Ты знаешь, кто я?! Феофан поднял глаза. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, грузный, одетый в дорогие шёлковые одежды, с золотыми перстнями на пухлых пальцах. Его лицо, изрытое оспинами, было перекошено гневом, а маленькие глазки горели злобой. За его спиной маячили двое охранников с дубинами. — Прошу прощения, — произнёс Феофан, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Я вас не заметил. Это вышло случайно. — Случайно?! — толстяк брызгал слюной. — Ты испортил мой товар! — Он указал на свёрток, валявшийся в пыли. — Это шёлк из Ли Юэ! Он стоит больше, чем твоя никчёмная жизнь! Феофан взглянул на свёрток. Тот был даже не развязан. Шёлк внутри, скорее всего, ничуть не пострадал. Но он знал: объяснять это бессмысленно. Такие люди не слушают. — Я ещё раз приношу извинения, — сказал он. — Если товар испорчен, мой хозяин возместит ущерб. — Твой хозяин?! — толстяк расхохотался и его смех был похож на карканье ворона. — Да кто твой хозяин? Какой-нибудь нищий торгаш, который не смог выдрессировать своего раба? Знаешь, что я делаю с такими, как ты? Я велю выпороть тебя прямо здесь, на площади, чтобы все видели, как наказывают дерзких рабов! Он выхватил из-за пояса плеть, короткую, из толстой кожи, с узлами на конце, и замахнулся. Толпа вокруг начала расступаться, предвкушая зрелище. Охранники толстяка шагнули вперёд. И тут Феофан заговорил. Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, из прочитанных книг. Может быть, из уроков Доктора. Может быть, из того самого чувства собственного достоинства, которое он так долго затаптывал в себе и которое теперь, наконец, начало прорастать. — Уберите плеть, — произнёс он и его голос, тихий, но отчётливый, заставил толстяка замереть. — Я принёс вам извинения дважды, хотя моей вины в случившемся нет. Это вы налетели на меня, а не я на вас. Ваш товар не повреждён и вы это знаете. Что же касается моего хозяина, поверьте, вам не захочется с ним встречаться. Толстяк побагровел ещё сильнее. — Ах ты, щенок! — прошипел он. — Ты ещё смеешь мне дерзить?! Ты, раб, никто, пустое место! Я куплю тебя у твоего ничтожного хозяина и запорю до смерти! Я… Его рука с плетью снова взметнулась вверх. Феофан не зажмурился. Он стоял, глядя прямо в лицо своему обидчику и в его чёрных глазах не было ни страха, ни мольбы. Только лёд. Только та самая, знакомая пустота, которую когда-то увидел в них Доктор. Пустота человека, которому нечего терять. Но удара не последовало. Чья-то рука, бледная, в тёмном наруче, перехватила плеть в воздухе. Толстяк охнул и обернулся. Перед ним стоял Доктор и воздух вокруг него, казалось, потрескивал от едва сдерживаемой ярости. — Вы хотели ударить моего раба, — произнёс он. Голос его был тих, но тишина вокруг стояла такая, что слышно было каждое слово. — Вы хотели ударить его плетью. За то, что он врезался в вас на рынке. Толстяк побледнел. Его рука, всё ещё сжимавшая рукоять плети, дрогнула. Он явно узнал Доктора — его маску трудно было не узнать. И теперь его уверенность таяла на глазах, как лёд на полуденном солнце. — Господин Зандик… — залепетал он. — Я не знал… Ваш раб, он… он дерзил мне! Он оскорбил меня! Я только хотел… — Вы хотели выпороть моего раба, — перебил Дотторе. — На площади. При всех. За то, что он посмел ответить вам. Доктор вырвал плеть из рук толстяка и, не глядя, отбросил её в сторону. Та упала в пыль и кто-то из толпы поспешно отшатнулся. — Запомните раз и навсегда, — продолжил Доктор и его голос стал ледяным, как ветер в сердце пустыни. — Никто не имеет права трогать то, что принадлежит мне. Никто не имеет права наказывать моего раба, кроме меня самого. И уж тем более никто не имеет права указывать мне, как с ним обращаться. Он шагнул вперёд, и толстяк попятился. — Вы говорили что-то о том, чтобы купить его? — спросил Доктор. — Что ж, я мог бы назвать цену, но боюсь, вы не сможете её заплатить. Потому что он не продаётся ни за какие деньги. Толстяк открыл рот, но не издал ни звука. Его охранники, ещё недавно такие