Забыть, каково дышать

“Ikke faen (ни хрена), ублюдок!” – громко воскликнула светловолосая девушка, в порыве отчаянной борьбы за собственную конечность. Зверь медленно, но весьма упорно разрывал ткани, похрустывая костями. Воздух постепенно исчезал из лёгких, а хриплый, истерический крик утопал в животном рычании. Отродье не собиралось сдаваться — такова его природа. Только вот упрямая северянка вовсе не собиралась становиться лёгкой добычей. Впрочем, животный разум не способен был осознать это достаточно вовремя, дабы отступить и, возможно, спасти свою никчёмную жизнь. Свою собственную воительница никчёмной уж точно не считала. Вопреки невыносимой боли, постепенно накрывающей девушку волнами, её сознание цеплялось лишь за один возможный для неё исход событий: она должна была выжить. Чувствуя солоноватый привкус собственной крови во рту, дрожащая ладонь нащупала рукоять ножа на поясе. УДАР — лезвие вонзилось в плоть, скрытую под слоем меха. Зверю было достаточно двух секунд, дабы создать весьма неблагоприятные условия для человеческой барабанной перепонки: пронзительный рёв прозвучал, окутав каждый сантиметр помещения. Тем не менее, враг не собирался сдаваться, ведь вслед за действием ... ХРУСТ — ... следует противодействие. Кость держалась на последнем издыхании, кровь хлестала во все стороны, покрывая под собой не только белоснежную одёжку светловолосой мученицы, но и перламутровую шерсть чудовища, которое, в общем-то, не придавало этому большого значения. Сейчас ничего не имело значения, кроме борьбы за собственную выгоду. Для монстра это был лишь способ полакомиться редкой в морозных краях плотью, для неё — шанс выйти с поля боя, всё ещё чувствуя, как бьётся сердце. “Ещё раз. Всего один.” УДАР. УДАР. УДАР. И действительно, за одним ударом последовало ещё несколько — кажется, это сработало. Бессильно сползая по промёрзшей, леденящей спину стене бункера, светлые волосы растрепались, пока она жадно ловила ртом холодный воздух, пытаясь прийти в себя. Но внутри нарастало странное предчувствие. Что-то было не так. Пространство резко сверкает, выбрасывая девушку на полчаса назад. Переигрывая момент, она наносит зверю удар лезвием ножа. Только вот правила этой игры внезапно меняются: вместо того чтобы заскулить и трусливо отступить во тьму, тварь резко подается вперед. Оглушительно клацают челюсти, и одним мощным, остервенелым рывком монстр намертво вцепляется в плечо, с мясом откусывая ей руку по самый локоть. ХРУ-У-У-СТ. (судорожное дыхание) — не больно… В секунду пространство вокруг нее ломается, распадаясь на мерцающие осколки. Вместо леденящего холода бункера девушку внезапно окутывает мягкое, обволакивающее тепло. Это тепло родной кабины, спрятанной глубоко в лесу, вдали от всего мира и чужих глаз. В нос бьет до боли знакомый, уютный аромат — смесь свежей домашней выпечки и терпкой хвойной смолы. Из глубины дома доносится звонкий, беззаботный смех детей. Проходит лишь одно мгновение, как она уже стоит посреди залитой ярким, тёплым светом гостиной. Сегодня День Благодарения. Вокруг улыбаются родные лица, в руке послушно лежит тонкая ножка бокала, а взгляды всех присутствующих обращены к ней. Она должна поднять тост. Но вместо слов в горле застревает немой крик. Память о зубах чудовища и оторванной руке еще горит в сознании, реальность двоится, и девушка застывает, растерянно озираясь по сторонам. Она судорожно пытается сообразить, где находится и что вообще должна говорить. По комнате разносится добрый, снисходительный смех. “Jenta mi, går det bra med deg?” (девочка моя, всё хорошо?) – окликает её знакомый, до боли нежный голос родной матери. ШЛЕП-БДЫЩ! — Бокал с резким треском бьется о стеклянную столешницу. Но вместо обычного звона раздается оглушительный грохот: стеклянная поверхность стола пошла паутиной и в щепки разлетелась вслед за бокалом. На пол лавиной рушатся тяжелые блюда, превращая праздничную еду в сплошное, уродливое месиво из осколков и соусов. Но самое жуткое — общественная реакция. Вернее, её полное отсутствие. Все присутствующие продолжают сидеть на своих местах с абсолютно каменными, застывшими лицами, будто ничего не произошло. Девушка, почувствовав неладное, пропускает холодок, робко пробегающий по её позвоночнику. Она опускает взгляд на руку. [ . . . ] [ . . . . . ] [ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ] ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО ПУСТО Тьма и глухая пустота резко лопаются, как мыльный пузырь, и в лицо бьет прохладный вечерний ветер. Пространство сужается до старой бетонной крыши. Она сидит здесь не одна — рядом две её сестры. На них форма военной академии, воротнички расстегнуты, в воздухе висит беззаботный, и такой родной смех. Они шутят, перебивают друг друга, а вокруг всё кажется таким настоящим, таким правильным. Старшая сестра вдруг затихает, обводит их серьезным, но теплым взглядом. “Мы дали присягу не только этой академии, мы дали её друг другу. Век пройдёт, стены рухнут, мир сгорит, но этот союз останется нерушимым. Что бы ни ждало нас там, за воротами, какие бы твари ни встали на пути… Мы один организм. Одна кровь. До самого конца. Ну же, держите строй, småsøstre! (сестрёнки)” – всё идет ровно по их старой, нерушимой традиции. Старшая протягивает руку вперед, разворачивая ладонь вверх. Младшая с улыбкой накрывает её своей ладонью. Наступает очередь блондинки. По привычке, на чистом автомате, она заносит левую руку, чтобы скрепить этот священный союз, НО ТАМ ПУСТО. Вместо тепла кожи на их сложенные вместе руки из рваной, изуродованной культи начинает густо, тяжело капать темная кровь. Мягкие капли с тихим шлепком разбиваются о чужие ладони, пачкая форму. Но никто даже не вздрагивает. Старшая не прерывает свою пафосную речь, младшая продолжает мягко улыбаться. Они обе смотрят прямо на этот кошмар и... Всё равно смеются? Их смех становится громче, звонче, превращаясь в безумный, неестественный хохот, зацикленный по кругу. От этого контраста, от их залитых кровью рук и пустых, счастливых глаз, её пробирает такой дикий, первобытный ужас, что сердце, кажется, готово разорваться прямо в груди. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. “Изелин?” – тихий, мужской голос окликает светловолосую девушку во тьме. Постепенно приходя в сознание, она разглядывает пока размытый, но знакомый силуэт. Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп режет глаза. Воздух в палате насквозь пропитан удушливым, химическим запахом хлорки, спирта и дезинфекторов. Вокруг стоит звенящая, мертвенная тишина, нарушаемая лишь мерным, механическим попискиванием аппарата ЭКГ. Белые стены, белая простыня, белая тумбочка — всё вокруг кажется выцветшим, лишенным жизни. Тем не менее, девушка с трудом фокусирует взгляд, и сердце пропускает удар. На стуле у кровати, сцепив пальцы, сидит её отец. Это до безумия странно. Этого просто не может быть. Ведь он погиб на войне, она отчетливо помнила это знание, этот застарелый комок боли в груди. Но вот он здесь: в своей поношенной, коричневой куртке, с едва заметной сединой на висках и бесконечно уставшими глазами. Он смотрит на неё с глубокой, щемящей нежностью. Отец подается вперед, его голос звучит тихо, но отчетливо, пробивая больничный шум: “Изелин...” – произносит он, и от звука собственного имени у неё бегут мурашки. “Jenta mi (девочка моя), послушай меня внимательно. Ты должна проснуться. Ничего из этого нет. Всё, что ты видишь, — нереально. Проснись, слышишь? Ты застряла.” – Он протягивает к ней руку, но не успевает коснуться. В следующее мгновение звук кардиомонитора переходит в сплошной, пронзительный ультразвуковой писк. Глаза отца резко закатываются, а по коже лица, прямо под натянутой тканью, пробегает жуткая, бешеная пульсация. Изелин не успевает даже закричать, как изнутри его черепа раздается глухой, влажный хлопок. ВЗРЫВ. Его голова разрывается на части от страшного внутреннего давления. Вместо тихой семейной сцены палатку накрывает кошмарный фонтан. Оглушительная вспышка багрового цвета — и всю стерильную, безупречно белую комнату в секунду заливает горячей, густой кровью. Кровавый дождь хлещет по кафелю, тяжелые