грозные, теперь стояли, опустив дубины, и боялись поднять глаза. — А теперь, — Доктор стряхнул невидимую пылинку с рукава, — вы принесёте извинения. Ему. Немедленно. — Что?.. — толстяк захлебнулся. — Извинения? Рабу? — Вы ослышались? — Доктор наклонил голову. — Я сказал: вы принесёте извинения. Моему спутнику. За то, что угрожали ему. За то, что оскорбляли его. За то, что посмели поднять на него руку. Толстяк переводил взгляд с Доктора на Феофана и обратно. Его лицо из багрового стало серым. Он явно боролся с собой: гордость требовала отказаться, но страх перед Зандиком был сильнее. — Я… — выдавил он наконец, глядя в землю, — я приношу… извинения. — Громче, — потребовал Доктор. — И смотрите ему в глаза. Толстяк поднял глаза на Феофана. В его взгляде плескалась целая гамма чувств: унижение, ненависть, страх. Но он повторил громче, отчётливее: — Я приношу извинения. Я был неправ. Феофан молчаливо и гордо кивнул, недовольно поджав губы. Он не чувствовал торжества, только странную, горьковатую пустоту. Этот человек унижался не перед ним, а перед Зандиком. Перед маской Доктора. И всё же… всё же что-то внутри него ликовало. Что-то, что помнило каждое оскорбление, каждую плеть, каждое унижение. Доктор, кажется, понял это. Он вдруг положил руку на плечо Феофану и, не глядя больше на толстяка, развернул его к повозке. — Пойдём, — спокойно сказал он. — Дела закончены. Нам здесь больше нечего делать. Они шли через рынок и толпа расступалась перед ними. Феофан чувствовал на себе взгляды: удивлённые, завистливые, осуждающие, но они больше не жгли его. Что-то изменилось. Что-то важное. Уже в повозке, когда проклятый город с его духотой, криками и вонью остался далеко позади, и вокруг снова воцарилась бескрайняя пустыня, Доктор резко, почти яростно задёрнул штору. Он стянул маску, и Феофан вздрогнул, встретив его взгляд. Долгий, пронизывающий, изучающий каждый миллиметр его лица, словно Доктор видел его насквозь. — Ты дерзил ему. — Голос прозвучал низко и весомо, заставив сердце сжаться. — Я слышал всё. Ты стоял перед человеком, который мог выпороть тебя, и говорил с ним так, будто это ты — господин, а он — раб. Феофан внутренне сжался, готовясь к выговору, но Доктор… вдруг усмехнулся. Уголки его губ дрогнули. — Это было опрометчиво. Невероятно глупо, безрассудно и смертельно опасно. — Он выдержал паузу, в которой повисло всё напряжение этого дня. — И всё же… знай: я горжусь тобой. Феофан вздрогнул так, будто его ударило молнией. — Гордитесь?.. — выдохнул он почти беззвучно, не веря своим ушам. — Да, — Доктор откинулся на подушки, но в этом движении не было ленивой расслабленности, только сосредоточенная сила. Он сложил руки на колене. — Ты не сжался, не стал униженно молить о пощаде. Ты стоял и смотрел ему прямо в глаза. Ты защищал себя, не как раб, а как человек, у которого есть достоинство, который знает себе цену. И это значит, что время, проведённое в моём алькасаре, не уходит в пустоту. — Но я… — попытался вставить Феофан, но Доктор резко перебил его: — Ты ошибся, когда отстал от меня. Это так. И мы серьёзно обсудим это позже. Но то, как ты повёл себя потом, это было... правильно. Я не хочу, чтобы ты был безмолвной, безропотной тенью. Я хочу, чтобы ты умел постоять за себя. Феофан молчал, судорожно переваривая услышанное. В горле стоял ком. Затем он прошептал, с трудом выдавливая слова: — Спасибо… за то, что заступились. — Это не заступничество, — отрезал Доктор. — Это защита моего… ассистента. И я буду яростно защищать тебя до тех пор, пока ты сам не научишься защищать себя так, чтобы во мне не было нужды. — Но… зачем?! — наконец-то прорвало Феофана, и он решился спросить. — Зачем вам тратить столько сил на раба?! — Есть идеи на этот счёт? — прищурился Зандик, подаваясь вперёд. Феофан почему-то снова вспыхнул румянцем и не сразу собрался с духом. То, что он собирался сказать, могло стать для него приговором, концом этой странной связи. — Вы… — Голос дрогнул, но он заставил себя договорить. — Вы… никогда не видели во мне раба. В духоте повозки повисла такая отвратительна тишина, что, казалось, она сейчас раздавит их обоих. — Верно, — вдруг совершенно спокойно, но с какой-то обжигающей сталью в тоне ответил Зандик. — Для меня клеймо на твоей шее ничто, всего лишь жалкая метка, оставленная людьми. Куда важнее заключённая между нами сделка. — Сделка? — брови Феофана сошлись на переносице. — А ты забыл? — хмыкнул Зандик. — Что ты сказал мне в день нашего знакомства? — Отомстить богам… — прошептал Феофан, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Так вы действительно… можете?.. — Могу, — голос Доктора был жёстким, решительным. — В обмен на твоё тело. В глазах Феофана вдруг вспыхнул тот самый, уже знакомый Зандику огонёк — упрямый, злой, живой и до жути притягательный. — И нет смысла спрашивать, что вы со мной сделали тогда на операционном столе и что сделаете ещё? В его голосе прозвучал откровенный дерзкий вызов. Так не говорили и не смотрели рабы — Феофан полностью открылся, демонстрируя свою дикую необузданную натуру. Ту самую, которую из него выбивали полгода рабства. Ту самую, которую он, казалось бы, должен был оставить в далёком свободном прошлом. Доктор смотрел на него во все глаза и вдруг его лицо расплылось в улыбке — хищной, довольной, почти счастливой. — Ну наконец-то! — выдохнул он с неподдельным облегчением. — Ты сбросил маску покорности и снова показал свою истинную суть. Знаешь, что мы оба прекрасно понимаем, Феофан? — И что же? — холодно, с вызовом спросил тот, вздёрнув подбородок. — Ты прекрасно понимаешь, что я не скажу, что сделал или сделаю с тобой, пока сам того не захочу. А я понимаю, что ты проявляешь покорность не только потому, что затаился… — Зандик резко подался вперёд и упёрся локтями в колени, приблизив своё лицо к лицу юноши. — Ты действительно заслужил своё место на этом проклятом рынке. Ты нарушил закон. Может, неосознанно, может, несильно, но ты виноват, пусть и отвечать тебе пришлось за всех и сразу. И только это чувство вины держит тебя на поводке. Одна-единственная, грызущая изнутри мысль, что ты виноват. Иначе ты давно бы воспользовался ситуацией, напал бы на меня или просто сбежал. Так что моя задача — снять с тебя эту вину и исполнить наш уговор. Твоё тело взамен на месть богам. Феофан смотрел на него колко и прямо, не отводя решительного взгляда. Но вдруг его лицо смягчилось, плечи поникли, и он опустил голову, будто сдаваясь перед чем-то необъяснимым. — Да, я виноват перед законом и людьми, — признался он глухо. — Но кое в чём вы ошиблись, Доктор. — И в чём же? — В голосе Доктора так и звенел интерес. — Это не единственное, что меня сдерживает. Я и правда всей душой ненавижу эту страну и её гнилые законы, хочу вскрыть глотку каждому своему хозяину и сбежать, но… мне действительно… нравится ваше общество. Вам я не желаю зла и от вас… не хочется сбежать. Снова воцарилась тишина, только на этот раз она была иной: не давящей, а какой-то обнажённой, хрупкой. Доктор смотрел на Феофана так прямо и пристально, словно сканировал саму его душу. — Я… знаю, — вдруг ответил он и в его голосе проскользнула едва уловимая тёплая нотка. — Честность за честность: мне твоя компания не менее приятна. Поэтому, Феофан, если ты и впредь будешь мне верен и не дашь увидеть в себе жалкого раба, я помогу тебе свершить месть богам. Феофан посмотрел на Доктора так же прямо, не понимая, что за странный излом случился в их жизнях, если они нашли утешение и опору в общении друг с другом. — Я буду вам верен, — сказал Феофан и сам удивился тому, как твёрдо, как нерушимо прозвучал его голос. — Я никогда вас не предам. Дотторе ничего не ответил. Но его рука, лежавшая на сиденье, чуть сдвинулась и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Мимолётно, почти случайно. Но этого было достаточно. Дома жизнь вступила в привычное русло: слуги теперь ещё сильнее ненавидели Феофана, Рассул, услышав сплетни о событ ии на рынке, закатывал глаза, а последствия этой истории решили не заставить себя ждать…