капли с тихим шлепком пачкают белоснежные простыни, потолок и лицо застывшей от ужаса Изелин. А на стуле остается сидеть лишь безжизненное, обмякшее тело с рваными краями на месте шеи, из которой толчками продолжает хлестать темно-красная жидкость. Как бы странно это не звучало — её имя не перестало звучать в пучине тьмы и сущего кошмара. Кто-то отчаянно звал девушку, долго, настырно, непрерывно. “Изелин!” – раз. “Изелин!” – два. “Изелин!” – три. Тяжелый, удушливый кошмар наконец отпускает. Изелин резко распахивает глаза и садится на кровати, жадно ловя ртом воздух. Сердце бешено колотится о ребра, а тело бьет крупная дрожь — вся постель под ней насквозь мокрая от холодного пота, а простыни неприятно липнут к коже. В полумраке комнаты, прямо перед ней стоит знакомая, высокая, темноволосая девушка. Изелин сквозь пелену уходящего страха поймала себя на мысли, что это лицо ей уже знакомо. На нём читалось редкое для нее, едва уловимое беспокойство — прежде чем Изелин успевает что-то сказать или отпрянуть, девушка мягко, но уверенно наклоняется и прижимает прохладную тыльную сторону ладони к ее горячему лбу, проверяя температуру. Хмурые, подведенные темными тенями глаза охотницы внимательно сканируют лицо девушки. “Ну и чертовщина тебе снилась, – тихо, со своим привычным низким хриплым акцентом произносит турчанка, убирая руку, – ты так кричала во сне, что слышно было на весь жилой блок, kuzu (ягнёнок).” Изелин все еще тяжело дышала, воздух со свистом выходил из груди, а пальцы мелко дрожали, никак не желая слушаться. Заметив, как девушку снова начинает накрывать остаточной паникой, турчанка молча опустилась на край кровати, прямо перед ней. Она не стала ничего говорить — просто мягко взяла руку Изелин и положила себе на грудь, заставляя почувствовать свои ровные, глубокие вдохи. Охотница дышала подчеркнуто медленно, безмолвно показывая пример, и светловолосая, сама того не замечая, поймала этот ритм. Секунда за секундой их дыхание синхронизировалось, становясь общим и размеренным, пока ночной холод из приоткрытого окна окончательно не выветрил из головы остатки кошмара. Когда Изелин наконец полностью успокоилась, Хазаль медленно убрала руку и как бы невзначай, едва заметным жестом чуть развела ладони в стороны. Невысказанное предложение обнять висело в воздухе, но охотница на мгновение заколебалась — вдруг это лишнее? Вдруг она совсем не тактильная и такое давление только все испортит? Но додумать эту мысль Хазаль не успела. Изелин подалась вперед и крепко прижалась к ней, зажмурившись и уткнувшись носом в плечо. “Прости. Я зашла к тебе без стука.” – слегка помявшись, призналась девушка. Впрочем, осознавая масштаб ситуации, вторая знала, что толку от стука в дверь попросту не было бы. Она кивнула, словно давая сидящей рядом понять, что совсем не винит её в содеянном. “Позывной «Фейд», верно? Мне показалось, я видела тебя днём ранее,” – хрипло произнесла светловолосая, пытаясь каким-то образом разрядить обстановку. “Можно просто Хазаль, – тихо, чуть поубавив свой привычный мрачный тон, произносит она, пока Изелин пытается унять дрожь, – Ты видела меня у Линь. Она не знала, к кому обратиться с вопросом о твоих кошмарах. Я отмахнулась, сказала, что она преувеличивает. Прости за глупый вывод.” Изелин, слегка отпрянув, подозрительно косится на Хазаль. Заметив этот тяжёлый взгляд, охотница лишь спокойно выпрямляется. Одного её холодного, уверенного вида достаточно, чтобы дать понять, что она тут ни при чём. “На меня не смотри, kedi (котёнок)” – она кивком указывает куда-то мимо кровати, в самый темный и глухой угол комнаты. Девушка осторожно переводит взгляд в полумрак, и её брови удивленно ползут вверх: там, сжавшись в комок в густой тени, сидит живое порождение кошмаров Хазаль: обычно пугающая тварь из чистого страха. Вот только сейчас это существо само выглядит до полусмерти напуганным. Свернувшись в клубок, оно прикрывает пасть хвостиком, мелко дрожит и испуганно жмется к плинтусу. Хазаль достала из кармана помятую пачку и коротким кивком указала на дверь. “Хочешь?”

— [  4.20 A.M.  ] —

Коридоры базы тонули в глухой, тяжелой тишине. Изелин попыталась подняться, беспомощно всматриваясь в полумрак комнаты в поисках своей кофты, но разглядеть что-то в черных углах было невозможно. Заметив это, охотница поспешно поднялась с кровати. Её движения были лишены привычной резкости — она осторожно перехватила Изелин за локоть, помогая ей удержать равновесие, и молча накинула на её плечи свою куртку. Тяжелая кожа еще хранила тепло тела Хазаль и резко пахла табаком. На улице их встретил плотный, прохладный поток ночного ветра. Вокруг стояла глухая темень, и лишь одинокий уличный фонарь выхватывал из мрака часть пустого двора. В его тусклом желтом свете хаотично билась мелкая мошкара. Хазаль случайно опустила взгляд вниз и негромко, едва слышно усмехнулась. Изелин нахмурилась, проследила за её глазами и заметила, о боже, какой ужас, абсолютно разные носки. “Смешно тебе?” – недовольно фыркает скандинавка. “Ни капли, – Хазаль даже не подумала скрыть усмешку, продолжая разглядывать её ноги, – просто оцениваю твою боевую готовность. В таких носках враг точно умрет от эстетического шока!” – с другой стороны тихонько послышалось “Fy faen…” (ну пиздец). Фейд почувствовала, как собеседница показательно закатила глаза. Выдержав паузу, девушка выудила из пачки сигарету и протянула рядом стоящей. Следом Хазаль достала вторую для себя, чиркнула зажигалкой, на секунду выхватив из темноты резкие тени на своем лице, и глубоко затянулась. Изелин ждала, что охотница протянет ей зажигалку, но та лишь спокойно перехватила пальцами собственную, уже тлеющую сигарету. Хазаль сделала шаг вперед, сокращая и без того короткую дистанцию, мягко подвела огонек к сигарете светловолосой и кивнула, предлагая прикурить прямо так, от нее. Изелин на мгновение замерла в недоумении. Она сделала короткую затяжку и поспешно отвернулась к темноте двора, пытаясь скрыть накатившую к лицу краску, которую теперь уже нельзя было списать на холодный ветер. Изелин сделала глубокую затяжку и тут же резко, надрывно закашлялась, согнувшись пополам. Сигаретный дым обжег непривыкшее горло, вышибая слезы. Хазаль спокойно наблюдала за ней, даже не шелохнувшись, а когда кашель наконец утих, хладнокровно поинтересовалась: “Ты не куришь?” “Последний раз я курила перед тем, как отец ga meg juling (выписал пизды) в пятнадцать лет, – хрипло отозвалась Изелин, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она сделала еще один осторожный вдох, привыкая к горьковатому привкусу во рту. – А позже просто времени не было, да и обстоятельства, в общем-то, не позволяли.” Она поправила сползающую с плеч тяжелую куртку, глубже вдыхая смешанный с табачным дымом ночной воздух. Как ни странно, этот запах ей нравился. Он отчетливо напоминал об отце. Это был классический родительский феномен: курить всю жизнь, не выпускать сигарету из рук, но обещать сломать собственному ребенку челюсть, если опекун увидит в его рту хоть намек на табачный дым. Двойные стандарты в чистом виде. Сейчас, спустя годы, Изелин понимала, что это, конечно, было извращенной формой заботы и по-своему правильно. Но тогда, в пятнадцать лет, отец казался ей просто редким мудаком, который прятал за кулаками собственное бессилие. Хазаль сделала очередную затяжку, глядя куда-то сквозь Изелин, в пустую ночную темноту. Все эти разговоры про отцовское воспитание, подростковые бунты и семейные драмы были для неё чем-то из совершенно другой, параллельной жизни. Чуждой и абсолютно незнакомой. Она не помнила нормального подросткового возраста. Всю свою сознательную жизнь Хазаль провела в одержимом, выжигающем изнутри поиске пропавшего брата — среди грязных переулков Стамбула, чужих кошмаров и бесконечных зацепок, которые раз за разом вели в никуда. В какой-то момент эта паранойя дошла до предела: она была искренне уверена, что за похищением стоит Протокол, винила организацию во всех своих бедах. Каждая выкуренная тогда сигарета была не данью привычке, а единственным способом заглушить бьющий по нервам страх и вечное недоверие к миру. Изелин сделала еще одну несмелую затяжку, глядя на тлеющий огонек, и тихо произнесла: “Спасибо.” Хазаль не повернула головы, продолжая всматриваться в темноту двора, промолвила: “На мой взгляд, самое паршивое — просыпаться от плохого сна и понимать, что ты совсем одна. Когда стены давят, а в ушах стоит твой собственный крик. В такие моменты одиночество добивает окончательно. Мне это знакомо.” Охотница медленно выпустила дым через нос и стряхнула пепел на бетон. В следующую секунду в руке у девушки оказался аккуратный, пополам сложенный кусочек бумаги, а темноволосой — и след простыл. Лишь докуренная до фильтра сигарета лежала рядом, а косуха всё так же согревала плечи.

Мой номер комнаты: двадцать.

Если кошмар настигнет тебя вновь, ты знаешь, куда идти.